Птица в кипящей тьме

***

— Только не закрывай глаза, — шипит Кахара, — не закрывай свои чёртовы глаза, не смей, слышишь?!       Ответом ему служит тихий вздох, со свистом выходящий из пробитой насквозь груди.       Тело чужеземца такое горячее на ощупь. Раскалённый уголь. Он не продержится дольше получаса, он итак шёл дольше, чем это было возможно — сутки или двое, и в последние несколько часов его организм, изношенный и умирающий, начал отказывать окончательно. И вокруг не было ничего — совершенно, мать его, ничего, что могло бы ему помочь. Только одинокий вор с пустыми карманами.       В первые часы Кахара ещё бодрился. Он поглаживал пальцем последний корешок травы лазурного цвета, который ему свезло вырвать где-то возле поляны вечного удовольствия, и, сколь бы ни была эта мысль вероломна, подумывал сохранить его для себя и не давать его выносливому чужеземцу. Но когда тот тяжело осел среди коридоров, подвергая их обоих риску принять смерть от рук первого попавшегося чудовища, наёмнику не оставалось примерно ничего, кроме как насильно запихать Рагнвальдру в рот слабую, но всё-таки панацею. Здесь он уже даже не ожидал благодарности, просто хотел, чтобы это помогло. И корешки, кажется, действительно, сработали, вот только ненадолго. Вскоре кровотечение в груди началось с новой силой, а раздробленные кости и вовсе не мог удержать тот слабый жгут, что он соорудил для чужеземца, который к этому моменту уже едва мог идти.       «брось его»       Эта мысль кажется ему неправильной. Почти чудовищной. Сколько раз чужеземец вырывал его из рук опасности? Сколько раз прикрывал его своим метким выстрелом, чтобы Кахара успел скрыться за углом? Теперь, когда пришло время платить по счетам, удирать —это же самое малодушное дело! Чёрт, ну разумеется, наёмник отлично это знал. И всё же сжатые накрепко зубы хрустели в крошку.       «чего тебе стоит сбежать ещё раз? ты не уйдёшь с ним далеко»       Кажется, о том же самом ему пытается сказать лежащий на земле человек. Его мутные глаза-болотца серого цвета смотрят прямо на Кахару. В них нет ни злости, ни отчаяния. Только принятие происходящего.       Спустившись сюда, он был готов к любому исходу. — Раг, слушай, дружище… мы сейчас что-нибудь придумаем…       У самого наёмника тоже идёт кровь, довольно давно и долго. Рана возле поясницы от стрел балисты чертовски ноет, а грязная тряпка, которой он наспех подвязал бедро, уже насквозь сырая. Ещё немного, и он скоро сам начнёт терять сознание; вестники этого — тысячи разноцветных огоньков перед глазами, сияющих, вспыхивающих и складывающихся в пёстрый калейдоскоп. Зловещее злато старого города Богов.       По крайней мере, его дела идут лучше, чем у мужчины, который ещё какое-то время назад отлично стоял на ногах.       Коридор перед ними лишёл нычек. Ни шкафа, ни полок, ни даже захудалой треснутой урны. — Вот же блядство! Думай, Кахара, думай!..       Уже особо не разбирая, с какой целью он это делает, он говорит с собой вслух. Он — отдельно, и голос его — тоже отдельно.       Вдруг зоркий глаз наёмника подмечает небольшую насыпь камней у противоположного входа, едва виднеющуюся в обступившей их темноте. Обычно это может значить, что впереди есть проход, ведущий… определённо куда-то. Нужно всего лишь попробовать раскопать его, не имея при себе взрывчатки или факела, и глянуть, что внутри. Пустяки!       Это наивысшая стадия отчаяния. Такая, где уже давно наплевать на сохранность кожи на руках, на каменную крошку, летящую в опухшие от бессонных ночей глаза, на сорванные в кровь ногти. Оттащив обмякшее от бесполезной борьбы тело Рагнвальдра на безопасное расстояние, он гребёт — так сильно, как только позволяют мышцы, расшвыривая крупные камни и почти воя в голос, когда очередной осколок разрывает едва успевшие зажить ранки на ладонях.       Там, за неплотной стеной камней, темно. Ещё темнее, чем обступивший их зловещий мрак, но оттуда хотя бы не тянет трупами или дерьмом. Это может быть безопасным клочком земли, а может быть и очередным логовом монстра, который быстро расправится с обоими путниками. Кахара может только надеяться на свою удачу, на упёршуюся в горло «серебряную ложку».       И когда последний камень, покрытый отвратительной кровавой жижей, отброшен в сторону, он наконец-то может заглянуть внутрь.       Внутри — угол. Крохотное пространство с одним-единственным сундуком, покрытым толстым слоем пыли. Тошнота подступает к дыхательным путям, давя на лёгкие, страх мешается с азартом. Каков шанс, что его никто не открывал до них? Каков шанс, что внутри вообще скрывается хоть что-нибудь маломальски полезное? — Сейчас, — захлёбываясь в неясном ему самому приступе счастья, Кахара подползает к бреши и просовывает туда руку, нашаривая замок, — где-то у меня была погнутая шпилька, спасибо за неё, милая Селеста…       Ещё около пяти минут он, размазывая тонкие солёные струйки по грязным щекам, ковыряется в скважине. Безуспешно. Пальцы совершенно не хотят его слушаться. К тому же, видимость вновь ухудшилась: теперь всё вокруг вдобавок ещё и плывёт, заставляя наёмника крепко сомневаться в том, что все невзгоды, произошедшие с ним, реальны.       Ещё чуть-чуть — и капризный замок поддаётся, окончательно сломав при этом отмычку. Ничего, у него всё ещё есть лезвие скимитара, которым он при должной сноровке сможет вскрыть всё, что пожелает. На будущее, если им ещё встретятся такие скважины, или сундуки, или запертые двери, или…       «если, верно?»       Щёлк.       Крышка отперта.       В сундуке почти ничего, по пустым стенкам гуляет холодок с нежными облачками пыли. Кахара силится увидеть, что лежит на дне, и сердце его вдруг пропускает удар, а то и добрые два. У вещицы стеклянные бока, при одном взгляде на оную приятная волна спокойствия пробегает по обожжённым болью местам, слегка смягчая её. Это флакон, и он наполовину полон спасительной синей жидкости, которую наёмнику уже доводилось встречать в стенах этих подземелий.       Он помнил, как тяжёлая и крепкая рука прижимала к его губам стенки похожего флакона. «Juo se!», раздался вдруг чужой голос, и Кахара послушно припал к прутьям своей клети, где томился уже, казалось, бесконечное время. Он, в лучших традициях чужого гостеприимства, пил до дна. Северный язык царапал его слух словно нож по камню, но даже дурак бы понял — этот рыжеволосый варвар (и по совместительству его спаситель) хотел, чтобы он это выпил. Он хотел помочь, а не отравить.       Вот и сейчас знакомое мерцание вызвало почти ощутимый спазм в желудке, едва только флакон оказался в его руках. Весь организм Кахары буквально молил о том, чтобы голубоватая вода хлынула в горло, исцеляя любые раны и заставляя каждую клеточку тела почувствовать себя лучше. К этому примешивался ещё и адский страх, что Кахара сейчас вот-вот отключится и больше никогда не откроет глаз, и ещё… нечто вокруг него, кажется, началось меняться. Что-то было не так.       Словно затравленный кролик, наёмник оборачивается назад. Там, чуть поодаль, всё ещё лежит чужеземец. Его грудь, которая ещё ранее вздымалась, издавая самые кошмарные в его жизни звуки, теперь находится в относительном покое. И покой этот, очевидно, тоже чертовски страшен. Он может означать какую угодно херню.       И даже смерть.       «чтобы встать на ноги, ему не хватит этого жалкого количества, которое есть здесь»       Осознание червоточит где-то под рёбрами. Наёмник облизывает натянутую струнку губ, вновь утыкаясь взглядом в дыру среди камней и нервно перебирая в пальцах стекло флакона. Затем он подползает ближе к лежачему.       Нужно хотя бы взглянуть в его лицо.       Глаза у Рагнвальдра были почти полностью закрыты, рот слегка расслаблен, крохотные струйки крови расписали подбородок алыми побегами. Лишь тонкая линия серовато-молочного цвета над ресницами даёт понять: он жив. Он всё ещё здесь. Чертовски вынослив, север и правда воспитывает и закаляет лучших, мать его, мужчин.       Только сейчас Кахара понимает, что именно изменилось.       Оглушительная тишина. Она давила ему на виски.       Дыхания же чужеземца, которое слабым эхом отдавалось в бесконечных запутанных пещерах, больше не было слышно.