С плотно открытыми глазами

***

Холод Малфой-Мэнора изменился. Раньше это была сырая, мертвенная стужа подземелий, пахнущая известняком и страхом. Теперь, когда Волан-де-Морт окончательно перенес сюда свою резиденцию, замок дышал тяжелым, густым теплом оранжереи, в которой выращивают ядовитые тропические цветы. Воздух был пропитан ароматом сжигаемой смолы агарового дерева, горького миндаля и едва уловимым, металлическим привкусом магии крови. Гарри Поттер сидел на широком подоконнике в восточном крыле поместья. На нем была лишь нежная туника, никаких оков. На его запястьях не было следов от кандалов, но магия, окутывающая его, была прочнее любого гоблинского металла. Пять лет назад в Запретном лесу заклинание не выжгло его душу. Осколок, застрявший в его шраме с младенчества, не погиб — он разросся, пустил корни, переплелся с его собственной душой, как два дерева, выросших из одного корня в тесной расщелине. Волан-де-Морт не стал уничтожать врага, когда понял, чем стал Мальчик-Который-Выжил. Он присвоил его, как присваивают самую редкую, самую опасную реликвию в мире. Гарри смотрел на свои руки. Пальцы оставались прежними, но ногти приобрели странный, чуть перламутровый отлив — следствие постоянного присутствия чужой, избыточной силы в теле. Он помнил все: Рона, Гермиону, крики на астрономической башне, запах скошенной травы у Норы. Воля не покинула его — она превратилась в сжатую пружину, запертую внутри идеальной, золотой клетки. Дверь зала отворилась без звука. Пожиратели Смерти никогда не имели права входить сюда без позволения, но для него дверей не существовало. Волан-де-Морт вошел медленно, шурша полами мантии из тяжелого черного бархата, подбитого серебряной парчой. Его облик больше не пугал детским уродством. Победа и стабилизация души через симбиоз с Поттером вернули ему хищную, аристократичную строгость лица Тома Реддла, но лишенную человеческой теплоты. Кожа казалась прозрачным фарфором, сквозь который угадывалось движение темной, пульсирующей силы. Рубиновые глаза горели ровным, глубоким светом. Он подошел к подоконнику, не произнося ни слова. Гарри не поднялся. Он лишь повернул голову, встретив этот взгляд со спокойным, почти усталым вызовом. — Ты снова не прикоснулся к ужину, Гарри, — голос Темного Лорда прозвучал мягко, почти бархатно, но в этой мягкости таилась угроза обвала. — Твои домовики слишком усердствуют с приправами, Том. Там слишком много сырой магии. Меня от нее тошнит, — спокойно ответил Гарри, намеренно используя старое имя, которое заставляло всю Британию содрогаться. Здесь, наедине, оно было их общим секретом. Волан-де-Морт улыбнулся — одними углами бледных губ. Он протянул длинную руку, его пальцы, увенчанные острыми ногтями, коснулись подбородка Гарри, заставляя того приподнять лицо. Гарри дернулся, но хватка была железной. Не причиняющей боли, но абсолютно непреодолимой. — Ты капризничаешь, как пойманный сокол. Но сокол не может жить без своего хозяина, когда его крылья подрезаны. Ты чувствуешь это? — Палец Лорда переместился выше, очерчивая шрам на лбу. Под кожей Гарри вспыхнуло ровное, изумрудное сияние. В ту же секунду в груди Волан-де-Морта отозвался тяжелый, синхронный удар сердца. Их связь больше не была каналом для трансляции боли. Это была общая кровеносная система их душ. Гарри ненавидел это ощущение, но его собственная магия предательски ластилась к источнику, требуя подзарядки, как замерзающий тянется к костру. — Ты одержим этой игрушкой, — тихо сказал Гарри, глядя прямо в рубиновые бездны. — Ты победил весь мир, но тратишь часы на то, чтобы смотреть, как я сижу у окна. Это ли величие, о котором ты мечтал в приюте? Глаза Волан-де-Морта сузились, в них на мгновение плеснулось опасное, багровое пламя. Но он не ударил. Он никогда не поднимал на Гарри руку и не применял к нему Круциатус — магия крестража отразила бы любую боль обратно на создателя. Но дело было не только в этом. Это была чистая, извращенная ментальная фиксация. Лорд не мог дышать спокойно, если не знал, где находится его «золотой сосуд». — Ты не игрушка, Гарри. Ты — половина моего бессмертия. Самая прекрасная его часть, сохранившая то, чего я сам лишился — твою нелепую, упрямую, чистую душу. Именно поэтому ты будешь сидеть здесь. Рядом со мной. И сегодня вечером ты увидишь, как низко падет твоя хваленая аристократия перед лицом истинного таинства.