Морок.

ДИСКЛЕЙМЕР

Имя Рунборы в этой работе написано неправильно специально!! Не нужно кидать его в публичную бету. Для себя читайте так же, как оно звучит в каноне.

Стена леса вздымается высоко над головой, тянутся верхушки малознакомых древних деревьев к небу, царапая его и соскребая облака себе на снежные шапки. Р’Унбора помнит, как стонали другие великаны, когда община рубила их на избы. С громким костным хрустом ветки входили в плоть земли. Из тел получились крепкие тёплые дома, в одном из которых теперь живёт староста, и всегда можно прибежать к ним погреться, а самое лучшее — послушать сказки старой матери старосты. Хорошие эти избы, построенные по примеру тех нескольких, которые уже стояли у их речушки и которые ксонам подарил Князь, и совсем не похожи на родные степные шатры или тонкие домишки, в которых было очень хорошо в жаркое лето и прохладно в зиму. Тогда Р’Унборе казалось, что он ужасно мёрзнет, но, впервые провалившись в снег в чужих краях по пояс, понял, что настоящий мороз — ещё впереди. Хорошо, что есть избы. Только вот жалко, что дядьку Ойрата, который и руководил вырубкой, зимний тощий медведь подрал. Не насмерть, но теперь у него ни рук, ни ног. Старшие говорят, что это всё из-за Морока. Люди из соседней деревни говорят, что шатуны просто так не поднимаются из спячки. Р’Унборе же сейчас, глядя на бесконечный, плотный, почти нехоженый лес, хочется больше верить в то, что монстра пробудил хруст древесных костей и строительные песни. Потому что ему правда страшно, до дрожащих коленок, когда вспоминает, как тихо из леса появился шатун. Вот из такого же безмолвного строя деревьев-великанов. Но он не может не поблагодарить. – Лиса! Я иду! — прижал подарок под великоватым полушубком покрепче к груди и рванул в чащу, пока идея не покинула ноги вместе с волей. Ветки перед ребенком расступались легко, но это из-за роста. Есть же выражение «под стол пешком ходит», вот так же Р’Унбора может пешком зайти в снежную яму под лапами роскошных елей и еле зацепить зелёную хвою. В ушах даже кровь не начала стучать, и дыхание не успело сбиться, как он вдруг вылетел на опушку прямо перед деревней. Чернеют заснеженные домики и пни, медленно поднимается дым, а всего в нескольких шагах вправо в снегу яма, которую Р’Унбора натоптал, пока мялся. – Я же прямо бежал... — мальчишка шмыгнул носом, потом упрямо фыркнул, развернулся и снова погрёб по снегу в лес. Уже не так быстро, чтобы не пропустить и не завернуть. Страх догнал и всыпался холодным противным снегом за шиворот. Птиц нет, зверья тоже не видно, следы все метель замела. Бесконечная пустота и тишина, и только он, Р’Унбора, — как грохот в торжественном молчании. – Эй? Лиса? Вдруг шорох сверху. Р’Унбора встрепенулся, вскинул голову так высоко, что чуть не упал спиной в сугроб, встретившись взглядом с чёрными глазками-бусинами серой белки. — Привет, — вырвалось сдавленно раньше, чем мальчишка даже подумать успел. Но продолжил уже смелее. — Так высоко сидишь... Может, видела лису? Белую такую. Синеглазую. Белка склонила голову набок и будто окаменела, рассматривая. Р’Унбора почувствовал себя круглым идиотом и залился пунцовым. Как дурак стоит, с белкой разговаривает... Но тут крошечное создание резво сорвалось с ветки на еловую лапу и замерло на ней, глядя своими нечитаемыми бусинами. От тряски с хвои посыпался снег, лёгкий из-за мороза, как мука. Р’Унбора решил, что белка, как в сказке, выведет его к искомому, и погрёб следом, набирая всё больше снега в валенки. Тот начал противно таять, и мерзкая прохлада добралась сквозь толстый шерстяной носок до лодыжек. Но сказочность от этого не растворилась, а предвкушение продолжило щекотать под ложечкой. Мальчишка давно не верит в абсолютно добрые сказки. Если есть добрая лиса-спасительница и путеводная белка, должен быть холодный снег и страшная тишина. Иначе в сказку верить не хочется. Он пропустил момент, когда белка исчезла с глаз. Ветки расступились, и Р’Унбора ввалился снова на опушку к деревне, снова в нескольких шагах от своих же следов. – Да что ж такое! — топнул со злости и провалился ногой в какую-то ямку под снегом. На глаза навернулись злые, обидчивые слёзы. Очень хотелось сесть, но некуда, повсюду сугробы. Всхлипнул и вытащил давно остывший подарок из-под полушубка — горбушку хлеба, набитую картошкой, морковью и другими варёными овощами и залепленную выскребанным мякишем, чтобы ничего не вывалилось. Этой штуке его научил дядька, пока они ещё жили с кланом близ степей на земле рода. Если не успел поесть – еду можно взять с собой и жевать по дороге. Но после того, как переехали, Мерген помрачнел, осунулся, и руки стали у него уставшие, не чёткие и уверенные, как раньше, а рваные и хищные. Р’Унборе жалко дядьку, и ему очень стыдно, что он абсолютно ничего не понимает и ничем не может помочь. Он не знает, кто такой Морок, как обращаться к богам, чтобы они защитили от злого духа. Вообще не хочется верить, что он существует, потому что Князь отсудил им самую глушь, чащу, с парой-тройкой старых изб. Дарёному коню в зубы не смотрят, но даже Р’Унбора понимает: если местный дух правда есть, то они буквально у него в руках. Как горсть зерна в руке у кормящего кур хозяина. Один ленивый бросок — и остатки когда-то могучего клана позорно заклюют на чужой земле. Слёзы всё-таки сорвались с синих глаз, и щёки тут же неприятно стянуло. Р’Унбора злостно потёр варежкой лицо, раздражая кожу лишь сильнее. Если Морок может сделать что угодно… Мальчишка резко обернулся к лесу и выпятил грудь для храбрости. — Морок! — эхо понесло его голос, но утопило где-то совсем рядом в снегу. — Это ты меня не пущаешь? Если да, то одолжи мне совсем немного времени. Я не буду ничего брать, чужого мне не надо! Я хочу только отблагодарить! Он вытянул руку с горбушкой и совсем не геройски шмыгнул носом. Лес абсолютно никак не переменился. Только мягко шумел ветер где-то в верхушках. И, приняв молчание за знак согласия, Р’Унбора вступил под сень ветвей снова. Шёл он долго, будто целую вечность. Снег окончательно набился в великоватые сапоги, и носки намокли, противно хлюпая под пальцами. Колени поднимались с трудом, а подарок вот-вот норовил выскочить и утонуть в сугробе. Вдруг ноги освободились, и Р’Унбора просто вывалился на… тропу. Настоящую, но очень узкую, будто не человеческую. Вся она была изрыта маленькими копытцами. Кабаньими. Вспомнив страшные клыки, которые были у однажды пойманного дядькой хряка, мальчишка содрогнулся. Мерген тогда очень долго рассказывал, какими жестокими могут быть эти дикие свиньи. Но ему надо идти дальше, и Р'Унбора пошёл, робко осматриваясь. Вдруг на глаза попалась прогалина, крохотная такая полянка. Он посмотрел туда лишь на мгновение, чтобы убедиться, что лес всё ещё пустой и не начал облизываться на наглого нарушителя. И остолбенел, ощутив на себе пристальный, пробивающий насквозь взгляд. Будто смотрящий знает о нём всё. Имя, имена родителей, имя рода, каждого жителя деревни, каждую жестокую сказку, рассказанную в детстве. Будто к нему нет совершенно никаких вопросов, кроме одного. Что ты тут делаешь? Р’Унбора вытянул руку с горбушкой, нахрабрился и просто ввалился с вызовом на прогалину. Белую тень среди деревьев он нашёл не сразу, по правде говоря, из-за того, что плохо разглядел её в ту метель. Лиса всё время шла впереди, иногда исчезая совсем, но потом снова появляясь, когда ребенок начинал ныть и звать хриплым от долгого испуганного рева голосом. Но синие глаза он узнал. Тёмные, глубокие, как сумеречное небо, как драгоценный камень лазурит, который ему однажды довелось увидеть в шатре ныне мёртвого вождя. — Привет! — сказал он так громко, чтобы лиса, от которой из-за кустов было видно только морду, услышала на том конце поляны. — Я хотел сказать... Спасибо тебе! Что спасла! Без тебя я бы точно околел и, возможно, меня бы ты и съела. Но меня не надо есть! Надеюсь, ты любишь хлеб и картошку… Он осторожно положил горбушку на мягкий снег, и она, покачнувшись, чуть не провалилась вниз. Но лиса не шелохнулась, всё продолжала смотреть своими невозможными синими глазами не мигая. — Это тебе, — добавил Р’Унбора и сжал замёрзшие руки в кулаки. Казалось, время замерзло, и все звуки вместе с ним. В полном безмолвии Лиса поднялась. Р’Унбора даже с расстояния видел, какая она большая. Животное пошло к рядом стоящему дереву, чтобы обойти выросшие вокруг корней кусты. Только вот из-за ствола показалась не лисья острая морда, а тяжёлая, волчья. Матёрый зверь, такой же белый, такой же синеглазый, но намного, намного больше. Р’Унбора похолодел. Из головы мгновенно вышибло все мысли. Всё, что он мог, — это смотреть в синие, бездонные, хищные глаза. И тут волк прыгнул, одним махом перелетая всю поляну и приземляясь прямо перед гостем. Огромная голова опустилась к полотну сугроба, оказавшись с половину мальчишки. И он побежал. Вылетел на кабанью тропу и понёсся куда глаза глядят. За спиной догоняли тяжёлое дыхание, хрипы, так похожие на собачьи. Грудь спёрло ледяным воздухом, снег цеплял за ноги, пытаясь уронить, во рту появился металлический привкус. И вдруг Р’Унбора упёрся прямо в стену дядькиной избушки. Он обернулся, задыхаясь и кашляя, цепляясь пальцами за бревна. Лес был далеко, во взрослых двадцати шагах, стоял в своём гордом молчании. И не было ни погони, ни волка, сколько бы он ни всматривался сквозь муть слёз в чащу. Только ров, выкопанный им же самим, пока бежал как угорелый. Совсем от страха забылось, как. Будто всего мгновение назад выскочил с полянки, а теперь уже тут, подпирает стену. Всхлипывая и дрожа как осиновый лист, мальчишка поплёлся обходить избу к крыльцу. От бега и страха в груди что-то ещё трепетало — то ли бабочкой, то ли птицей, — и потом оно смажет и рассыплет страх, оставшийся после погони, которой не было. И тогда Р’Унбора вдруг вспомнит, что лапы огромного тяжёлого волка не провалились в снег, в отличие от тонущего в нём мальчишки, который здоровой пасти — на один укус.