Lilith Smith. Разрывая время.

      Парк встретил их запахом мокрой коры и жареных каштанов. Осень здесь была обычной — только небо отливало лиловым, да редкие прохожие бросали быстрые взгляды на высокую фигуру в длинном пальто. Лилит шла, чуть сжимая прохладные пальцы Кэтрин. Её алые волосы выбивались из-под капюшона, а чёрная с серым мехом рука тонула в рукаве — но Кэтрин любила этот контраст. Там, где Лилит касалась её, кожа становилась теплее. — Любимая, ты снова сильно сжимаешь мою руку, — тихо сказала Кэтрин, не глядя на неё. Лилит промолчала. В голове всё ещё звучал голос отца — не последний, а тот, каким он говорил о войне. «Ты не бойся за тех, кто рядом. Бойся за тех, кто далеко. Рядом — успеешь прикрыть». Она не была с ним согласна. — Просто хороший день, — ответила Лилит, останавливаясь у старого дуба. — Слишком хороший. Кэтрин повернулась к ней. Стройная, светлая, умная — в её глазах сейчас не было аналитики координатора. Только мягкая усталость и что-то ещё. — После войны все дни кажутся слишком хорошими, — сказала Кэтрин. — А потом привыкаешь. И это нормально. — Нормально, — эхом отозвалась Лилит. Она почти поверила. Почти расслабилась. Даже уголки губ дрогнули в подобии улыбки — редкой, как настоящая темнота в городе, который она охраняла. А потом небо над парком дёрнулось. Не гром. Не ветер. Что-то другое — как если бы сама реальность на секунду указала девушке, что спокойной жизни пришёл конец. Птицы разом замолчали. Воздух стал густым и сладким, как перед обмороком. Кэтрин замерла первой. — Лилит… — её голос был спокоен, но эта Кэтрин уже была координатором девушки, который уже просчитывает отступление. — Там. Лилит уже смотрела туда, куда указывал подбородок Кэтрин. В конце аллеи, там, где дорожка сворачивала к фонтану, стояла фигура. Человеческая. Высокая. Слишком прямая для случайного прохожего. И от неё пахло чем-то не добрым. Пахло пеплом. Всё хорошо, пока что. Но «пока что» для Лилит только что закончилось. Парк рассыпался на мгновения. Лилит оттолкнула Кэтрин за дуб — резко, до хруста в плечевом суставе. Та не спорила. Координатор знала: сейчас её место — в укрытии, за спиной Лилит, с мобильным коммуникатором и пальцами, уже набирающими сигнал тревоги для тёти Вероники. — Беги, если скажу, — бросила Лилит, не оборачиваясь. И шагнула навстречу. Человек в мантии стоял неподвижно. Белая маска без прорезей для глаз — только нарисованная тонкая улыбка. В правой руке — старинные часы на цепочке. Секундная стрелка дёргалась, как в агонии. — Лилит Смит, я наконец нашел тебя, — голос глухой, искажённый, словно говорили через слой воды. — Мы знакомы? — Ты не знаешь меня. А я тебя — слишком хорошо. Я видел твоё будущее. Твой смех над руинами. Твои руки по локоть в крови. Лилит оскалилась. Когти с тихим звоном вышли из подушечек пальцев. — Много болтаешь для убийцы. — Я не убийца. Я — корректор. — Он щёлкнул циферблатом. — И ты — ошибка, которую исправляют задним числом. Он двинулся первым. Лилит встретила атаку — ушла влево, полоснула когтями туда, где должна быть шея. Пустота. Он исчез, а спустя миг оказался справа, и его клинок (обычная сталь, но зачарованная — Лилит почуяла холод на позвонках) распорол её пальто и кожу на предплечье. — Как... — она не договорила. Он щёлкнул часами. Стрелка дёрнулась назад на три деления. И мир остановился. Листья замерли в полёте. Кэтрин за спиной — с открытым ртом, не закончившая крик. Даже боль в рассечённой руке застыла, не успев стать острой. Только Лилит могла моргать. Только её сердце — биться, медленно, она словно попала в болото, тягучее, мерзкое, и могла ощущать все это. — Ты думаешь, дьявольская кровь даёт тебе право на время? — Человек в маске прошёл перед ней, заложив руки за спину. — Нет. Время — это валюта. А я — тот, кто платит за него. Но следующей платой будет твоя жизнь! Он коснулся её щеки холодным пальцем. — В моём будущем ты - монстр. Ты убила свою же женщину. Не сразу. Сначала любила. Потом ревновала. Потом сломалась. А когда она попыталась уйти — разорвала её на куски. Сама. Своими руками. Лилит не могла дышать. Время не двигалось. Но слёзы — слёзы почему-то текли. — Я не стану... — прошептала она. — Уже стала. — Он щёлкнул часами снова. — Просто пока не здесь. Время рвануло вперёд. Боль вернулась взрывом. Клинок уже был в её боку — он успел вонзить его, пока мир стоял на паузе. Лилит упала на колено. Кровь демоницы залила жёлтые листья. — Лилит! — крик Кэтрин прорвался наконец. — Не подходи! — рявкнула Лилит, поднимаясь. Когти впились в землю. Она посмотрела на врага сквозь красную пелену. — Ты врёшь, — сказала она. — Про будущее. — Правда не имеет значения, — ответил корректор, снова поднимая часы. — Важно то, что произошло. И твоего будущего уже не исправить. Я рассудил, и принял вердикт тебе - смерть монстру. Время треснуло. Лилит не знала, как это вышло. Секунду назад она застыла в вязкой паузе — рука занесена для удара, её ярко красная кровь капает с локтя, не достигая земли. Сердце билось раз в десять ударов часов Судьи. А потом что-то щёлкнуло внутри неё. Не часы. Не внешняя сила. Что-то сдвинуло её с места. Лилит рванулась вперёд — и время поддалось. Сопротивляясь, скрежеща, как сломанный механизм, но она двинулась. Когти вонзились в мантию Судьи. Тот дёрнулся — впервые по-настоящему удивлённый. — Невозможно, — прошептал он, глядя на треснувшее стекло часов. — Ты не можешь... — Я могу всё, что сочту нужным, — прошипела Лилит, сжимая ткань. Сквозь прореху она увидела под мантией не тело — переливающуюся рябь, как отражение в разбитом зеркале. — Потому что я ещё не сошла с ума. Я просто зла. Он рассмеялся. Коротко. — Одно другому не мешает. Он крутанул циферблат до упора — стрелки встали вертикально. Мир вокруг поплыл. Лилит почувствовала, как её отбрасывает назад, как старые раны открываются в обратном порядке. Он не просто останавливал время — он отматывал её. Краем глаза она увидела Кэтрин. Девушка лежала на земле, прижав к уху коммуникатор, но звук не шёл — время вокруг неё застыло идеально. Судья шагнул ближе. Снял маску. Под ней оказалось человеческое лицо. Усталое. Молодое. Глаза — красные от бессонницы и слёз. Ему было не больше двадцати пяти. — Ты хоть помнишь их имена? — спросил он тихо. — Всех, кого убьёшь? Лилит замерла. Не от страха — от непонимания. — Я никого... — Пока нет. — Он поднял клинок. — Но ты придёшь в мой город. Ты будешь смеяться. Ты будешь петь, пока горят кварталы. Моего брата ты разорвала руками. Голыми. Он даже не был героем. Он был аптекарем, который пытался спрятать детей. Ты тварь... Мне тошно смотреть на тебя! Голос Судьи дрогнул. — Я ждал три года, чтобы сделать эти часы. Я прошёл через сорок семь временных точек, чтобы найти эту. Не ради справедливости. Ради него. Он занёс клинок. — Ты умрёшь не как монстр. Ты умрёшь как девушка в парке. И это больше милосердия, чем ты заслужила. Лилит смотрела в его красные глаза. И вдруг поняла: он не лжёт. Он действительно видел то будущее. И действительно верит, что она — чудовище. — Я не стану тем, кого ты боишься, — сказала она тихо. — Уже стала, — ответил он. — Станешь. Он занёс клинок. Лилит не могла двинуться — время держало её. И тут небо разорвало. Лилит не успела понять, что произошло. Просто вдруг между ней и клинком оказалась чья-то спина — широкая, в чёрном дышащем плаще. И одновременно с этим Судья дёрнулся назад, потому что его руку, ту, что с часами, перехватила чья-то ладонь — тонкая, но железная, с алыми когтями. Такими же, как у Лилит. — Что... — выдохнула Лилит. Парень: высокий, волосы цвета пепла, с серой кожей и спокойными глазами молча ударил Судью ногой в грудь — так, что мантия треснула по швам. Девушка: алые волосы, собранные в жёсткий хвост, черты лица, в которых Лилит узнала свои черты лица, черты своей матери, а также черты лица Кэтрин. Девушка разжала пальцы, и часы выпали. На секунду. Судья успел подхватить их цепочкой, дёрнул — и провалился в никуда, оставив после себя только маслянистый след и запах озона. Парень выдохнул. Не обернулся. — Ушёл. — Ублюдок, — ответила девушка. Голос низкий, хрипловатый. Она посмотрела на часы на своём запястье. — Окно закрывается. Надо уходить. Лилит поднялась. Бок горел, но она не обратила внимания. Она смотрела на девушку, на её руки, на то, как та поправила воротник — точь-в-точь как Кэтрин, когда нервничает. — Вы кто? — спросила Лилит. — Никто, — отрезал парень. — Помощь, — мягче добавила девушка. — Временная. Потому что этот Судья - наш объект. Из-за дуба высунулась Кэтрин. Бледная, но с включённой головой. Она переводила взгляд с незнакомцев на Лилит и обратно. — Вы из Штаба? — спросила Кэтрин. — Но Совет не разрешает вмешиваться в пот... — Мы не из Штаба, — сказал парень. И замолчал. Лилит сделала шаг вперёд. Кровь капала на листья. Она смотрела на девушку — на её шрам над бровью. — Ты... — начала Лилит. — Он вернётся, — перебила девушка. — Судья не отступит. У него больше нет ничего, кроме мести. И он знает, что ты — не чудовище. Но ему всё равно. Потому что чудовище — теперь он сам. Парень коснулся её плеча. — Пора. Девушка задержалась на секунду. Посмотрела на Лилит — и на Кэтрин за её спиной. В её глазах что-то дрогнуло. Боль. Сожаление. И такая острая любовь, что Лилит физически замерла. — Береги её, — тихо сказала девушка. — Сильнее, чем себя. И они исчезли. Без портала, без вспышки. Просто перестали быть. В парке остались только Лилит, Кэтрин, запах крови и треснувший асфальт там, где стоял Судья. Кэтрин подошла. Взяла Лилит за руку. — Ты поняла, да? — спросила Кэтрин тихо. Лилит не ответила. Она смотрела туда, где только что стояла девушка с её скулами и Кэтрин носом. — Нет, — солгала Лилит. — Ничего я не поняла. Но её когти впились в ладонь Кэтрин так, что остались белые следы. _____ Квартира отца, ставшая для Лилит её, встретила их тишиной. Лилит помнила этот запах с детства — сухие травы, старая кожа на кресле-качалке, магия из кабинета отца. Дима, Shadow of Azazel этой Земли, не был сентиментальным. Но он был живым. И теперь даже его отсутствие пахло. Она прислонилась лбом к дверному косяку прихожей, сжимая в пальцах поручень. Кровь на пальто уже засохла, превратившись в бурую корку, смешанную с кровью девушки. — Садись, — голос Кэтрин прозвучал из кухни. Спокойный. Координаторский. Лилит знала эту интонацию — так та разговаривала с ней перед сложными операциями. — Я обработаю рану. — Она уже затягивается, — ответила Лилит, не сдвигаясь с места. — Я видела, как ты хромала. Лилит, любимая, это приказ! Лилит послушалась — не потому, что привыкла подчиняться. Просто сейчас, после всего, голос Кэтрин был единственным якорем в мире, который вдруг перестал подчиняться законам причинности. Она села на кухонный табурет — высокий, деревянный, сделанный руками Димы. Кэтрин уже доставала аптечку из шкафа над раковиной. Белая пластиковая коробка с красным крестом. — Снимай пальто. Лилит стянула прорванную ткань. Под ним оказалась чёрная водолазка, тоже порванная, пропитанная кровью на боку. Кожа под ней — иссиня-чёрная с серым мехом на предплечьях — уже стягивала края раны, но внутри ещё пульсировало что-то чужое. — Дьявольский металл, — сказала Кэтрин, наклоняясь. Её холодные пальцы осторожно коснулись краёв пореза. Дьявольский металл - единственная вещь во всей мультивселенной, что могла позволить убить дьявольского героя простым холодным оружием или пулей без должной подготовки. — Почему я не удивлена, что у всяких фриков из мультиверса есть дьявольский сплав? Кэтрин промолчала. Намочила марлю антисептиком — Лилит даже не поморщилась. Дьявольская сила давала многое: силу, скорость, регенерацию. Но не умение забывать. — Что он сказал тебе? — спросила Кэтрин, обрабатывая рану. — Когда время остановилось. Лилит смотрела в стену. Там висела фотография — Дима и Вероника, ещё молодые, ещё до войны. Дима улыбался. Редкость. Лилит была похожа на него только в моменты ярости. И, может быть, сейчас. — Что я убью тебя, — сказала она тихо. Кэтрин не вздрогнула. Не остановилась. Только марля на секунду замерла над раной, а потом продолжила движение. — Ясно, — сказала Кэтрин. — И ты поверила? — Он не врал. — Люди не врут, когда верят в свою правду. Это не одно и то же, Лилит. Лилит повернула голову. Посмотрела на Кэтрин — на её светлые волосы, выбившиеся из косы, на тонкую линию шеи, на родинку над левой ключицей. Она знала это тело лучше своего. Знала, как пахнет Кэтрин после душа, как дрожат её ресницы во сне, как она стонет, когда Лилит кусает её за плечо. Она не могла представить эти руки разорванными. Своими руками. — Он сказал, что я сойду с ума, — продолжила Лилит, глядя в сторону. — Что сначала буду любить. Потом ревновать. Потом сломаюсь. А когда ты попытаешься уйти — разорву тебя на куски. Кэтрин наложила стерильную салфетку. Прижала пластырем. — И ты думаешь, это возможно? — Я не знаю, — Лилит провела рукой по лицу. Когти уже убрались. — Я не знаю, Кэт. Тот парень... Судья. Он видел это. Не придумал. Не предсказал. Видел. Как мы смотрим друг на друга сейчас. И я не знаю... может быть, есть версии нас, которые ломаются? Кэтрин села напротив. Взяла её руки в свои — прохладные, тонкие пальцы координатора, которые быстрее любого оружия просчитывали траектории и углы. — Посмотри на меня, — сказала Кэтрин. Лилит подняла глаза. Красные, как у матери. В них отражалась Кэтрин — маленькая, светлая, невозможная. — Ты боишься будущего, которого ещё нет, — сказала Кэтрин. — Это нормально. Но ты забываешь кое-что. — Что? — Что я не уйду от тебя. Даже если ты попросишь. Лилит дёрнулась. — Не говори так. — Это правда. — Кэтрин не отпустила её рук. — Я люблю тебя, Лилит. И если есть вселенная, где ты превращаешься в чудовище — я найду способ вернуть тебя обратно. А если не смогу — я предпочту умереть от твоих рук, чем от рук кого-то другого. Тишина. На кухне тикали часы — те самые, настенные, с кукушкой, которые обе девушки резко посчитали раздражителем. — Ты психопатка, — выдохнула Лилит. — Я координатор, — поправила Кэтрин с лёгкой улыбкой. — И женщина дьявольской героини Лилит Смит. Лилит закрыла глаза. В голове всё ещё звучал голос Судьи: «Моего брата ты разорвала руками. Голыми». Она не знала этого брата. Не знала города, который горел. Не знала аптекаря, который пытался спрятать детей. Но почему-то ей было его жаль. — Та девушка, — сказала Лилит, не открывая глаз. — Которая остановила Судью. У неё были мои глаза. Мои когти. Моя манера стоять, ноги на ширине плеч, вес на левой. Но черты лица... скулы как у меня, а нос... как у тебя. Кэтрин молчала. — И тот парень, — продолжила Лилит. — Он двигался как отец. Не копировал. Просто... тот же способ исчезать из поля зрения, тот же удар ногой в грудь — резкий, без замаха. Дима так бил. Говорил, что это экономит полсекунды. — Ты думаешь, это были... — начала Кэтрин. — Я не знаю, что я думаю, — перебила Лилит. — Мультиверс странная штука, но то, как девушка смотрела на нас... На тебя, словно прощаясь. И металлическая рука у парня... Я словно ощутила боль, когда ему отрывали эту руку, хотя я не знаю его. Лилит открыла глаза. В них стояли слёзы — редкие. Она плакала не так часто, хотя её жизнь до выхода Кэтрин из комы всегда казалась сущим кошмаром, которому не давали подступаться отец и тётя. — Я не хочу стать монстром, — сказала Лилит. Голос дрогнул — один раз, на последнем слове. — Я словно только научилась быть человеком. Кэтрин встала. Обошла стол. Обняла Лилит — осторожно, не касаясь раны, прижимаясь щекой к её макушке, к рыжим волосам, пахнущим дымом и парком. — Ты не станешь, — прошептала Кэтрин. — Потому что монстры не боятся стать монстрами. А ты боишься. Значит, ты уже не они. — Это слишком просто, — сказала Лилит в её свитер. — Самое сложное всегда начинается с простого, — ответила Кэтрин. — Я знаю. Лилит всхлипнула. Один раз. И замерла. В прихожей хлопнула дверь. — Девочки, вы не закрыли дверь. — раздался голос Верóники — низкий, курящий, с хрипотцой. Лилит вытерла глаза тыльной стороной ладони — резко, будто стирая улику. Кэтрин отошла на шаг, но руку с её плеча не убрала. Вероника вошла на кухню. Высокая, худая, с тёмными кругами под глазами и вечной сигаретой за ухом. Волосы седые, но не от старости — от стресса. Она посмотрела на порванное пальто Лилит. На кровавые марли. На заплаканное лицо племянницы. — Кто? — спросила Вероника тихо. — Судья, — ответила Кэтрин. — Хочет убить Лилит за будущие преступления. Вероника положила пакет с гречкой на стол. Достала из кармана начатую пачку сигарет, открыла окно,села на подоконник и закурила. — Значит, мирного времени снова можно не ждать. Лилит посмотрела на тётю. На её усталые глаза, которые видели множество смертей после простой офисной работы. На её руки — такие же, как у Димы, с такими же шрамами. — Верóника, — сказала Лилит. — Тот мужчина в маске... он сказал, что я убила аптекаря с детьми. Что я смеялась, пока горел квартал. Он описал меня как... как... — Как чудовище? — закончила Вероника. — Лилит, слушай меня. Я знала твоего отца. Я знала, каким он был до войны, и вообще до многого, разве что в период работы с его первой командой не знала. Он тоже боялся, много боялся. Лилит покачала головой. — Он уже потерял однажды все: дом, семью, имя..., — Вероника затянулась. — Но справился. Да, его имя не помнит никто, кроме товарищей. Да, его родители погибли, так и не узнав, что они его родители, и потом он годы был одинок до встречи с Амандой и мной, и резко потерял женщину, которую считал своей судьбой. Но он не сдался, когда получил тебя, хотя очень хотел, поверь мне! Он не сломался. Она посмотрела на часы с кукушкой. Кэтрин взяла Лилит за руку. Сжала. Лилит посмотрела на их переплетённые пальцы: чёрные с серым мехом и белые, тонкие, почти прозрачные. Контраст, который она любила. Который боялась потерять. — Я выбираю, — сказала Лилит. — Сегодня. Сейчас. Не быть монстром. — А завтра? — спросила Вероника. — Завтра выберу снова. Вероника кивнула. Выкинула окурок в окно. И вдруг улыбнулась — той улыбкой, которой улыбалась только Лилит, когда думала, что никто не видит. — Тогда есть будем? — спросила она. — Или так и будем стоять, драматизировать? Кэтрин усмехнулась. Лилит выдохнула — долго, глубоко, будто выдыхала страх. — Гречку, — сказала она. — И вино. А в голове всё равно звучал голос Судьи: «Ты умрёшь не как монстр. Ты умрёшь как девушка в парке». Но рядом была Кэтрин. И тётя Вероника ставила на плиту кастрюлю. И часы с кукушкой тикали, не зная, что Лилит только что выбрала жизнь. Она остановила часы, надоели. А совсем неподалёку... За ними наблюдали два силуэта.