Немного от твоего сердца

В баре накурено и людно, хотя уже почти час ночи. Гисиленса сидит у стойки, в самом углу, перед ней три пустых стакана — виски, потом ещё виски, потом что-то сладкое и липкое, заказанное только чтобы перебить вкус. Она не помнит, как заказывала третье. Или четвёртое. Сколько вообще стаканов она заказала до этого момента? Бар называется как-то по-дурацки — название на неоне горело когда-то, но сейчас половина букв не работает, и получается что-то несуразное, бессмысленное, даже смешное. Телефон мертвым грузом лежит в кармане пальто — экран не загорается уже часа два. Интересно, звонила ли Керидра? — Чёрт, — шепчет она. За стойкой девушка — Стелла, написано на бейдже, — смотрит на нее с той особенной смесью вежливости и настороженности, какую бармены приберегают для посетителей, которые слишком долго сидят и слишком быстро пьют. Гисиленса ловит этот взгляд и отворачивается к зеркальной стене. В отражении — она сама: волосы растрепались, под глазами размазалась тушь, губы искусанные. Красивая, говорит ей зеркало. Все говорят ей, что она красивая, Керидра говорит, что у нее «лицо, которое художникам хочется писать» — Керидра говорит много чего. Керидра сегодня вообще много говорила — слишком много, — или Гисиленса просто слышала не то, что нужно. Из-за чего они поругались? Гисиленса смотрит на блики, пляшущие на поверхности, и пытается вспомнить, с чего все началось. Слово, брошенное ею в ответ на что-то, что Керидра сказала — что именно? Воспоминания ускользают, размываются, как акварель под струей воды, и она делает большой глоток, чувствуя, как обжигает горло. Хорошо. Плохо. Она вообще перестала что-либо понимать где-то между ты не слышишь меня и делай что хочешь, ты все равно никогда не-. Договорить Керидра не успела — Гисиленса ушла первой, хлопнула дверью, как в шесть лет, как в двенадцать, как всегда, когда правда оказывается слишком острой, чтобы проглотить ее целиком — Керидра не стала останавливать ее, — и вот она здесь. Может, до этого была еще где-то. Какая разница. Справа, через два стула, сидят парни, она краем глаза замечает, что они смотрят в ее сторону, и один, в кепке козырьком назад, что-то шепчет другому. Неужели опять? До этого к ней подходили уже дважды. Сначала один — светлые волосы, открытая улыбка, что-то про то, что «такой девушке не место одной в таком месте бла-бла-бла» — она помотала головой, даже не поднимая глаз. Потом второй — постарше, увереннее, — положил руку на стойку слишком близко к ее локтю. Она посмотрела на эту руку, потом на его лицо, и он убрал ладонь сам без слов. Третий парень встает, подходит, опирается о стойку слишком близко, его джинсовая куртка пахнет дешевым одеколоном и перегаром. Получается, третий? Она уже не уверена, что умеет считать. — Скучаешь, красавица? Гисиленса смотрит на него взглядом, который мог бы заморозить воду. — Отвали. — Чего такая колючая? Можно твой номерок? Или давай я тебе сначала выпить куплю? Что будешь? Барменша поглядывает на них, но Гисиленса не беспокоится, что он сможет что-то сделать. Такие, как он, крутые только на словах. — У меня нет номера. И я не собираюсь с тобой разговаривать. Иди. Он не сразу отваливает — еще что-то говорит: «девушке не стоит пить одной», что «они могли бы с другом составить компанию» и так далее. Она молчит, просто смотрит сквозь него, и в конце концов он сдается. Друг хлопает его по плечу, ухмыляясь. Гисиленсе плевать. Ей не нужен этот парень. Ей вообще никто не нужен, кроме Керидры. Барменша появляется перед ней и опирается ладонями о стойку. — Еще? Гисиленса кивает, потом смотрит на бокал, в котором плещется на донышке. — Да. Нет. Подожди. Бар гудит уютным вечерним шумом. За соседним столиком компания празднует что-то —девушка в красном платье смеется, запрокинув голову, парень рядом ловит ее за талию. Гисиленса отворачивается, снова утыкаясь в свое отражение. В горле вдруг поднимается горячая волна, и она понимает: еще один глоток — и ее вывернет. Вставать не хочется. Вообще ничего не хочется, кроме одного: чтобы Керидра оказалась здесь, напротив, и смотрела на нее этим своим взглядом. Гисиленса закрывает глаза и почти чувствует пальцы на своей щеке. Открывает. Никого. — Я в туалет, — говорит она Стелле, словно та ждет отчета. В туалете тусклая подсветка, красные стены и пахнет дешевым освежителем. Она упирается руками в раковину — выглядит как мать в те дни, когда приходила поздно и долго не могла попасть ключом в замочную скважину. — Ну и дура, — шепчет она своему отражению. — Дура, дура, дура. Тушь течет — она набирает воды в ладони, умывает лицо. Снова смотрит — мокрые ресницы слиплись, кожа бледная, под глазами синева. Дышит ртом, потому что нос заложило то ли от слез, то ли от алкоголя. Выпрямляется, промокает лицо бумажным полотенцем. Комкает его, кидает мимо урны. — Нормально, — говорит она сама себе в тишине. — Все нормально. Стелла смотрит выжидающе, когда она возвращается на место. — Может, хватит? — Я заплачу, — глухо отвечает Гисиленса. — Эй, я не про деньги. Она молча ведет пальцем по влажному кольцу, оставленному бокалом. Стирает. Рисует новое. — Телефон надо зарядить, — говорит она вдруг. — У тебя есть зарядка? — Какая модель? — Не помню. Просто дай позвонить. Стелла колеблется секунду, потом достает из кармана телефон. — Только быстро. Пальцы не слушаются. Она трижды промахивается мимо цифр, набирает заново единственный номер, который знает наизусть, ведь он впечатан в подкорку, выжжен на внутренней стороне век. Гудок. Еще один. В груди что-то обрывается и падает в липкую темноту. Ей страшно, так страшно. вдруг та не возьмёт, вдруг обиделась так, что не хочет слышать, вдруг вообще удалила её из своей жизни. Это смешно, конечно, они просто поссорились. Кто из друзей не ссорится? — Алло? — звучит хрипло и настороженно. Гисиленса мгновенно трезвеет — ровно настолько, чтобы осознать, насколько она пьяна. — Кери, — выдыхает она, и вдруг слёзы подступают к горлу, забивают его, мешают говорить. — Ты обиделась на меня? Пауза. — Где ты? Ты пьяна? — Да. Немного. Нет, много, — она запинается, слова путаются, рассыпаются, и их нужно собирать по одному, как бисер с рассыпавшейся нитки. — Кери, я дура, я знаю, я наговорила тебе… я не хотела. Ты обиделась? Скажи, ты обиделась на меня? — Гисиленса, — перебивает Керидра, — где ты? Я тебя обыскалась! — В баре, — она пытается вспомнить название, но мозг выдаёт только цвет неоновой вывески — синий. — Синий свет. Не помню. Тут на углу… чего-то. Я не знаю, Кери, ты не обижаешься? Правда? Ты молчишь, ты всегда молчишь, а я не знаю, что ты думаешь… Я дура, да? Я все испортила, я не хотела, я просто… Она замолкает, потому что в горле встает ком, горячий и плотный. — Ты не дура, — говорит Керидра устало, но мягко. Она слышит в трубке шорох, какой-то приглушенный стук. — Оставайся на месте, никуда не уходи. Поняла? Не разговаривай ни с кем. — Ты приедешь? — с надеждой спрашивает Гисиленса. — Да. — Правда? Не бросишь меня здесь? — Не брошу. Дай трубку бармену. Гисиленса послушно протягивает телефон Стелле, они о чем-то говорят, Стелла, кажется, даже называет адрес. А, ну да, как же Керидра заберет ее, не зная адреса — какая же она глупая! — Подруга едет? — спрашивает Стелла с ноткой веселья, сбрасывая вызов и пряча телефон. — Лучшая, — выдыхает Гисиленса и кладет голову на стойку. — Воду будешь? — Нет. Да. — Так нет или да? Она прижимает ладони к стойке, смотрит на свои пальцы — они дрожат, или это ей кажется. Всё кажется. Кто-то громко смеётся, девушка за соседним опрокидывает бокал и извиняется. Гисиленса наблюдает за этим с отстранённым интересом — словно смотрит кино. В кино всё не по-настоящему, и эта ссора, наверное, тоже не по-настоящему, она же не могла всерьёз разозлить Керидру. Керидра злится только на дураков и на врагов, а она не враг, она- Она кто? Керидра смеется, поправляет на ней шарф, берет за руку — так было вчера, а сегодня они не разговаривают. Точнее, разговаривают — вот же, по телефону — но не так, как ей хочется, как нужно. Она пытается вспомнить, сколько выпила. Виски, виски, потом коктейль с зонтиком, зачем-то текилу — кто-то угостил, она не помнит, кто. Что там было еще? Это страшно — провалы в памяти, как у матери. Мать тоже начинала с «по чуть-чуть», с «по поводу», а потом поводом становилась каждая пятница, каждый плохой день, каждый хороший день. Гисиленса обещала себе, что не будет как мать, и вот — сидит в баре, еле ворочает языком. Ах, точно. С матерью она тоже сегодня поссорилась. Кажется, она поссорилась сегодня со всем миром, и весь мир ненавидит ее теперь. Поделом ей. Время тянется странно — скачет и замирает, скачет и замирает. Гисиленса смотрит на часы над дверями — стрелки не двигаются. — Они сломались. — Кто? — спрашивает Стелла, но она не отвечает. В баре играет что-то джазовое, парни все еще поглядывают в ее сторону, и она готова разбить стакан о голову каждому, кроме Керидры, кто сейчас осмелится к ней подойти. Через пятнадцать минут — или через полчаса, или через час, или через вечность — дверь открывается, впуская прохладный ночной воздух, и на пороге появляется Керидра. Гисиленса резко выпрямляется, сердце пропускает удар, потом нагоняет, колотится где-то в горле. Керидра в чёрном пальто, волосы собраны наспех, под глазами тени — она спала, или не спала, или её разбудил этот дурацкий звонок. Она окидывает взглядом зал, находит ее мгновенно — будто радар, настроенный на одну-единственную частоту, — и подходит быстрыми, уверенными шагами. Гисиленса встаёт, и ноги подкашиваются. Она хватается за стойку, потом за спинку стула, потом уже не важно — Керидра подхватывает её под локоть, придерживая, и она повисает на ней, вцепившись в ее пальто, уткнувшись лицом в шею. От нее пахнет дымом и мятной жвачкой — опять курила. Может, пока ехала? Нервничала? Злилась? — Ты приехала, — бормочет она куда-то в воротник. — Ты приехала… — Я же сказала, — рука Керидры ложится ей на спину, гладит между лопаток — успокаивающе, как гладят напуганных детей. — Что с телефоном? Я тебе звонила раз миллион. — Разрядился, — Гисиленса прижимается сильнее — ей кажется, что Керидра исчезнет, если отпустить. — Ты на меня не обиделась? Не бросишь меня? Ты меня не ненавидишь, Кери? Керидра вздыхает — коротко, почти беззвучно. — Не говори ерунды. — Это не ерунда! Ты устала от меня, я все время спорю, не слушаю… на самом деле я всегда тебя слушаю, я только тебя и слушаю, Кери, ты меня не бросишь? Скажи, что не бросишь. Я без тебя… — она всхлипывает совершенно позорно. — Я без тебя не смогу. Я умру без тебя. Только не ты, кто угодно, только не ты. Ты же меня не ненавидишь? Скажи, что нет. Скажи! — Я тебя не ненавижу. — Честно? — Честно. Гисиленса снова утыкается ей в плечо, обнимает крепко. — Ты думаешь, я шучу? Я не шучу. Ты — всё, что у меня есть. Ты, Аглая, Цифер, ребята, но ты — больше всего. Ты — вообще всё. Если ты уйдешь — я умру, я обещаю. — Ты пьяна, — говорит Керидра, и в голосе — нежная усталость. — Ты не умрешь, и я никуда не ухожу. Перестань. — Обещаешь? — снова, словно заводная игрушка, требует ответа Гисиленса. — Да. — Правда-правда? — Правда. Гисиленса затихает. Керидра расплачивается со Стеллой, и Гисиленса смутно удивляется, откуда она знает, сколько она должна. Потом вспоминает: Керидра всегда все знает. — Поехали домой. — Не хочу домой. Хочу с тобой. — Ко мне, значит. Гисиленса кивает. Потом еще раз — чтобы все точно поняли. Керидра осторожно отстраняет ее, придерживая за плечи, смотрит в лицо. Затем подносит ладонь к ее щеке, стирает большим пальцем мокрый след от слезы, убирает за ухо влажную прядь волос. — Идти можешь? — Да. Наверное. Помогает надеть плащ, застегивает пуговицы, потому что пальцы Гисиленсы отказываются слушаться. Гисиленса вешается на нее, позволяя вести себя к выходу, на пороге оборачивается, ловит взгляд Стеллы — та смотрит с любопытством и весельем. — Спасибо. Стелла кивает. — Береги себя. Ночной холодный воздух бьет в лицо, и она жмурится, делая глубокий вдох. Машина стоит прямо у входа, припаркованная кое-как — Керидра никогда так не паркуется, значит, очень спешила. — Я не хотела с тобой ссориться. Я просто иногда думаю, что ты заслуживаешь кого-то лучше. Ты всегда так много делаешь, а я ничего не могу тебе дать… — Перестань. — И еще я думаю, что если ты однажды поймешь, как сильно я… — она осекается, вовремя прикусив язык. — Как сильно ты что? — Ничего. Я очень устала. — Знаю. Керидра открывает пассажирскую дверь, прижимает ладонь к макушке, чтобы Гисиленса не ударилась о крышу, и та послушно опускается на сиденье. — Пристегнись. Она тянется к ремню, возится, не попадая. Керидра вздыхает, перегибается через нее и тянет ремень. Ее волосы касаются щеки Гисиленсы, и та замирает, боясь дышать. — Спасибо. — Не за что. Щелчок. Хочется схватить ее за шею, оставить так навсегда. Керидра обходит машину, садится за руль, заводит двигатель. Несколько секунд сидит неподвижно, глядя прямо перед собой. — Ты меня простила? — Да. — Правда? И ты меня любишь? Пауза. — Я не стала бы ехать в час ночи через полгорода за человеком, которого не люблю. Машина плывет сквозь ночь, и Гисиленса чувствует, как алкоголь медленно отпускает хватку, уступая место тяжелой, теплой усталости. Завтра будет стыдно, но здесь и сейчас ей почти хорошо. Она откидывается на спинку, закрывает глаза и чувствует, как теплая рука на секунду ложится поверх ее руки. — Спи, — тихо говорит Керидра. — Я разбужу, когда приедем. Она засыпает под мерный шорох шин и тихое, едва слышное дыхание рядом, и не знает, что та смотрит на нее, когда машина стоит на светофоре, и взгляд этот — темный, долгий, — совершенно не тот, каким смотрят на лучшую подругу. Но она не знает, потому что мирно спит. Мерседес въезжает в распахнутые ворота, и гравий тихо хрустит под шинами. Гисиленса знает этот звук наизусть — столько раз она слышала его, возвращаясь с Керидрой из кино, из кафе, из откуда угодно, — сейчас звук плывет, растягивается, как пластинка на неправильной скорости, и она трет глаза, пытаясь сфокусироваться на фасаде особняка — темные окна, строгие линии, ни одного лишнего огня. — Приехали, — говорит Керидра и глушит мотор. Она пытается расстегнуть ремень безопасности, но пальцы скользят по застежке и никак не могут зацепиться. Керидра выдыхает что-то похожее на смешок. — Дай, — тянется через нее, и Гелектра вновь замирает, не дыша. — Можно выходить? — А у тебя есть выбор? Керидра протягивает руку, Гисиленса смотрит на эти пальцы — длинные, с аккуратным маникюром, без колец, — и думает: если я сейчас ее отпущу, я упаду во всех смыслах. Она вцепляется в ладонь, выбирается наружу, и ноги тут же подкашиваются, потому что земля почему-то стала мягкой и зыбкой. — Осторожно! Керидра перехватывает ее за талию, прижимает к себе. Гисиленса чувствует тепло даже сквозь ткань. — Я могу идти, — бормочет она в чужое плечо, даже не пытаясь отстраниться. — Ага, я вижу. Они идут медленно, Керидра ведет ее, почти несет, и это унизительно и прекрасно одновременно. Хочется провалиться сквозь землю. Хочется, чтобы этот путь длился вечность. — Отец спит. Не шуми. — Я не… Я просто разговариваю. Имею право! — Имей, имей, но тише. Ключ поворачивается в замке с мягким, почти неслышным щелчком, и дверь открывается, впуская их в темную прихожую. — Сними обувь, следы остаются. Гисиленса наклоняется, пытается расстегнуть молнию на ботинке, но мир накреняется, и она едва не летит носом в пол. Керидра подхватывает ее за капюшон, тянет обратно. — Боже. Сядь. Она буквально опускает ее на банкетку в прихожей, сама присаживается на корточки, расстегивает молнию, стягивает ботинок. Потом второй. Она вряд ли вкладывает какой-либо смысл в эти быстрые действия, но ощущается все так интимно, что у Гисиленсы перехватывает дыхание. — Я сама могла, — шепчет она, получая в ответ лишь скептическое «да-да». — Возьми меня за руку! Керидра не спрашивает зачем. Они крадутся по коридору, как воры, и Гисиленса давит смешок — ну правда, смешно же, они же ничего плохого не делают, почему надо красться? — Ты такая теплая, — бормочет она. — Почему у тебя руки теплые, а у меня нет? — У тебя плохое кровообращение. — А у тебя хорошее? — У меня все хорошее. Гисиленса фыркает. — Скромность — не твоя сильная сторона. — Я знаю. Каждая ступенька лестницы норовит выскользнуть из-под ног, но Керидра держит так крепко, что почти больно. — Я сама могу! — Молчи. — Тшшш… Мы мыши. Тихие как мыши… Кери, а твой отец точно спит? Может, он сидит в кабинете и пьет виски? — Он спит. И он не пьет виски. — А что он пьет? — Коньяк. Гисиленса задумывается над этой информацией с серьезностью, которой она совершенно не заслуживает. — Коньяк — это почти виски. — Сосредоточься на лестнице. — Я сосредоточена. Я очень сосредоточена. Я вообще самая сосредоточенная в мире. Она чудом не падает еще дважды, прерываясь на пьяное хихиканье, прежде чем они добираются до спальни Керидры. Щелкает выключатель, и Гисиленса жмурится. — Пойди умойся, я пока найду тебе одежду. Это никогда не было проблемой, ведь Гисиленса ночует здесь довольно часто, и у нее даже есть своя собственная пижама. Почему-то сейчас эта информация кажется ей безумно волнующей — настолько, что щеки горят, поэтому в ванную она почти сбегает. Пускает воду: холодная, горячая, снова холодная — плещет в лицо, трет щеки. Долго чистит зубы, едва не заснув над раковиной. На душ сил уже не хватает. Смотрит на свое отражение — глаза красные, щеки пятнистые. Красивая, говорит ей зеркало, но сегодня оно врет. — Ты идиотка, — шепчет она отражению. — Полная. Отражение согласно кивает. Когда она выходит, Керидра, уже переодевшаяся, сидит на краю кровати в шелковой пижаме — темно-синей, с тонкой белой окантовкой, — и листает что-то в телефоне. Поднимает взгляд. — Переоденься, вон твоя пижама. — Ты меня разденешь? — Сама раздевайся. Гисиленса случайно дергает себя за волосы, пока стягивает свитер через голову, вскрикивает от боли. Отбрасывает куда-то в сторону, туда же летит и юбка. Она чувствует на себе пристальный взгляд — как и всегда. — Ненавижу пуговицы, — сообщает она миру. — Ложись. — А ты? — Ложись, я сказала. Гисиленса послушно забирается под одеяло. Простыни холодные, и она поджимает ноги, сворачиваясь в клубок. Смотрит, как Керидра ставит телефоны — и ее тоже, когда только успела достать — на зарядку, как гасит верхний свет, оставляя только маленький бра у изголовья. Матрас прогибается под тяжестью тела. — Кери. — М? — Ты правда на меня не обижаешься? Вздох. — Я же сказала. — Но ты молчишь, ты всегда молчишь, когда обижаешься, или когда злишься, или когда думаешь о чем-то плохом. Ты не думаешь обо мне плохо? — Я думаю, что ты пьяна и тебе надо поспать. — Я не хочу спать. Хочу, чтобы ты знала, что я не хотела с тобой ссориться. Я просто… Она замолкает. — Я просто тебя люблю, — шепчет она в подушку, в темноту. — Очень. Веришь? Керидра не отвечает. Или отвечает — ее молчание полно смысла, как всегда, и Гисиленса обычно умеет его расшифровывать, но не сейчас, не в этом состоянии. Чужая рука накрывает ее ладонь. Хочется переплести пальцы, прижать к щеке, поцеловать каждый сустав, но она на не делает ничего их этого. — Не бросай меня, — просит снова. — Пожалуйста. Я знаю, я достала, я знаю, я проблемная, я знаю, со мной сложно, но я без тебя не могу, я пробовала. Не получается. — Я не собираюсь тебя бросать. — Честно? — Честно-честно. — И не ненавидишь? — Не ненавижу. — Точно не врешь? Ты умеешь говорить неправду, когда надо. У тебя лицо не меняется. — Гисиленса, титанов ради… Я тебе не вру. — Никогда? Пауза. В темноте слышно, как Керидра вздыхает. — Точно не сейчас. Гисиленса поворачивается на бок, смотрит на нее в полумраке — красивая, какая же красивая. — Ты меня не поцелуешь? — выдыхает она и тут же чувствует, как внутри что-то обрывается. Глупо. Глупо, глупо, глупо. Зачем она это сказала? Зачем? — Нет! — выпаливает она, резко садясь в кровати. — Нет, не надо. Не отвечай. Я не то хотела сказать. Боже. Она зажимает рот ладонью, раскачивается вперед-назад. — Нет, не целуй, я пахну, я пьяная, тебе будет противно. Не надо. Я не хочу, чтобы тебе было противно. Замолкает. Потом добавляет совсем тихо: — Только если чуть-чуть. Нет, не надо. Я сама не знаю, что говорю. Я просто хотела… нет, неважно. Забудь. Она снова ложится, натягивает одеяло до самого носа и сворачивается калачиком, спиной к Керидре. Внутри все дрожит мелкой противной дрожью. Глупая, жалкая. — Гиси, — голос Керидры звучит мягче, чем она ожидала. Шелест ткани. Гисиленса чувствует, как Керидра приподнимается на локте, как склоняется над ней. — Повернись. Она не двигается. Если она повернется, придется смотреть ей в глаза. — Гисиленса. Она медленно, очень медленно переворачивается на спину. Глаза Керидры темные и глубокие, как озера — она переводит взгляд вниз, смотрит куда-то в район ключиц, в вырез пижамы, на тонкую серебряную цепочку. Думает: о, нет, тут ключицы, тут грудь недалеко, так еще хуже. — Глупая, — шепчет Керидра. — Посмотри на меня. И целует ее. Это легкий, быстрый поцелуй — губы к губам без продолжения, Гисиленса не успевает даже закрыть глаза, а Керидра уже отстраняется. Этого недостаточно, недостаточно, этого слишком мало — она не думает, пока обвивает руками шею Керидры и тянет ее вниз, почти роняя на себя, целует глубоко и жадно, с языком, с болью и любовью, что копилась годами; как снилось в тех самых снах, от которых она просыпалась с влагой меж бедер и скомканной простыней — со всем отчаянием, на которое способна. И Керидра отвечает — сначала замирает, будто не веря, потом ее пальцы вплетаются в волосы Гисиленсы, притягивая ближе, губы раскрываются навстречу, язык касается языка, и тишину между ними заполняют влажные звуки, от которых Гисиленсу трясет. А потом Керидра отстраняется — мягко, но решительно. — Гиси, — выдыхает она куда-то в щеку. — Хватит. Подожди. — Ох, — бормочет Гисиленса в ответ. — Прости. Я не знаю, что на меня нашло. Теперь ты точно меня ненавидишь. — Гисиленса. —Я просто пьяная, я не соображаю, я завтра даже не вспомню, честно-честно, ты не подумай ничего… — Гисиленса! Керидра смотрит на нее сверху вниз со смесью нежности и легкого раздражения. Что-то еще таится в ее глазах — она не решается думать об этом. — Ты меня достала, — говорит она, медленно и четко выговаривая каждое слово. — Я тебя не ненавижу, никогда в жизни не ненавидела и никогда не буду. Успокойся и усни ты уже наконец! Третий час ночи! Она опускается обратно на подушку, поворачивается на спину и закрывает глаза. Гисиленса лежит рядом, не дыша и боится пошевелиться — вдруг Керидра разозлится, встанет и уйдет в гостевую комнату, или на кухню, или куда-то еще, где нет ее. — Значит, не ненавидишь. — Если я еще раз услышу слово «ненавидишь», я тебя подушкой удушу. Гисиленса молчит минуту. Две. — Кери? — Ну что еще? — Можно я возьму тебя за руку? Вздох — длинный и обреченный. — Можно. Их пальцы переплетаются под одеялом. Ладонь Керидры сухая и теплая — Гисиленса знает как свою. — Керидра? — Да что ж такое… Ну? — Ты самая лучшая. Ты знаешь? — Знаю. — И я тебя люблю. Очень-очень. Пальцы сжимаются крепче. — Я тоже тебя люблю. — Очень-очень? — Еще сильнее. А теперь ты уже уснешь? Гисиленса хихикает и целует ее руку. — Как пожелает моя госпожа. Гисиленса стонет, не открывая глаз, и пытается натянуть одеяло на голову. Голова раскалывается, язык распух и прилип к небу — все внутри пульсирует, долбит, тянет и сжимает. Во рту пустыня Сахара, и какой-то злой бог решил, что это забавно. Некоторое время она лежит, прислушиваясь к тишине, осторожно приоткрывает глаза, щурится, пытаясь понять, где находится. Комната плывет в полумраке — шторы опущены неплотно, и свет пробивается полосами, рисует на полу длинные тени. У нее нет таких блэкаут-штор, да и потолок определенно не ее, но где-то она его видела! Ах да… Керидра. Спальня Керидры. Мысли текут слишком медленно. Как она здесь оказалась? Она сладко обдумывает этот вопрос, пока не приходит ответ — рваными кусками, обрывками, от которых хочется провалиться сквозь матрас, пол и землю, прямо до ядра, или что там в сердцевине планеты. Боже, она звонила Керидре, ныла и канючила, вела себя абсолютно позорно на виду у всех! Почему каждый раз, когда она выпивает — а выпивает она нечасто, справедливости ради — происходит какая-то ерунда? Она прикрывает глаза рукой — пытается, но не может, потому что рука прижата чем-то и вообще-то уже затекла, — медленно поворачивает голову и замирает, потому что неподалеку мирно спит Керидра, нагло развалившись прямо на ее руке. Керидра, которая встает в шесть даже по выходным — но при этом, судя по шторам, уже довольно светло. Какого черта происходит? Сердце колотится где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках. Ей нужно уйти прямо сейчас, пока Керидра не проснулась — вытащить руку, найти одежду и испариться, а потом они никогда не будут это обсуждать. Никогда. Она двигает рукой — чуть-чуть, еще чуть-чуть. Больно, черт возьми. Спи, спи, только не просып- Керидра открывает глаза. — Ты издеваешься? — сипло выдыхает Гисиленса. — Ты… что ты здесь делаешь? Керидра моргает — медленно, будто проверяет, не снится ли ей этот разговор. — Я здесь живу, — отвечает она спокойно. Гисиленса вздыхает. Ну конечно. — У тебя совесть нечиста. — У меня голова болит. И вообще, ты должна быть на учебе. — Одна пара, — Керидра закрывает глаза и трет переносицу. — Ее можно пропустить, я предупредила. — Ты? Пропустила пару? — Гисиленса приподнимается на локте, забыв о головной боли. — Ты, которая ходит на лекции с температурой тридцать восемь? — Я пыталась утром выбраться из постели, но кто-то вцепился в меня так, что я даже двинуться не могла. Она приоткрывает рот. Она что, все утро держала Керидру в заложниках? — Это ты мою руку прижала. — Сама виновата, нечего было ее ко мне тянуть. Керидра зевает и потягивается, пока Гисиленса убито смотрит на нее. — Я больше никогда не буду пить. — Будешь. — Не буду. — Будешь. Скоро у Аглаи день рождения. — Ну, это не считается. Который час? — Пятнадцать минут первого. Гисиленса закрывает глаза. Потом открывает снова, надеясь, что ослышалась. — Пятнадцать минут первого? — Так я и сказала, да. У нее две пары в субботу, обе — в первой половине дня. Она смотрит на потолок и чувствует, как к тошноте от похмелья добавляется тошнота от осознания собственной безответственности. — Я проспала. Я обе пары проспала… — Я отпросила тебя. Гисиленса замолкает на полуслове. — Что? — Написала Кастории, попросила передать, что ты заболела. Она сказала, что прикроет. Кастория. Точно, они сидят вместе и… Керидра знает, кто такая Кастория? Боже, да, они же виделись несколько раз, Кас ведь с ними даже ездила на шашлыки однажды. Что это с ней. — Ох… Спасибо? — Голова болит? — Ага. И тошнит немного. — Пить надо меньше. — Я знаю. Керидра хмыкает, садится на кровати и поправляет волосы. В памяти всплывает новый обрывок: ты меня не поцелуешь? Она утыкается лицом в подушку и стонет. — Я вчера несла полную чушь, ты не обращай внимания. Это алкоголь. Я вообще не помню, что говорила. — Я знаю тебя пятнадцать лет, думаешь, я не в курсе, на что ты способна в истерике с перепою? Это все не новость, новостью было бы, если бы ты вела себя адекватно, но до этого нам, видимо, еще расти и расти. Она встает с кровати, и Гисиленса, повернув голову, провожает взглядом ее спину — она подходит к окну, чуть раздвигает шторы, свет обрисовывает ее фигуру, и у Гисиленсы сжимается сердце. — Лежи, я принесу воду и таблетку. — Я сама… — Лежи. Хлопает дверь. Она переворачивается на спину, пытаясь замедлить пульс и успокоить мысли. Боже, как же болит голова… Какую еще чушь она несла? Погрустить всласть ей не дают — Керидра вскоре возвращается со стаканом воды и упаковкой обезболивающего, садится на край кровати, протягивает таблетку на ладони, потом воду. Пока Гисиленса пьет, она смотрит на свои руки, сложенные на коленях, пальцы нервно теребят край рубашки — жест, который Гисиленса видела у нее, может быть, раз десять за пятнадцать лет. — Просто для уточнения, — говорит, не поднимая глаз. — Нет, я все еще тебя не ненавижу. Смотрит — серьезно, без тени насмешки. Гисиленса облизывает враз пересохшие губы. — Ладно? — говорит она почти вопросительно. — Мы поговорим обо всем этом, но не сейчас. Я закажу еду. Что ты хочешь? — Я не голодна. Керидра смотрит на нее с легкой улыбкой, прячущейся в уголках губ. — Суп и салат? И кофе. — Не кофе. — Травяной чай. — … сойдет. Комната Гисиленсы тонет в мягких сумерках раннего вечера, последние лучи солнца, пробиваясь сквозь полупрозрачную занавеску, рисуют на стенах и потолке причудливые золотистые узоры. Она сидит на полу, прислонившись спиной к кровати, и перебирает струны гитары, извлекая тихие, разрозненные аккорды — случайные сочетания нот, обрывки возможных мелодий. В дверном проеме появляется тень — Керидра, отошедшая в ванную, замирает на пороге, молча наблюдая за ней, не говоря ни слова, пересекает комнату и опускается на край постели, прямо за спиной. Пружины кровати тихо вздыхают под ее весом. Гисиленса слабо улыбается, не оборачиваясь и не прекращая играть, но теперь из обрывков она строит цельную мелодию — нежную импровизацию для единственного слушателя. Керидра привезла ее домой, но Гисиленса не нашла в себе сил отпустить ее обратно — по крайней мере, сразу. Музыка льется легко и свободно — она ловит краем сознания рождающуюся мелодию, пытается удержать ее, развить, но мелодия ускользает, как сон после пробуждения, оставляя лишь смутное эхо и щемящее чувство потери. Она замирает, пальцы застывают над струнами. — Не останавливайся. — Я пытаюсь поймать что-то, но оно ускользает. — Не гонись, — советует Керидра лениво. — Значит, придет новое. Гисиленса снова касается струн, наигрывает простой, меланхоличный мотив, повторяя его снова и снова, варьируя, добавляя пассажи. Керидра закрывает глаза, опускаясь спиной на постель, Гисиленса наблюдает за ней украдкой, ловя часть ее отражения в зеркале, и любовь накатывает на нее волной. Она вспоминает аккорды другой песни, очень старой, которую они когда-то пели вместе, будучи еще детьми и воображая себя поп-звездами — начинает петь, и Керидра издает едва слышный звук узнавания, присоединяясь неуверенно спустя долгую паузу. Когда-то они любили петь вместе — но когда делали это последний раз уже во взрослом возрасте? Она не может вспомнить. Последний аккорд затихает, растворяясь в тишине. Гисиленса опускает руки, чувствуя внезапную пустоту. — Я недавно услышала одну песню, — говорит она. — Запала в душу, я все время прокручиваю ее в голове, но мне хочется попробовать исполнить ее не как оригинал — там все довольно быстро, — в таком… балладном стиле. — Спой, — просит Керидра. Она снова берет гитару и ищет нужное звучание, нужную тональность. Первый аккорд рождается тихим, печальным вздохом, второй — еще более нежный, еще более пронзительный. Чуть сбившись, начинает заново. Пока она поет, Керидра молча приподнимается, пересаживается сзади, касается ее волос и принимается их расчесывать пальцами, разделяя пряди, заплетая их, расплетая и заплетая снова. — Мне нравится твоя версия, — говорит Керидра, когда она замолкает. — А ты слышала оригинал? — Кажется, да. Гисиленса играет еще — обрывок, набросок, нить, за которую хочется тянуть, пока не распутается весь клубок. — Это что вообще такое? — тянет Керидра. Гисиленса дергает плечом, наслаждясь ее пальцами в своих волосах. — Понятия не имею. — Звучит так, будто кто-то умер. — Это просто минор. — Знаешь, о чем ты мне напомнила? Гисиленса откладывает гитару и запрокидывает голову. Керидра щекочет ее под подбородком, словно кошку. — О чем? — Помнишь, у нас в детстве были куклы? У меня императрица в дурацком розовом платье, а у тебя рыцарка в синем плаще. — Ох… Как там ее звали, твою императрицу? Титаны, я умирала со смеху каждый раз, как слышала ее имя! — Леди Элеонора фон Хеллсдорф, — с невозмутимым видом произносит Керидра, и Гисиленса вновь смеется. — С ума сойти. Но тебе так шло быть королевой… — Леди Элеонора фон Хеллсдорф каждое утро проводила смотр войск, а ты, моя верная рыцарка, должна была рапортовать о состоянии границ и докладывать, не пробрались ли драконы в королевство. Драконы… разумеется, плюшевые. Как же я тогда обожала драконов… Смех отдается легкой пульсацией в висках, но ей всё равно хорошо, слишком хорошо, и она ловит себя на мысли, что хочет продлить этот момент бесконечно — сидеть на полу, чувствовать пальцы Керидры в своих волосах и вспоминать детские глупости. — А моя рыцарка ещё и спать меня укладывала, — добавляет Керидра нежно. — Ты даже колыбельную на ходу придумывала, каждый раз разную — я, правда, немного запомнила только одну, про то, как луна ворует звёзды, а твоя рыцарка их возвращает обратно, потому что императрица не любит темноту. — Боже, — Гисиленса прикрывает глаза, чувствуя, как щеки теплеют. — Я была таким странным ребенком. — Ты была прекрасным ребенком. И сейчас ты прекрасный человек. Она никогда не знает, как правильно реагировать на такие слова, чтобы не выдать слишком многого, поэтому издает смущенный благодарный звук — а потом резко выпрямляется в озарении. — Слушай, я кое-что сохранила с детства. Ты не поверишь! Керидра приподнимает бровь, наблюдая, как она вскакивает и на секунду замирает — голову все еще слегка ведет после вчерашнего. — Не упади только. С нижней полки шкафа из-под всякого старого хлама Гисиленса достает картонную коробку и опускается на постель рядом с Керидрой, снимая крышку. — Смотри! А вот это помнишь? Керидра заглядывает внутрь. — Ого? Это та самая игра? — Точно! Мы каждый день добавляли новые слова, а потом увлеклись настолками и забыли про нее, но я нашла её пару лет назад, когда разбирала вещи в чулане, и не смогла выбросить, просто рука не поднялась, понимаешь? — Ты всегда была ужасна в объяснениях. На всю жизнь запомнила, как ты пыталась описать слово «небо» как «то, где самолеты», и я сто лет называла аэропорт разными словами. — Зато ты объясняла любовь как химическую реакцию, я чуть мозг не сломала, вспоминая весь курс химии, что тогда у нас был. Гисиленса достаёт стопку пожелтевших, вырезанных из обычной тетради в клетку карточек, исписанных неровным детским почерком, и тасует их как карты. — Давай сыграем. Правила помнишь? — Минута на объяснение, нельзя использовать однокоренные слова, — Керидра вытягивает у нее одну карточку. — Могу я объяснять первой? — Без проблем, сейчас поставлю таймер. Когда отсчет начинается, Керидра смотрит на листок, и на губах ее появляется та самая хитрая улыбка, которую Гисиленса просто обожает. — Это то, что я делаю, когда пытаюсь тебя разбудить, — говорит она. — Ну, — Гисиленса задумывается, наморщив лоб. — Ворчишь? Возмущаешься? — Холодно. — Трясешь? — Теплее! Давай же, время идет. — Стаскиваешь одеяло! — восклицает Гисиленса, и что-то внутри переворачивается от вида улыбки Керидры. — Точно! Так, следующее… То, чем мы постоянно пытались друг друга накормить, когда болело горло, и… — Мед! — Верно. Это было быстро. Так, твой воинский принцип… вот это да, серьезно, твой воинский принцип? Гисиленса закатывает глаза. — Ну я же была рыцаркой, конечно, у меня были воинские принципы. Правда, я уже не помню, какие… ммм, честь? Смелость? — Керидра качает головой, — великодушие? — Ты убивала всех вокруг, ты точно не была великодушной. — О, погоди, погоди, я поняла… Верность? Керидра кивает с легкой улыбкой, и Гисиленса улыбается ей в ответ. — В целом, я придерживаюсь его до сих пор, моя императрица, — говорит она мягко. Керидра, уже готовая загадывать следующее слово, растерянно моргает — и таймер пиликает. — Теперь моя очередь! — Гисиленса выхватывает у нее из рук карточки. — Ставь таймер. Так… Чувство, когда смотришь на старые фотографии и хочется плакать, но приятно. — Грусть? — Не совсем. — Ностальгия, — тихо говорит Керидра, и Гисиленса кивает. — Вот это ты угадаешь за мгновение, но я просто не могу не прочитать так, как написано: мокрый, после него появляются лужи, в которые можно прыгать, но мама ругается. — Дождь, — смеется Керидра. — Видимо, это совсем ранняя карточка. — То, что бывает, когда рядом с камином или лежишь в горячей воде. — Расслабление? — Нет, не совсем. Это… когда тебе хорошо, ты почти засыпаешь и мысли путаются, и ты ничего не хочешь делать, просто лежать и… — Истома? Нега? — Первое. Гисиленса отбрасывает две следующие карточки. — Так, а вот это посложнее — то, что я ношу в сумке. Точнее, носила. Точнее, и сейчас ношу, но не в сумке. — Ты опять пытаешься меня запутать. Это может быть что угодно, Гиси! — Маленькое, квадратное. — Зеркальце? Пудра? Чехол от наушников… а, у тебя их не было тогда. О титаны, ну… игрушка какая-то? — Мимо. Это какие-то картинки. — Я не знаю! Вырезки? Наклейки? Фотки? — Точно! Это фотографии. Ах, я вспомнила это! — Ты носила с собой фотографии? Гисиленса лишь кивает, не упоминая, что это были их с Керидрой совместные фото из фотобудки — им было четырнадцать, и Керидра на фото поцеловала ее в щеку. Пожалуй, эту карточку тоже стоило отбросить. Она тянет следующую и замирает — на ней всего одно слово, написанное аккуратным почерком: «Керидра». — Называй, — приказывает та, заметив ее попытку и эту отбросить. — Играй честно. — Это… — она облизывает губы, — это человек, с которым я чувствую себя счастливее всего. Керидра чуть хмурится, словно не понимая. — Чувствовала… тогда? — И тогда, и сейчас. — О, — произносит она неловко. — Это… я? — Да. Точно. Таймер пиликает. Они молча смотрят друг на друга. — Зачем ты вписала свое имя? — Что за фотографии ты носила в сумке? — Забудь. Просто забудь. Игра затягивает их — час сменяет другой, листочки тоже сменяют друг друга, слова становятся все сложнее, смешнее, иногда неожиданно интимнее. «Королева» — и Керидра угадывает с полуслова. «Дружба» — Гисиленса умиленно вздыхает. «Любовь» попадается аж пять раз — видимо, в детстве они писали это слово в истерическом желании понять, что оно значит, — и каждый раз она объясняет его по-разному, а Керидра угадывает мгновенно, будто это самое простое слово в мире. Гисиленса тянет следующую карточку наугад и читает: «секрет». — То, что есть у каждого, но рассказывать нельзя, то, что хранят внутри, иногда годами, и если рассказать неправильному человеку, станет больно. — Секрет, — говорит Керидра, и Гисиленса кивает. Со звонком таймера Керидра забирает у неё карточку, смотрит на детские буквы. — У меня есть для тебя секрет, — говорит она вдруг неожиданно неуверенно. — Очень важный. Я никогда никому его не говорила. Гисиленса сглатывает. — Какой? Керидра смотрит на свои руки, на карточку, снова на руки, явно колеблясь. — Не сейчас, — выдыхает она наконец. — Но когда-нибудь в другой день я тебе скажу. Ладно? Гисиленса давит разочарование — и кивает. — Ладно. Когда-нибудь в другой день. Чат: Лучшие люди города Трианна: Так, слушайте все! В следующую субботу объявляем маленький (нет) квартирник у нас дома. Кто идет? Тринонна: [гифка со свечой и розой] Фаенон: ОООО, вечеринка! Что нужно принести? Цифер: Я ПОМЕНЯЮСЬ СМЕНАМИ, ДАЖЕ НЕ СОМНЕВАЙТЕСЬ Цифер: скажу, что у меня сестры выходят замуж Керидра: У тебя нет сестёр. Цифер: откуда им это знать?) Трианна: Кстати, народ, по еде: мы берём на себя закуски и напитки, но если кто хочет принести что-то своё — милости просим. Фаенон: эм Фаенон: я могу притащить банку огурцов Фаенон: без шуток, мама отправила четыре банки, я не знаю, куда их деть, а вам потом рассол вдруг пригодится Тринонна: приноси! Мы еще пиццу закажем, с ней огурцы тоже вроде прикольно Мидей: Огурцы на вечеринке? Фаенон: А что не так с огурцами? Закуска уважаемая Кастория: Могу захватить пару настольных игр, у меня есть «Манчкин», «Уно», «Мафия», «Имаджинариум» и что-то там еще Мидей: «Манчкин» — это где все друг друга убивают? Кастория: Ну, не совсем Аглая: я уже представляю, что устроят Фаенон и Мидей, если ты принесешь хоть одну соревновательную игру Аглая: к слову, скинемся на алкоголь, кто пьет? Керидра: тут легче спросить, кто точно не пьет: я и Мидей, потому что мы за рулем. Гиацина: я тоже не пью! Кастория: и я не буду. Могу купить сока, если кто-то будет Трианна: о! забыла сказать, я все-таки нашла полароид! Будем делать дурацкие снимки Гисиленса: это что… одеваться надо… красиво… [смайл с унылой рожицей] — Я все еще считаю, что проще заказать, — Керидра, скрестив руки на груди, смотрит на гору муки, сахар и яйца со сложным выражением лица. — Есть одна кондитерская, они делают классное печенье с обалденной глазурью, мы положим его в коробку, и никто никогда не узнает. — Узнают, — Гисиленса достает из холодильника масло, бедром захлопывая дверцу. Кухня Керидры, как и все в доме, выглядит как из журнала: глянцевые поверхности, хромированная техника, встроенная в мебель, и Гисиленса даже спустя годы все еще чувствует себя тут не совсем уверенно. — Во-первых, думаешь, Кастория, Трибби, Тринонна и Трианна еще не обошли все кондитерские города? — Это дорогая кондитерская… — Во-вторых, никто в здравом уме не поверит, что мы смогли испечь вот… то, что ты сказала. В третьих… — Боже, у тебя целый список. — …это будет нечестно, — заканчивает Гисиленса, игнорируя ее комментарий. — Мы сказали, что испечем сами — значит, испечем сами. — Мы сказали, — Керидра поднимает бровь. — Ты сказала. Я просто не успела вовремя заткнуть тебе рот. — Ты могла бы попробовать, — Гисиленса склоняет голову, глядя на нее из-под ресниц. Керидра открывает рот. Закрывает его. Смотрит долго и пристально — Гисиленса усмехается про себя и листает на телефоне открытые вкладки, не замечая, как та отталкивается от стойки и подходит ближе, останавливаясь в опасной близости. — Знаешь, что мне кажется? — Ммм? — Тебе просто нравится мной командовать. Гисиленса замирает, чувствуя, как по спине пробегает знакомая дрожь. Поднимает взгляд, стараясь не выдать волнения, и позволяет себе улыбнуться той самой улыбкой, которую Керидра однажды назвала невыносимо загадочной. — Может быть, — отвечает она тихо. Протягивает Керидре миску, и та берет ее с таким видом, будто это не миска, а граната с выдернутой чекой. — Ребята будут в восторге от твоих моральных принципов ровно до момента, когда поймут, что отравились. Что я должна делать? — Для начала перестать смотреть на муку так, будто она что-то сделала лично тебе. Вообще, было бы неплохо, если бы ты все это размешала. — Просто перемешать? — Просто перемешать, — подтверждает Гисиленса. Наблюдать за Керидрой в ситуации, где та не контролирует абсолютно всё, — отдельное удовольствие, редкое и оттого особенно ценное. Мука поднимается легким облачком, оседая на ее запястьях, и Гисиленса чувствует, как уголки губ сами собой ползут вверх. — Ты надо мной смеешься. — Я? Ни в коем случае…. Погоди, у тебя и правда все рассыпается, — она подходит сзади, накрывая ладонью руку Керидры, и мир вокруг сужается до точки соприкосновения их пальцев, будто током бьет куда-то в основание живота. Керидра замирает на секунду, потом выдыхает. Запах ванили от миски смешивается с ароматом ее духов, и у Гисиленсы на мгновение кружится голова. — Так? — Умница. Она чувствует, как краснеет, отступает на шаг, отворачиваясь к духовке, и молится титанам, чтобы Керидра не заметила, как дрожат ее пальцы. — Теперь нужно раскатать. — Это обязательно? — Если хочешь есть печенье, а не просто кусок теста — обязательно. — Не то чтобы я вообще хочу есть печенье… — Кери. — Ладно, ладно. Они работают молча какое-то время: Керидра старательно раскатывает тесто, то и дело поглядывая на Гисиленсу, будто ожидая подтверждения, что все делает правильно, а Гисиленса занимается глазурью, чувствуя этот взгляд и позволяя себе наслаждаться им. — Почему ты вообще вызвалась печь? Ты ненавидишь готовку. — Я ненавижу готовить для себя. — То есть тебе больше нравится стоять здесь полдня и возиться с тестом ради того, чтобы эти проглоты сожрали твое печенье за пять минут? Гисиленса пожимает плечами. — Они наши друзья. — Они могли бы купить печенье. — Могли бы, но так же приятнее. — Для кого? — Для всех. Керидра скептично хмыкает. Следующие полчаса проходят в сосредоточенной возне с тестом, формочками и противнями. Она подходит к процессу с привычной методичностью — все выверяет, будто от того, насколько ровно она вырежет звездочку, зависит судьба человечества, и Гисиленса наблюдает за ней краем глаза, запоминая и любуясь. — Почему у тебя получаются идеальные, а у меня какие-то уродцы? — спрашивает Керидра, разглядывая свое творение с искренним недоумением человека, привыкшего все делать лучше всех. — Ты очень красная, к слову. Гисиленса прижимает ладони к щекам тыльной стороной. Черт. — Это от духовки, — бормочет она. — Не обращай внимания. — Так открой окно? Печенье отправляется в духовку. Они ждут прямо на полу, прислонившись спинами к кухонному гарнитуру, и Керидра курит, используя вместо пепельницы красивое черное блюдце. — Помнишь, как мы в детстве пытались печь печенье у меня дома? — спрашивает Гисиленса, глядя, как завитки дыма тают в свете закатного солнца. — Нам было лет девять, моей мамы не было дома, и мы хотели сделать сюрприз. — Помню. Это кошмар. — Было весело. — Мы запачкали тебе всю кухню. — Ты сказала тогда, что никогда больше не притронешься к муке. — Я и не притрагивалась, — Керидра делает затяжку, щурясь от дыма. — Столько лет держалась — и вот ты снова меня втянула. — Сама согласилась. — Я никогда не умела тебе отказывать. Гисиленса поворачивает голову, чтобы посмотреть на нее — длинные ресницы, прямая линия носа, губы, сжимающие фильтр сигареты. Красивая до невозможности, до боли где-то под ребрами. — Умеешь, — говорит она тихо. — Просто не хочешь. Керидра молча тушит окурок. — Может быть, и так. Печенье у них выходит удивительно неплохим. — Черт, — выдыхает Керидра. — Вот эти еще более кривые, чем были раньше. — Ничего, — усмехается Гисиленса, — зато теперь точно видно, что это наше. Попробуем? Чат: Лучшие люди города Фаенон: Народ, важный вопрос. Если бы вы были бутербродом, то каким именно и почему? Аглая: Который падает маслом вниз Фаенон: самокритично как-то Гисиленса: я бутерброд с красной икрой, все им восхищаются, но на самом деле он слишком соленый и его неудобно есть Цифер: тут не хватает Керидры со словами «вообще-то тебя удобно есть!» Гисиленса: [злой смайл] Мидей: Развели тут высокую кухню Фаенон: ты хлеб с салом Мидей: Какого хрена Фаенон: Окей, а если бы вы были не бутербродом, а видом транспорта? Мидей: Прекрати Гисиленса: [гифка с медленно уплывающим воздушным шаром] Керидра: [гифка с истребителем] Фаенон: пиздец Фаенон: я самокат Аглая: Вы невыносимы Цифер: @Аглая ты лимузин Гиацина: Ребят, кто хочет помочь с салатами? Я завтра после пар буду готовить Аглая: Я могу подойти Гиацина: Было бы супер! Цифер: Аглая уходит от меня к Гиацине, я плачу Аглая: Ты в это время будешь на работе Цифер: плачу еще сильнее