Птица в кипящей тьме

***

— Хильде…       Наёмник вздрагивает. Из оцепенения его вырывает хриплый шёпот чужеземца, который, как ему казалось, уже был без сознания.       Его затянутые плёнкой волчьи глаза пялились сквозь мужчину, пока губы шевелились. Он повторил неизвестное, щекочущее слух имя вновь. Ещё держался, но уже явно оставил свой некогда ясный ум позади.       Казалось, он видел кого-то подле себя. Ну, или принимал Кахару за этого «кого-то», пока тот всё ещё сидел рядом в сгорбленной позе, сжимая в начинающих синеть пальцах флакон.       Неспешные воспоминания, одно за другим, принялись мелькать перед глазами. Это было три дня назад? Да, верно, около трёх суток. Он, костёр и сидящий в венце пламени Рагнвальдр, жарящий что-то настолько сытное, что на данный момент явно показалось бы им обоим просто райской пищей. Кахаре, скучающему подле, хотелось завести с ним разговор, и как-то так он выяснил, что у чужеземца были жена и ребёнок.       «Точно», он чуть поморщил лоб, силясь воссоздать чужие слова в памяти, «Хильде — его жена…»       Да, и в настоящее время она уже мертва. Зверски убита человеком, ради которого, по случайному совпадению, оба путника оказались здесь.       Тогда Кахаре было от всего сердца жаль Рагнвальдра, но выказывать сочувствия он особо не умел. Поэтому просто молча сидел и кивал каждому услышанному слову, пока тот не закончил свой рассказ и не смолк. Что было бы верным сейчас? Может, положить руку ему на плечо? Дудки, он же сидит по ту сторону огня. Тогда наёмник просто наклонил голову вбок. Мягко, как внимающий своему хозяину кот. Он любил делать так с Селестой, когда та без умолку рассказывала ему о вещах, в которых Кахара ничерта не смыслил.       Чужеземец, тем не менее, уловил этот жест, и наклонил голову вбок в ответ. Костёр услужливо осветил его грязные, однако всё ещё невероятно красивые волосы цвета заката.       Оставшееся время они сидели в молчаливом уважении. Таком густом и мягком, что его можно было коснуться рукой, и в этом было что-то по-отчаянному сближающее. — Господи, — Кахара подтаскивает своё тело к воину с севера и опирается о его плечо, чтобы тот его точно слышал, — если тебе от этого станет легче, я — это она, я — Хильде, только держись, пожалуйста…       Неясно, на кой чёрт он сейчас говорит об этом. Ведь единственное спасение зажато в его окровавленном кулаке, и он всё ещё не решился. В очередной раз спасти себя и заиметь возможность на своих двоих дойти до тихого места — весьма привлекательная идея, в конце-концов он ведь так и не получил того, за чем пошёл в этом богом забытое место…       …но эти молочные глаза умирающего чужеземца по-прежнему были прикованы к его лицу. — Olet… rakas.       Нет, нет, чёрт возьми, нет. Нельзя просто смотреть, как он уходит. Нельзя засыпать могилу доселе живого песком.       Что бы он чувствовал, будь он на его месте?       Он бы наверняка хотел жить.       Пламенно желал бы остаться цел, и чтобы его Селеста была рядом, чтобы она гладила его вихрастые волосы и говорила о том, какой Кахара придурок, раз решил, что у него достаточно сил, дабы выжить здесь. Она может обзывать его последними словами и даже бить. В целом, это всё неважно. Он только хотел бы, чтобы кто-то был рядом, дабы спасти его и от местных кошмаров, и от себя самого. Это уже происходило с ним здесь единожды, и тогда он был всецело благодарен Рагу за его крепкую руку и отсутсвие корысти. Нет, не так. Был… буквально в шаге от того, чтобы прибиться к его груди и зарыться туда носом. Он даже успел представить, как чужая тяжёлая лапа касается его головы, как тяжёлый запах овчины касается ноздрей, и как воин бормочет ему что-то на своём далёком от этого мира языке.       Чужеземец ещё что-то говорил, но слова его окончательно утеряли смысл. Они трансформировались в слабый шелест, в неразборчивый влажный шёпот, и это был, очевидно, конец.       Боль в ране Кахары слегка притупилась.       Словно сквозь тонкую шёлковую штору, он наблюдал за тем, как его искалеченные руки, лишённые ставших ныне бесполезными перчаток, тянутся к воину, осторожно убирают со лба слипшиеся от крови, пота, грязи прядки волос и подносят к чужим губам флакон. Сложно было сосредоточиться хоть на чём-то, кроме жидкости синего цвета, которая капля за каплей попадала в покрытый трещинами и коррозией рот. — Ну давай же, — как в полубреду пробормотал наёмник, стараясь не отрывать от чужого тела взгляд, — давай!..       Сначала он решил, что это триста раз проклятое зелье не сработало.       Рагнвальдр лежал неподвижно почти тридцать секунд, прежде чем к его лицу, белому словно мел, начала приливать кровь. Несколько раз он моргнул, а затем еле слышно закашлялся и приподнялся на локтях, чтобы получше разглядеть, кто перед ним.       Молча наёмник рвётся к нему. Ближе, ещё ближе, пока не упирается наконец в меховую накидку кончиком носа. Она, вместе с его проклятущей грудью, снова в порядке. Более или менее. Пресвятой Аллл-мер, как же хорошо: он всё-таки жив.       Как же хорошо.       Он почти плачет, не понимая, что вообще происходит.       Купленная индульгенция в чужих глазах? Как странно. Может, он только что проебал свой последний шанс выбраться отсюда живым, ха-ха. Сейчас у него хватает сил лишь на то, чтобы лежать, не вставая, и слушать, как стучит чужое сердце. Плеяда облегчения накрывает Кахару тяжёлым одеялом, в каком-то смысле успокаивает, убаюкивает его, и с нею он чувствует, как мир вокруг теряет знакомые доселе очертания.       Остаётся лишь монотонно повторяющийся звук на подкорках сознания.       Возможно, это тяжёлые взмахи крыльев ангелов, которые всё-таки пришли по его душу? Или этот злосчастный полуголый капитан с «Калечащим» наперевес. Не так уж и неожиданно, что он последовал за ними сюда. Птицы… и их бесконечное хлопанье крыльев, тихое гарканье, отчего-то особенно любили эти подземелья. Вероятно потому, что это было для них пиршеством. В их общем гуле и криках он даже может разобрать пару внятных слов.       Удивительно, что им вообще доступен человеческий язык. Он-то думал, что только тот странный жрец с лицом мертвеца, которого они встретили несколькими днями ранее во внутренних залах, умеет разговаривать с более примитивными существами. Когда он, Кахара, только успел этому научиться?.. — Эй! Кахара с юга, ты слышишь меня? Voi hitto…       Да, он может его слышать. А также может чувствовать, как почва окончательно уходит из-под ног. Под спиной — нечто тёплое и такое сильное, что можно наконец закрыть глаза. Дать боли разлиться по телу, словно огромное и бекрайнее море под палящим солнцем.       Кажется, его поднимают в воздух. Или он летит самостоятельно? Словно одна из этих птиц. Враньи перья по бокам ощущаются подобно второй коже. Он летит, нет, парит горизонтально густому, что твой кисель, воздуху.       Удивительно…       Калейдоскоп ярких цветов наконец меркнет, уступая место нежной темноте.       «Меня зовут не так», отчего-то думает он. Вслух же произносит только: — Хильде — отличное имя. Мне оно чертовски нравится.