Между пеплом и светом

Лето в городе пахло нагретым асфальтом, тополиным пухом и дешёвым кофе из автомата на первом этаже общаги. Полина сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, на которых был поставлен ноутбук, и в таком скрученном положении в десятый раз переписывала код задачи по хешированию — строчки плыли перед глазами, отказываясь складываться в осмысленную картину. За окном орали стрижи, где-то на третьем этаже кто-то включил музыку, и басы глухо долбили в стену. Последний экзамен. Самый сложный. Структуры данных и алгоритмы. Препод — сухой, желчный мужик с неприятной манерой задавать каверзные вопросы, от которых у Полины всегда пересыхало во рту. Она знала, что последние два дня только и делала, что писала код, — в ноуте было написано около трех тысяч строк, флешка с лекциями лежала рядом, — но внутри всё равно скреблась противная мелкая тревога. Не та, что подгоняет и заставляет работать, а та, что тихо нашёптывает по ночам: а вдруг не сдашь? Тогда все старания ради получения стипендии пойдут коту под хвост… Когда-то хотелось красный диплом, но увы, вместе с появлением структур, да и некоторых других предметов, мечты об этом полетели в тартарары. — Поль, ты там живая? Соседка по комнате, Кристина, заглянула с порога — яркая, шумная, полная её противоположность. В руке у неё болтался пакет с чем-то съестным, и запах жареной лапши на мгновение перебил даже кофейную горечь. Полина дёрнула плечом: мол, живая, не мешай. Она не любила, когда её отвлекали, и Кристина это знала. — Смотри, сгоришь с такой нагрузкой, — хмыкнула соседка, исчезая в коридоре. Сгоришь. Если бы она знала. Вечером Полина наконец закрыла ноутбук, потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки — слишком долго сидела в одной позе, — и рухнула на кровать. Кровать была узкой, общежитской, с продавленным матрасом, но сейчас казалась чуть ли не райским ложем. Телефон привычно скользнул в руку. Она открыла вкладку с новеллой — «Магистр Дьявольского культа», — которую перечитывала второй раз, потому что та слишком сильно ей понравилась. Сюжет она помнила отлично, вплоть до побочных смертей и мелких сюжетных поворотов, но некоторые сцены тянуло перечитать снова и снова. Особенно те, где Вэй Усянь и Лань Ванцзи проводили время наедине. Чего стоит одна та сцена с лентой в трактире? Бедные детишки, получили моральную травму, а Вей Ин об этом даже не знал (явно добил бы их своими шутками в ином случае). Их динамика, их колючая, невозможная, невысказанная любовь, которая прорывалась сквозь все запреты и условности. Вот бы так кто-то меня любил, — подумала она без горечи, скорее с тихой, привычной грустинкой, в которой было больше самоиронии, чем настоящей печали. Она не считала себя уродиной — обычное лицо, обычные русые волосы, обычные голубые глаза, каких тысячи, — но и особой красоты в себе не находила. Середнячок. Незаметная. Интроверт, которому проще слушать, чем говорить, и который в любой компании занимает место у стены, предпочитая наблюдать. Не то чтобы это её тяготило. Скорее — было фактом, с которым она давно смирилась, но иногда всё-таки раздражало. Интересно, — мелькнула мысль, когда она листала очередную главу, — а если бы я попала в этот мир… что бы я делала? Скорее всего, умерла бы в первый же день. Слишком много боли, слишком много жестокости. Я даже экзаменов боюсь, а там — настоящая смерть. Но Вансяней… Вансяней я бы очень хотела увидеть. Хоть одним глазком. Можно перед смертью, хах. Она отложила телефон, свернулась калачиком и закрыла глаза. Завтра экзамен. Надо выспаться. Надо сдать. Последняя мысль была глупой и будничной: не забыть бы будильник. А потом — свет. Не тот, что за окном по утрам, когда солнце бьёт сквозь задёрнутые шторы. Не тот, что от экрана телефона в темноте. Этот свет был другим — багровым, густым, почти осязаемым. Он хлынул откуда-то изнутри, заполнил всё, выжег мысли, и Полина провалилась в него, как в воду, — без крика, без сопротивления, без понимания.

***

Боль. Это было первое, что она почувствовала по-настоящему. Не просто сигнал нервных окончаний — с этим она, конечно, сталкивалась и раньше: падала с велосипеда в детстве, прищемляла палец дверью, один раз неудачно подвернула ногу на физкультуре. Та боль была знакомой, предсказуемой — ударилась, ойкнула, прошло. Эта была другой. Всепоглощающей, ослепляющей, незнакомой до ужаса. Она не просто болела — она кричала изнутри, каждой клеткой, каждым нервом, и от этого крика невозможно было спрятаться. Рёбра ныли так, словно кто-то долго и методично бил по ним ногами — она никогда не испытывала ничего подобного, но почему-то знала, что ощущение именно такое. Левое запястье пульсировало острой, дёргающей болью, которая усиливалась при малейшей попытке пошевелить пальцами, — боль была какой-то неправильной, слишком глубокой, слишком горячей для простого ушиба. На затылке, у самой шеи, набухла горячая припухлость, и каждое движение головой — даже лёгкий поворот, даже попытка приподнять веки — отдавалось тошнотворной вспышкой, от которой к горлу подкатывала желчь. Почему так больно? Я же просто легла спать. Я ничего не сделала. Это не может быть реальностью. Это сон. Кошмар. Сейчас я проснусь. Она попыталась открыть глаза. Веки не слушались — тяжёлые, словно налитые свинцом. Мысли метались, путались, натыкались друг на друга, и ни одну не удавалось ухватить за хвост. Последнее, что я помню, — общежитие, кровать, телефон в руке, завтра экзамен. А теперь это. Где я? Почему так больно? Меня сбила машина? Я упала с лестницы? На меня напали? Да кому я сдалась в конце концов. Бред. Она попыталась пошевелиться — и едва не закричала, когда левая рука, на которую она попыталась опереться, подломилась, и боль в запястье взорвалась с новой силой. Из горла вырвался сиплый, жалобный хрип, и это тоже было неправильно, потому что голос был не её. Слишком высокий. Слишком тонкий. Детский. Что со мной? Что случилось? И вдруг — как удар в грудь — в голову ворвались обрывки чужих воспоминаний. Острые, бессвязные, режущие, как осколки разбитого зеркала. Вот золотистые волосы женщины, склонившейся над ней, и холодные пальцы, прижимающие что-то металлическое к груди, и голос — резкий, неласковый: «Не дёргайся, это для твоего же блага». Вот та же женщина чертит что-то на полу — странные знаки, от которых болят глаза и кружится голова, — и что-то тихо, монотонно напевает. Вот ночь, и крики снаружи, и голос матери — уже не спокойный, а рваный, отчаянный: «Не отдам. Не вам.». А потом — темнота, и холод, и чувство падения, которое всё не кончается. Мама? Слово отозвалось странной, почти стерильной пустотой. Ни тепла, ни тоски — только холодный аналитический интерес, словно она смотрела на чужую семейную фотографию. И это было неправильно вдвойне — потому что Полина любила свою маму. Они созванивались по вечерам, иногда ссорились по пустякам, но она знала, что мама её любит. Знала, что дома её ждут. Знала, что она — чей-то ребёнок, а не одинокий кусок плоти, брошенный в пустоте. Я хочу домой. Пожалуйста. Я хочу к маме. Никто не ответил. Только амулет на груди — она вдруг почувствовала его, тёмный металлический диск с какими-то вкраплениями, похожими на слюду, — начал нагреваться. От него по всему телу разлилось странное, покалывающее тепло, которое не снимало боль, но словно отодвигало её на второй план, давая крошечную передышку. С огромным трудом Полина разлепила веки. Вокруг был ад. Комната — бревенчатая, тёмная, пропахшая дымом и чем-то сладковато-тошнотворным, от чего желудок сжался в тугой комок. Это палёная плоть, — поняла она с ледяной ясностью, и к горлу подкатила тошнота. Пол усеян осколками глиняной посуды и бурыми пятнами, которые она не хотела рассматривать слишком пристально. Дверной проём, завешенный обгоревшей холстиной, открывал вид на двор, и там, во дворе, зияла огромная воронка выжженной земли, спекшейся в чёрное стекло. В центре воронки пульсировали алые трещины, словно вены, и от них поднимался дым — густой, тяжёлый, неспешно вползающий в комнату. Черт возьми, что за херня происходит?! В голове помимо боли начинала нарастать истерика. Взгляд зацепился за что-то, что показалось знакомым. На краю воронки лежало тело женщины. Светлые — почти белые — волосы разметались по спекшейся земле. Лица не было видно, но Полина знала — не умом, а каким-то древним, звериным чутьём, которое не принадлежало ей, — что это та самая женщина из обрывков. Мать девочки, чьё тело она теперь занимала. И вместе с этим знанием пришло другое, куда более страшное: это не сон. Боль была слишком настоящей. Запах был слишком отчётливым. И тело — чужое, маленькое, слабое, израненное — было слишком реальным. Она чувствовала каждую нитку грубой ткани под щекой, каждую неровность земляного пола, каждый удар собственного сердца, гулко отдающийся в ноющих рёбрах. Где я? Что это за место? Она попыталась сесть. Левая рука подломилась, запястье взорвалось такой ослепительной болью, что перед глазами на мгновение всё поплыло, и Полина всхлипнула. По щекам потекли слёзы — горячие, солёные, совершенно бесполезные. Она не была плаксой в прошлой жизни — ну, почти не была, — но сейчас боль и страх выкручивали её наизнанку, и сдерживаться не получалось. Так больно. Боже, как же больно. Почему так больно? Я же просто легла спать. Я ничего не сделала. Она зажмурилась, попыталась дышать — мелко, поверхностно, потому что глубокие вдохи отдавались болью в рёбрах, — и заставила себя думать. Просто думать, как подсказывал здравый смысл: разбей проблему на части и реши каждую по очереди. Пункт первый. Я не дома. Я в каком-то странном строении — бревенчатом, как изба из учебника истории, только темнее и страшнее. Пункт второй. Я ранена. Запястье, рёбра, голова. Двигаться почти невозможно. Пункт третий. За дверью труп женщины и какая-то… воронка. Которая светится. Которая явно ненатурального происхождения. Пункт четвёртый. Я в теле ребёнка. Она замерла, осознав последнюю мысль. Поднесла к лицу здоровую руку — маленькую, с короткими пальцами, с обломанными ногтями и тонкими белыми линиями на запястье, которые могли быть шрамами от чего угодно, — и уставилась на неё. Кожа была бледной, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками вен. Это не моя рука. Это не моё тело. Я что, умерла? Или это что-то другое? Перерождение? То самое, пресловутое попаданчество? Но куда? Она не знала ответа. Но боль, страх и запах дыма были слишком реальными, чтобы сомневаться в происходящем. Всё это происходило на самом деле. С ней. Сейчас. Амулет на груди снова запульсировал теплом, воронка за дверью вспыхнула ярче, алый дым хлынул в комнату — и мир провалился в темноту.

***

Второе пробуждение было почти таким же болезненным, но коротким. Она лежала на чём-то холодном и твёрдом — каменные плиты, — а над ней нависало серое, неприветливое небо, и ветер, острый и злой, трепал её волосы. Где-то рядом раздавались голоса. Много голосов. Замечательно блять, второй раз я хрен пойми где! Что дальше? Давайте что ли пророчество о мальчике-который-выжил, там хотя бы сказка, какой-никакой Хеппи энд. Полина медленно, осторожно приоткрыла глаза. Над ней стояли люди. Она видела их смутные силуэты — высокие, в тёмно-красных одеждах, — и слышала речь, которая была ей совершенно незнакома. Резкие, отрывистые звуки, которые ничем не напоминали ни русский, ни английский, ни что-либо ещё, что она знала. Язык был совершенно чужим, и от этого непонимания становилось только страшнее: она не могла объяснить, кто она, не могла попросить о помощи, не могла даже понять, собираются ли эти люди её убить. Китайский? Это китайский? Или корейский, японский? Я ничего не понимаю. Совсем ничего. Я не знаю ни один, не могу даже сказать им, что я человек. — Откуда она взялась?! — пролаял один из них. — Кто пропустил?! — Посмотрите на её волосы! — выкрикнул другой, и в голосе его звенел страх. — И глаза! Вы видели её глаза?! — Демон. Порождение тьмы. — Убить, пока не выросла! Слов она не понимала, но интонацию улавливала кожей. Страх. Отвращение. Злоба. Эти люди боялись её и кажется считали ее какой-то не такой. Другой? Она попыталась оглядеться, насколько позволяло положение. Каменные плиты. Высокие стены, уходящие в небо. Флаги — тёмно-красные, с символом, похожим на солнце, охваченное пламенем. И люди — десятки людей вокруг, и у всех до единого тёмные волосы, тёмные глаза, резкие черты лица, которые она привыкла называть азиатскими. Где я? Это вообще Земля? Это похоже на… Китай? Или Корею? Я ничего не понимаю. Один из мужчин шагнул вперёд — высокий, со шрамом через бровь, — и грубо схватил её за плечо. Рёбра взорвались болью, и Полина закричала, не сдерживаясь, — тонко, по-детски, захлёбываясь, но с парочкой матерных слов, показывающих, что она думает об этом бугае. Мужчина отдёрнул руку, словно обжёгшись, и отступил на шаг. Его лицо исказилось странной смесью брезгливости и изумления. — Она ранена, — бросил он остальным. — И говорит на другом языке. Слышите? Это не наша речь. — Какая разница? — отозвался кто-то из толпы. — У неё волосы как у мертвеца! Это дурной знак! — Зовите главу, — отрезал мужчина со шрамом. — Быстро. Он разберётся. Имя «главы» он не произнёс — но в толпе пронёсся шёпот, и Полина уловила отдельные звуки, которые ни о чём ей не говорили: Вэнь-ши, господин, повелитель. Она не поняла, но запомнила. Потом. Сейчас важнее было не потерять сознание. Минуты тянулись бесконечно. Она лежала на холодных плитах, прижимая сломанное запястье к груди, и пыталась не дрожать — получалось плохо. Люди перешёптывались за её спиной, бросали на неё косые, испуганные взгляды, и в их глазах она читала один и тот же приговор: чужая. Неправильная. Опасная. Я сейчас умру, — мелькнула паническая мысль. — Они меня убьют. Просто потому, что я не такая, как они. Потому что у меня светлые волосы и я не говорю на их языке. А потом толпа расступилась, и в круг вошёл человек. Он был высок и широк в плечах, в тёмно-алых одеждах, расшитых золотыми символами солнца. Лицо — резкое, хищное, с тяжёлым подбородком и глубокими складками у рта. Глаза — тёмные, холодные, оценивающие, — смотрели на неё без всякого сочувствия, как на предмет. Он остановился в двух шагах и заговорил. И она поняла. Не всё. Не полностью. Но слова, слетавшие с его губ, были знакомы этому телу — телу маленькой Зоряны, девочки, в тело которой она кажется попала. Язык был чужим для Полины, но она улавливала смысл: он был похож на русский, очень отдалённо, как может быть похож украинский или белорусский, но при этом оставался другим — с иными окончаниями, иной мелодикой, странными словами, которых она никогда не слышала. — Кто ты? — спросил он. Голос низкий, рокочущий, лишённый тепла. — Где твоя мать? Полина сглотнула. Губы шевельнулись прежде, чем она успела подумать, — тело помнило этот язык лучше, чем разум. — Я… не знаю… На нас напали… Старейшины… Они пришли ночью… Мама сказала… сказала, что не отдаст меня… А потом свет… и я здесь… Он молчал. Смотрел на неё — на амулет, на светлые волосы, на глаза, то ли голубые, то ли зеленые, но такие же непривычные для людей вокруг. Потом протянул руку ладонью вверх: — Амулет. Дай сюда. Она заколебалась. Что-то внутри — может, инстинкт, может, остатки памяти Зоряны — кричало: не отдавай, это единственное, что у тебя есть. Но пальцы, онемевшие от холода и боли, уже разжались, и тёмный диск лёг в широкую, грубую ладонь. Он повернул амулет к свету. Изучал его, и Полина видела, как в его глазах что-то мелькнуло — узнавание. Он видел эту вещь раньше, на шее другой женщины. Женщины, которую знал. — Как звали твою мать? — спросил он, и в голосе его не прибавилось ни капли тепла. — Ярина, — выговорила она чужое имя, которое всплыло из темноты. — Её звали Ярина. А меня — Зоряна. Он хмыкнул. — Зоряна, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Что оно означает? — Это… утренний свет. Заря. Когда солнце встаёт. Он помолчал. Потом кивнул, словно удовлетворившись ответом, и вернул ей амулет. А затем — резким, властным движением — взял её за здоровую руку. — Идём, — бросил он. — Нужно подтверждение.

***

Ритуал она запомнила урывками — как сквозь мутное стекло. Их привели в просторный зал с высокими сводами и жаровнями по углам. Пахло благовониями — тяжёлый, сладковатый запах, от которого кружилась голова. Посередине стоял низкий алтарь из тёмного камня. Вокруг суетились слуги: подносили чаши, зажигали свечи, расстилали свитки с какими-то знаками. Все тот же некий Вэнь не отпускал её руки. Его пальцы были твёрдыми и горячими, и в этом прикосновении не было ни заботы, ни нежности — только собственничество. Он усадил её на колени у алтаря, закатал рукав и коротко приказал: — Дай руку. Она протянула здоровую. Он мотнул головой, указал на больную, и Полина, стиснув зубы, подчинилась. Слуга поднёс чашу — тёмную, из обсидиана, — и мужчина взял маленький нож с узким лезвием. — Не дёргайся. Она не дёргалась. Боль была резкой, острой — он полоснул по кончику пальца, и в чашу закапала кровь. Потом он так же быстро, без тени колебания, надрезал собственную ладонь. Кровь смешалась. Он склонился над амулетом, который всё ещё висел у неё на шее, и нараспев, низким горловым голосом, произнёс: — Кровь к крови, семя к семени. Пламя Цишань, узнай свою ветвь. Отвергни чужое, прими своё. Сквозь боль и явное помутнение сознания Полина услышала знакомое слово. Цишань. Где я его слышала? Ну, это кажется точно что-то азиатское.. где, где, где же? Амулет вспыхнул алым, отвлекая от мыслей. Не просто нагрелся — засиял, ярко и жарко, и по залу прокатилась волна горячего воздуха. Слуги ахнули и отшатнулись. Полина зажмурилась, ожидая новой боли, — но её не было. Только тепло, густое и тягучее, разлилось от амулета по всему телу. Это… это магия крови, — поняла она с ледяной ясностью. — Настоящая магия. Я в мире, где магия существует. Видимо жестокая и резкая, не сказочная и милая. — Про себя она обреченно хмыкнула. — Пиздец какой-то. Вэнь Жохань выпрямился. На его лице мелькнула тень удовлетворения. Он обвёл взглядом зал и произнёс — громко, так, чтобы слышали все: — Кровь подтверждена. Это моя дочь. Отныне её имя — Вэнь Минли. Яркая красота. — Он помолчал и добавил, уже тише, обращаясь только к ней: — Не разочаруй меня. И ушёл. А она осталась на каменном полу, прижимая к груди забинтованную руку и возвращённый амулет, и внутри неё медленно, неотвратимо, поднималось осознание. Вэнь. Вэнь Минли. Дочь главы Вэнь. Цишань. Клан Вэнь. Флаги с пылающим солнцем. «Магистр Дьявольского культа». Она знала этот сюжет. Знала наизусть, потому что прочитала его дважды. Знала, кто такой Вэнь Жохань. Знала, кто такие Вэнь Сюй и Вэнь Чао. Знала, чем всё кончится для этого клана, — смертью, огнём, полным уничтожением. Я в «Магистре». Я, блять, в «Магистре». И я — дочь одного из антагонистов. Она не заплакала. Сил не было. Только сидела, раскачиваясь из стороны в сторону, и смотрела перед собой пустыми глазами. Мама. Папа. Кристина. Экзамен по алгоритмам. Я больше никогда вас не увижу. Ну, на счёт экзамена, это не великая потеря. Где-то в глубине сознания, очень далеко, прозвучала мысль — странно спокойная, даже слишком: Кажется, у меня шок. Это даже к лучшему. По крайней мере, я пока не ору, мой ор им явно не зашёл. Как и я целиком собственно. Её куда-то повели. Кто-то говорил с ней. Кто-то трогал её лицо, её руку, её волосы. Она отвечала невпопад, не понимая половины слов, и только крепче сжимала амулет. Амулет был единственным, что связывало её с той, прежней жизнью, — странно, нелепо, но так. Он всё еще отдавал тем странным теплом, почему-то напоминающим дом. Родной дом. Потом пришёл лекарь. Он был низеньким, сутулым, с бесстрастным лицом и цепкими пальцами, которые ощупывали её рёбра, запястье, затылок — без всякой нежности, деловито и быстро. Полина шипела сквозь зубы, пыталась не дёргаться, но когда он взялся за запястье, из глаз снова брызнули слёзы. — Терпи, — бросил он на языке Зоряны — грубо, без сочувствия. — Кость срослась неправильно. Надо ломать заново. И сломал. Черт побери, правда сломал. Цивилизация, мораль, не, не слышали. Боль была такой, что мир на мгновение побелел. Полина закричала — тонко, отчаянно, — и кто-то из слуг за её спиной прыснул смехом. Не от злобы, как она позже поняла, — просто от неловкости, от страха, от того, что не знали, как реагировать на чужого ребёнка, который орёт так же, как орал бы любой другой, в том числе и их. Каждый ребёнок на Земле вообще-то, у которого нет проблем с психикой. Но в тот момент она услышала только смех, и внутри у неё что-то сжалось. Отчего-то стало обидно до дрожи. Смейтесь. Ничего. Я переживу. И не с таким справлялись, верно же? С каким таким черт возьми, мне никто никогда руки не ломал, пусть даже для благого дела. Это Древний Китай, о нормальной медицине здесь еще очень долго не услышат. Лекарь наложил лубок, туго забинтовал руку и ушёл, даже не взглянув на неё, слуги вышли следом. И она осталась одна в маленькой комнате с каменными стенами и узким окном под потолком.

***

Она не знала, сколько прошло времени. Час? Два? Солнце за окном сдвинулось, тени удлинились, и в комнате стало холоднее. Полина сидела на циновке, обхватив колени здоровой рукой, и пыталась унять дрожь. Получалось плохо. Так, давай по порядку. Что мы имеем. Я в мире «Магистра Дьявольского культа». Это факт. Я дочь Вэнь Жоханя — главного антагониста, которого убьют через сколько-то лет. Мои братья — Вэнь Сюй и Вэнь Чао. Оба, кстати, тоже смертники. Младший — садист и трус, старший — холодный ублюдок. Отец видит во мне ценный актив, но не более. Весь клан обречён. А значит… Я тоже… Видимо… Она глубоко вздохнула. Рёбра отозвались тупой, но уже привычной болью. Вывод: мне пиздец. Нет, стоп. Без паники. Паника — это для слабаков. Будто я не слабачка, ага. Но всё же. У меня есть преимущества. Я знаю сюжет. Я знаю, кто умрёт, а кто выживет. Я знаю, что Вэй Усянь нехило так поможет с уничтожением клана Вэнь, и знаю, как именно. Я могу подготовиться. Я могу сбежать до того, как всё начнётся. Или, по крайней мере, постараться не попасть под раздачу. И ещё. Я знаю, кого стоит опасаться больше всего на данный момент. И это не Вэй Усянь. Она усмехнулась про себя — криво, горько. Вэй Усянь, конечно, тот ещё кадр — Тёмный заклинатель, повелитель мертвецов, человек, который в одиночку разнёс половину орденов. Но он убивает только тех, кто ему мешает. Персонаж он вполне думающий и очень даже неплохой, если быть на его стороне конечно. Ну, на стороне здравых размышлений как по мне, хотя самомнение в юности у него зашкаливало. Поплатился чувак. А вот мой младший братец Вэнь Чао — тот убивает ради удовольствия. И я для него — не сестра. Я для него — мишень. Яркая такая, отличающаяся от остальных, хер спрячешься. Она вспомнила описания мальчишек из новеллы. Вэнь Чао — злой, трусливый, жестокий, с вечно недовольным лицом и комплексом неполноценности, который он компенсирует садизмом. Вэнь Сюй — старший, более спокойный, но от этого не менее опасный. Оба — будущие военные преступники. Оба — стоит повториться — смертники. И я их младшая сестра. Весело. Она запрокинула голову и уставилась в каменный потолок. Мама бы сейчас сказала: «Поля, ну что ты там расселась, соберись». И была бы права. Надо собраться. Надо выжить. Надо придумать план. Она попыталась представить мамино лицо — обычное, родное, с морщинками у глаз, — и не смогла. Образ ускользал, расплывался, и это пугало сильнее, чем сломанное запястье. Она помнила, что мама была, помнила, что любила её, — но лицо не всплывало. Только голос в памяти: «Поля, ну что ты как не своя?» Поля. Меня зовут Поля. Полина. Я из Екатеринбурга. Я учусь, поправочка, училась на программиста. У меня есть мама, папа, соседка Кристина и незакрытая сессия. О последнем в данной ситуации пожалуй переживать не стоит. Она повторяла это снова и снова, как мантру, и от этих слов становилось немножко легче. Не потому, что они меняли реальность, — реальность оставалась всё той же, жуткой и чужой, — а потому, что они напоминали ей, кто она есть. Не Зоряна. Не Вэнь Минли. Полина. Поля. Полюша, как мама иногда называла её в детстве. Я выживу. Я не знаю как, но выживу. Я выучу этот чёртов язык. Я пойму, что здесь происходит. И, может быть, когда-нибудь… Дверь распахнулась. На пороге стояла служанка — молодая, с круглым, невыразительным лицом. В руках она держала поднос. На подносе — плошка риса, чашка чая и что-то, похожее на тушёные овощи с мясом. Пахло остро, пряно — совсем не так, как пахла еда дома. Служанка поставила поднос на пол у самых ног Полины, буркнула что-то, чего та не поняла, и вышла, не оборачиваясь. Даже не поклонилась. Ну да. Я же чужая. Чего мне кланяться. А сказали ведь, что дочь главы. Как же здесь тогда с обычными людьми обращаются, м? Девушка, или точнее сказать девочка, уставилась на еду. Желудок скрутило от голода, но она медлила. Рис. Она не то чтобы не любила рис — в конце концов, в общаге они с Кристиной иногда заказывали роллы, и рис там был вкусным, с соусом, с начинкой. Но это был другой рис. А этот — просто варёный, пресный, чуть слипшийся, — лежал в плошке, и его было много. Слишком много. Она попробовала овощи. Острые. Очень острые. Во рту загорелось так, что на глазах выступили слёзы. Полина закашлялась, схватилась за чашку с чаем — чай оказался горьковатым, травяным, ни капли сахара, — и с трудом продышалась. Боже, ну конечно. Китайская кухня. В древнем Китае. Острая, пряная, с рисом на завтрак, обед и ужин. А я-то, дура, мечтала о борще. Она тихо, истерически хохотнула. Борщ. Гречка. Мамины котлеты. Пицца. Шоколад. Гугл. Дипсик. Интернет. Душ. Туалетная бумага. Медицина в целом как явление. Перечислять явные минусы можно бесконечно. Список вещей, которых у неё больше никогда не будет, разрастался с каждой секундой, и она оборвала себя усилием воли: хватит. Не сейчас. Сейчас — есть. Она съела рис, овощи — сколько смогла, выпила чай до дна, хотя он и отдавал горечью. Потом отставила поднос и снова легла, свернувшись калачиком. Ничего. Привыкну. Ко всему можно привыкнуть. И сама в это не поверила.

***

Нянька появилась ближе к вечеру. Полина уже почти задремала, когда дверь снова распахнулась — на этот раз резко, без стука, — и в комнату вплыла женщина. Невысокая, сухая, с лицом, застывшим в выражении вечного неодобрения. Тёмные волосы убраны в тугой пучок, из которого не выбивалось ни единого волоска. Губы поджаты так плотно, что превратились в одну тонкую линию, и вокруг рта залегли глубокие, словно вырезанные ножом, складки. Одежды — тёмно-синие, добротные, но без украшений; одежда слуги высокого ранга, но всё же слуги. В руках она держала несколько свитков и глиняную тушечницу с кисточкой. Она остановилась на пороге и уставилась на девочку. Долго. Пристально. Без тени симпатии. Потом губы её скривились, и она произнесла на языке Зоряны — ломаном, с чудовищным акцентом, но вполне разборчиво: — Значит, вот ты какая. Дочь главы. Светлая. Как призрак. Полина молчала. Новый инстинкт, проснувшийся где-то в глубине, советовал не отвечать, не дерзить, не привлекать внимания. Сидеть тихо. Быть незаметной. Той, кем она была всю свою прошлую жизнь, — серой мышкой, наблюдателем, человеком, который говорит редко, но слушает внимательно. — Меня зовут Чжан, — продолжала женщина, входя в комнату и закрывая за собой дверь. — Теперь я твоя нянька. Господин повелел обучить тебя языку, правилам и всему, что должна знать дочь главы. Она помолчала, поджала губы ещё сильнее и окинула девочку взглядом — с головы до ног. В её глазах читалось холодное, брезгливое недоумение. — Не знаю, что он в тебе нашёл. Ты и на человека-то не похожа. Внутри у Полины что-то дрогнуло. Не обида — нет, скорее, усталая, истерическая смешинка, которая подкатила к горлу и застряла там. А ты вообще книжный персонаж. Причём тот, которого в книге никогда не существовало. Мы с тобой два сапога пара, милая. Она, конечно, не произнесла этого вслух — сдержалась. Просто медленно, стараясь не потревожить запястье, поклонилась сидя и ответила на том же языке, тщательно выговаривая каждую букву: — Благодарю, госпожа Чжан. Я буду стараться. Нянька фыркнула — то ли удовлетворённо, то ли раздражённо, — но кивнула. — Хоть вежливая. Уже что-то. Она опустилась на колени напротив девочки, разложила на полу свитки, расставила предметы для урока, и первый день новой жизни начался по-настоящему. Урок был долгим и мучительным. Нянька Чжан учила её по старинке — без всяких пиньиней, транскрипций и прочих поблажек, к которым Полина привыкла бы, если бы учила китайский в современном мире на специальных курсах. Здесь не было латинских букв, подсказывающих произношение. Здесь не было аудиозаписей, которые можно переслушать. Только голос няньки — резкий, нетерпеливый, — и её палец, тычущий в предметы. — Чаша. Вань. Повтори. — Вань, — послушно повторяла Полина. — Нет. Не «вань». Вань. Выше. Тон другой. — Вань? — Нет! — Нянька раздражённо цокнула языком. — Ты глухая или тупая? Вань! Полина сжимала зубы. Тоны — вот что было самым сложным. В языке Зоряны, как и в русском, смысл слова не зависел от того, с какой интонацией ты его произносишь. А здесь — зависел. Одно и то же сочетание звуков, сказанное с разным тоном, означало совершенно разные вещи. Она путалась, сбивалась, а когда в третий раз перепутала «ча» и «чао», нянька шлёпнула её по затылку. Не сильно. Но обидно. Унизительно. Ах ты ж блять… — мысленно выдохнула Полина, и внутри у неё вспыхнула злость — острая, горячая, совершенно недетская. — Руки распускать мы будем? Ну-ну, далеко пойдем с такими методами воспитания. Кто кого быстрей возненавидит. Вслух она не сказала ни слова. Только кивнула и повторила слово снова — правильно. Нянька фыркнула, но кивнула в ответ: мол, наконец-то. К вечеру голова гудела, язык заплетался, а запястье ныло так, что хотелось выть. Но Полина выучила двадцать слов. И ещё кое-что поняла — без слов, на уровне интуиции. Нянька её презирает. Слуги брезгуют. Новообретенный отец смотрит как на ценную вещь — редкую, но не любимую. И единственный способ не сгинуть в этом месте — учиться. Учиться быстрее, чем от неё ожидают. Стать полезной. Или, на худой конец, незаметной. Незаметность — это классная суперсила, — подумала она, лёжа на циновке и глядя в тёмный потолок. — Жаль, что она пока не работает в буквальном смысле. Она прижала амулет к груди. Тот мягко пульсировал теплом — словно живое сердце, бьющееся в такт её собственному. Ничего. Я справлюсь. Я выучу язык. Я пойму правила. Выживу в конце концов. А там посмотрим. И, сжавшись в комок под тонким одеялом, она провалилась в сон.

***

Следующие несколько дней слились в один сплошной, изматывающий поток. Утром — уроки языка. Днём — попытки запомнить расположение комнат, имена слуг, правила поведения. Вечером — короткий ужин из риса и чего-нибудь острого, от чего горело во рту, и сон на жёсткой циновке. Нянька Чжан не давала ей ни минуты отдыха, и Полина была ей за это почти благодарна: когда учишься на износ, некогда жалеть себя. На третий день её повели представлять братьям. Она уже знала, кто они. Не потому, что ей рассказали, — она помнила их по новелле. Помнила их поступки, их судьбы, хотя про старшего на самом деле известно было мало. Это пугало. Вэнь Сюй — старший, холодный, расчётливый. Погибнет от рук Не Минцзюэ во время Аннигиляции Солнца. Вэнь Чао — младший, жестокий, трусливый, с садистскими наклонностями. Будет убит Вэй Усянем во время той же Аннигиляции Солнца. И даже от этих малых знаний ей было не по себе. Её одели в тёмно-красное — цвета клана, — затянули пояс, расчесали волосы, от вида которых служанка невольно поморщилась. Полина поймала своё отражение в полированном металле и замерла. На неё смотрела маленькая девочка лет шести. Худенькая, бледная, с огромными, по сравнению со всеми здесь, глазами, которые казались совсем чужими на фоне тёмно-красной ткани и тёмных каменных стен. Светло-русые волосы, ещё не отросшие толком после всего, что с ней случилось, торчали в разные стороны чуть ли не клоками, но уже было видно, что в них проступает золотистый отлив. Блондиночка, супер, — подумала Полина с усмешкой — Здесь таких, кажется, не то что красивенькими, но глупенькими считают, нет, здесь я призрак и воплощение Ада. Невероятное везение. Черты лица — мягкие, округлые, совсем детские, но при этом неуловимо европейские: прямой нос, более выраженные скулы, иной разрез глаз, пусть и есть едва уловимый намек на азиатское веко. Чёрные ресницы, слишком тёмные для такого светлого лица, напоминали о том, что в ней есть и другая кровь. Я чужая. Здесь я всегда буду чужой. С этим ничего не поделать. Эх, а ведь так-то внешность неплохая, если еще удамся ростом, то и в модели пойти можно было бы. Уж учитывая то, как здесь вкусно кормят, с фигурой проблем не будет. — Не пялься, вредно для юной госпожи, — буркнула нянька Чжан и подтолкнула её к выходу. — Пошли. В главном зале их уже ждали. Полина шла за нянькой, стараясь не глазеть по сторонам — правила поведения она худо-бедно выучила, — но всё равно краем глаза замечала высокие красные колонны, символы солнца на стенах, длинные свитки с каллиграфией, фрески с историей клана. Их хотелось рассмотреть, но, вероятно, не сегодня. Пахло благовониями — тяжёлый, сладковатый запах. У возвышения стояли двое. Мальчишки. Один — высокий, худой, с резкими, ещё по-детски угловатыми чертами лица. Лет десять. Взгляд холодный, оценивающий — без открытой враждебности, но и без всякого тепла. Как и ожидалось. Так смотрят на новый предмет, гадая, пригодится ли он в хозяйстве. Вэнь Сюй. Второй — пониже, пошире, с круглым, почти миловидным лицом. Чуть помладше брата. Глаза — тёмные, маленькие, с каким-то неприятным, липким блеском. Он уставился на неё с порога и сразу скривился — так, словно унюхал что-то тухлое. Вэнь Чао. Тот самый Вэнь Чао, — пронеслось в голове у Полины. — Будущий убийца, трус и садист. Охренеть просто. Мне надо жить с этим вместе? У кого тут еще должна проявиться брезгливость, придурок ты мелкий. — Это ваша младшая сестра, — произнесла нянька Чжан бесцветным голосом. — Вэнь Минли. Господин повелел обучить её. Относитесь с почтением. Вэнь Чао хмыкнул — мокро, гадко. — Она белая, как мертвец, — протянул он громко, и слуги у стен захихикали. — Это точно наша кровь? Может, слуги ошиблись? Может, её подкинули? Полина не поняла слов — речь была слишком быстрой, — но уловила интонацию. Издевательскую. Унизительную. И смех слуг был достаточно красноречив. Смеётся тот, кто смеётся последним, — подумала она, и губы её едва заметно дрогнули в тени улыбки. Она не умела ещё контролировать лицо так, как нужно, но, кажется, никто не заметил. — Правда, я тоже не в лучшем положении. И если Вэй Усянь придёт за тобой, братец, он заодно может и меня прихлопнуть. Так что ты мне, как ни странно, нужен живым. Пока что. Она скосила глаза на Вэнь Сюя. Старший брат молчал. Он не смеялся — просто смотрел, и в его взгляде мелькнуло что-то похожее на ленивое любопытство. Словно выходка младшего его не интересовала. Прямо маленький лев. Большой тоже имеется, хотя тот скорее тигр, — если что, действительно будет действовать, а не наблюдать. Вот ведь семейка. Девочку передернуло. — Ладно, — бросил он наконец. — Пусть учится. И ушёл. Вэнь Чао задержался на пару мгновений дольше. Его глаза — злые, прищуренные — встретились с её. Он ухмыльнулся — нехорошо, предвкушающе, — и прошипел что-то, чего она не поняла. Но по спине пробежал холодок. Запомни меня, — говорил его взгляд. — Потому что я тебя не забуду. Не парься, тебя я тоже не забуду, еще ничего не сделал, но, честно говоря, так и хочется назвать мелким ублюдком. Фи. А потом он развернулся и вышел, и Полина наконец выдохнула — сама не заметила, что задерживала дыхание, то ли от напряжения, то ли от взаимного отвращения. Он меня ненавидит. Уже ненавидит, хотя я ему ничего не сделала. Просто потому, что я другая. Просто потому, что я существую, да еще и покушаюсь этим на его семью. Она смотрела в спину удаляющемуся мальчишке и чувствовала, как внутри закипает холодная, спокойная злость. Не истерика. Не паника. Настоящая ярость. Ладно. Смейся пока. Я знаю твою историю, Вэнь Чао. Я знаю, чем она кончится. И когда это случится, я постараюсь быть как можно дальше. А пока — учиться. Учиться, учиться и ещё раз учиться, как завещал великий.. — Чего встала? — прикрикнула нянька. — Урок не ждёт! Полина немного дернулась и пошла за ней — маленькая светловолосая фигурка, исчезающая в полумраке каменного коридора.

***

Вечером, лёжа на жёсткой циновке, она снова и снова прокручивала в голове всё, что случилось. Пыталась разложить по полочкам, как привыкла. Факт первый. Я — Вэнь Минли, дочь Вэнь Жоханя, главы клана Цишань Вэнь. Факт второй. Я нахожусь в мире новеллы «Магистр Дьявольского культа», которую прочитала дважды и знаю надеюсь, что хорошо. Это понадобится. Факт третий. Мой младший брат — садист, мой старший брат — холодный прагматик, мой отец — тиран, который видит во мне актив. Факт четвёртый. Я почти не знаю местного языка. Факт пятый. Я ранена, а с медициной тут туговато всё-таки. Факт шестой. Я — ребёнок. Факт седьмой. Меня никто здесь не любит и не ждёт. Она глубоко вздохнула. Вывод: положение — дерьмо. Но не безвыходное. У меня есть амулет, который что-то делает, может стать теплым в определенных ситуациях, как минимум. У меня есть знание сюжета. У меня есть мозги, какие-никакие. И у меня есть цель: выжить. А для этого надо стать незаметной. Или полезной. Или и тем, и другим. Она перевернулась на бок и прижала амулет к груди. Тот привычно потеплел. Меня зовут Полина. Я из Екатеринбурга. Я учусь… Училась на программиста. Я люблю роллы с лососем, зеленый чай с сахаром и долгие разговоры ни о чём и обо всём. Я интроверт, который больше слушает, чем говорит. Я боюсь боли, не люблю острый рис и хочу домой. Но дома больше нет. Поэтому — выживу. Назло всем. Амулет пульсировал теплом в такт её сердцебиению. Где-то глубоко внутри, на самом дне её новой, чужой души, шевельнулось что-то — тень, предчувствие, зародыш силы, о которой она пока не знала. Ночь брала права в свои руки.