DARK EROS: TILL I DIE

Сакура медленно осела на пол, уставившись пустым, невидящим взглядом в огромные окна, выходящие на глухую северную часть леса. Ледяной сквозняк, принесший запах мертвого океана, уже исчез, но кожа все еще горела от фантомного холода. «Что он видел перед концом?» Ей не давал покоя тот жуткий случай на похоронах. Момент, когда мертвый муж явился ей, встав прямо за спиной. Почему он не позволил на себя смотреть? Его ледяные, но такие родные фантомные руки на ее талии... Что это было? Ее личный, персонально сконструированный мозгом ад? Прогрессирующий психоз на фоне ПТСР? И тот странный мужчина в плаще, лицо которого она, черт возьми, никак не могла вспомнить. Только хищная ухмылка и заостренные резцы. Больше ничего. Словно кто-то безжалостно стер файлы из ее памяти. Тишину мертвого кабинета разорвал пронзительный звонок телефона. Сакура вздрогнула, выныривая из оцепенения. Звонил Сасори. — Привет, — ответила она ровно, на чистом автомате, без той мягкой улыбки, которая когда-то сопровождала их разговоры. — Сакура, — его голос звучал глухо. Слишком глухо. — Карин пропала. Она должна была вернуться вчера. — То есть? — Сакура не поверила своим ушам. Дыхание вмиг перехватило. — Ты что, шутить вздумал? Шуток не было. Сакура мгновенно подобралась. Инстинкты полевого агента вытеснили ступор, впрыснув в кровь адреналин. Она вскочила с пола и бросилась на второй этаж, перепрыгивая через ступеньки. Нужно срочно в штаб. Бросив телефон на кровать и включив громкую связь, она слушала сбивчивые объяснения брата, пока судорожно натягивала на себя большое черное худи Итачи. Да, она продолжала носить его вещи, прячась в них, как в броне, особенно после его смерти. Она вдыхала остатки его запаха и никому не собиралась отдавать эту ткань. Родственников у Итачи все равно не было. Или он их просто умело скрывал? «Все наши редкие беседы о его семье всегда сводились к одному. "Сакура, у меня их нет". Я часто спрашивала, сирота ли он? И Итачи всегда спокойно, положительно кивал. Хотя я же, черт возьми, поведенческий аналитик, я не была дурой. Я видела микровыражения. Он лгал. Не хотел меня с ними знакомить? Был изгоем в какой-то семье? Так или иначе, теперь я этого уже никогда не узнаю…» Она влезла в светлые джинсы, на скорую руку перетянула розовые волосы резинкой в высокий тугой хвост и пулей вылетела из дома под серое небо Мэна. В ушах все еще звучал голос Сасори, диктующий пугающие факты. «Боже, нет. Сначала Ино, теперь Карин! Да какой, мать его, черт живет на этом проклятом острове, что все психиатры там просто исчезают?! Один случай — это трагическая случайность. Но два и больше — это уже железобетонная закономерность! Нет, нет, нет! Только не Карин. Как я буду жить еще и без нее? Без этой пошлой, язвительной сучки, которую я до одури люблю?» Сакура сама не поняла, как оказалась за рулем. Черная «Ауди» на бешеных оборотах неслась по мокрой трассе в сторону штаба. Дворники истерично смахивали воду со стекла, а горячие слезы обжигали бледные щеки, размывая обзор. Да за что ей все это?! Неужто кто-то там, наверху, решил сыграть с ней в садистскую игру? Может, это все затянувшаяся, безумная шутка? Вот сейчас, в конце проклятого года, все они вдруг выпрыгнут из-за черной ширмы, живые и здоровые, и крикнут: «Сюрприз!»? Скажут, что это была изощренная психологическая проверка? Разыгранный спектакль? Педаль газа ушла в пол. Двигатель хищно взревел, разрывая пелену дождя. — Черт! — в абсолютном отчаянии закричала Сакура, со всей силы ударив кулаками по рулю. — Черт!! В штабе всё происходило как в смазанном, лихорадочном тумане. Оупен-спейс гудел, как растревоженный улей. Было всего восемь утра, но по мятым рубашкам, небритым лицам и красным глазам агентов легко читалось: всех выдернули из постелей по экстренному коду. Воздух в помещении был тяжелым, пропитанным дешевым кофе из автоматов, влажной шерстью пальто и осязаемым, липким страхом. Навстречу ей уже спешил Сасори. Он перехватил сестру прямо на ходу и крепко, до хруста прижал к себе. Сакура на несколько долгих, отчаянных секунд спряталась в его теплых объятиях, вдыхая запах брата и пытаясь унять колотящуюся внутри панику. Но времени на слабость не было. Во главе зала стоял Хатаке. Его лицо казалось серым, как пепел, а под глазами залегли такие глубокие тени, словно он не спал неделю. — Хатаке, вы что, издеваетесь?! — голос Сакуры ударил по барабанным перепонкам, мгновенно заткнув шепотки в офисе. Она прорвалась в первый ряд, оттолкнув стул. — Карин пропала? Где же, блять?! — Учиха, успокойся, — тяжело, словно пережевывая битое стекло, произнес директор. — Мы ведем расследование. Выясняем детали. — Да что вы?! Расследование?! А Ино где?! — нервы Сакуры лопнули, как перетянутые струны. Адреналин сжег последние профессиональные тормоза. — Где, черт возьми, Яманака?! Где ее тело, блять?! Она сорвалась на чистый крик. Звук эхом отразился от стеклянных перегородок огромного офиса. Сакура тяжело дышала, обводя оупен-спейс диким взглядом, и в эту секунду она озвучила самую страшную мысль абсолютно каждого человека в этой комнате. Все молчали. Хатаке болезненно поморщился. — Успокойся. Прошу тебя, — директор уперся побелевшими костяшками в столешницу. — Контракт с Дарк Эрос никто не отменял. Нам всё равно нужно отправить кого-то туда для психиатрической оценки. Тюрьма требует специалиста. И так как... закономерность мы уже понимаем, в этот раз туда поедет мужчина. Сасори... Глаза Сакуры расширились. Ужас ледяной, толстой иглой вонзился прямо в основание черепа. — Нет! — истошно закричала она, рванувшись вперед так резко, что брат не успел ее перехватить. — Нет! Мой брат никуда не едет! Понял ты меня, Хатаке?! Она ударила ладонями по его столу, нависая над директором. — Ваше гребаное ФБР уже отняло у меня мужа! Отняло двух лучших подруг! А теперь вы хотите отправить на убой еще и моего брата?! Нет! В таком случае туда еду я! Я сама найду Ино и Карин, и мне плевать на все ваши возражения и протоколы! Я еду на этот чертов остров! — Сакура, нет, — отрезал Сасори, резко перехватывая ее за плечо. Его пальцы впились в плотную ткань худи, пытаясь удержать сестру на месте. — Мне нечего скрывать! — она вырвалась, обводя горящим взглядом притихший оупен-спейс. — Вы все прекрасно знаете, что с места преступления пропал личный жесткий диск Итачи. Ни деньги, ни ценности — только информация. А сегодня утром... сегодня утром я нашла распечатки «Дарк Эрос» в его столе. В тайнике с двойным дном. Он был лучшим киберспециалистом в Бюро. Если он копал под этот чертов остров, значит, там творится что-то грязное! Хатаке прищурился. Тяжелые тени под его глазами, казалось, стали еще чернее. Тишина в кабинете сгустилась до такой степени, что стало трудно дышать. — Он рыл под «Дарк Эрос»? — медленно, взвешивая каждый слог, переспросил директор. — Хочешь сказать, его мог убить кто-то с острова и беспрепятственно скрыться? Сакура застыла. Воздух в легких мгновенно превратился в лед. Этого она никак не предусмотрела. Картинка в голове начала складываться с пугающей, тошнотворной четкостью. Убийцу не могли найти месяцами, потому что местные копы и федералы искали не там. Они рыли землю в Мэне. А убийца пришел с воды. Остров... Точно. Это мог быть кто-то оттуда. Когда она вернулась в тот проклятый вечер домой, кровь уже начала сворачиваться. Итачи уже... остыл. Нападавшему хватило бы времени, чтобы спокойно, не привлекая внимания, раствориться в темноте порта и уйти в океан. — Выходит, что так, — голос Сакуры зазвенел от напряжения, разрезая тишину. — Пропадают мои подруги. Зверски убивают моего мужа, который изучал спутниковые снимки этой тюрьмы. Возможно, какой-то ублюдок с очень скверной репутацией сбежал, а тюрьма об этом даже не в курсе! Или намеренно умалчивает. Что вам говорит этот их хваленый директор? Где Ино и Карин?! — Он говорит, что девушки садились на катер под его личным присмотром, — глухо, словно через силу, ответил Хатаке. — Он утверждает, что видел, как они отчаливают в полной безопасности. Он даже сам предложил записи с наружных камер наблюдения. И он их дал. Директор выдержал тяжелую паузу и потер переносицу. — Но самое паршивое в этом то, что на пленках всё кристально чисто, Сакура. На видео четко видно: Карин и Ино покидают причал. Остров их не поглотил. Они пропали где-то на пути домой. В открытой Атлантике. Сакура пошатнулась, словно от физического удара. В ее голове с оглушительным треском провернулись шестеренки. Пазл сошелся, но картина оказалась еще безумнее, чем она могла представить. — Значит, остров их не убил... — едва слышно, одними губами прошептала она, глядя сквозь Хатаке и агентов в пустую стену. Сердце забилось о ребра, как птица в клетке. — Они... они, возможно, еще живы. Сасори и Киба обменялись тяжелыми, мрачными взглядами. Девушки могли быть еще живы? В ледяных водах Атлантики? С момента исчезновения Ино прошло два долгих месяца. Карин пропала вчера... или, если быть точным, сегодня глубокой ночью. Шансы стремились к абсолютному, ледяному нулю. — Хорошо, Учиха. Поедешь ты. Но я должен предупредить тебя кое о чем, — Хатаке тяжело оперся о стол, глядя ей прямо в глаза. — Я не знаю, что это значит. Забегаю наперед и сразу говорю: я сам ни черта не понимаю. Он выдержал паузу, которая показалась Сакуре вечностью. — Директора этой тюрьмы зовут Саске Учиха. Сакуру словно со всего размаху ударили битой в солнечное сплетение. Воздух со свистом покинул легкие. — У… Учиха? — прошептала она побледневшими губами. Сердце в груди, казалось, сделало кульбит и остановилось. — Это… это точная информация? — Это может быть просто совпадением, — быстро встрял Киба, пытаясь разрядить повисшее напряжение. — Мало ли сколько фамилий повторяется. Это же не редкость. — Вы видели его? — Сакура проигнорировала Кибу, подавшись к столу директора. Ее глаза лихорадочно блестели. — Видели, как выглядит этот Саске? — Нет. Ни разу, — отрезал Хатаке. — Я всегда общаюсь с ним только по спутниковому телефону. Как ты можешь догадаться, интернет там паршивый, а точнее, его для внешнего мира просто нет. Возможно, у них есть какая-то мощная внутренняя сеть, потому что там сидят очень богатые и влиятельные отморозки, но с большой землей он контактирует только так. По рации. — Его голос? — не унималась Сакура. В голове со скоростью пули пронеслась безумная мысль. Возможно ли… возможно ли, что это родственник Итачи? Тот самый, о котором он молчал? Эта поездка могла убить сразу трех зайцев: она выполнит чертов контракт Бюро, защитит Сасори (у брата еще вся жизнь впереди, он не должен рисковать, а она — уже расходный материал, пустая оболочка), и, наконец, узнает тайну мужа, за которую он, возможно, поплатился жизнью. — Харуно… тьфу ты, Учиха, — Хатаке болезненно потер виски, он всё еще часто путался в ее фамилии. — Его голос до неузнаваемости искажает статика и шум рации. Перестань искать демонов там, где их нет. Сакура упрямо поджала губы, игнорируя его совет. Демоны уже давно сидели в ее гостиной. — Когда нужно выезжать? — Как можно быстрее. Сегодня было бы идеально. Катер ждет в порту Галифакса. — Отлично. Значит, я еду домой собираться. — И вы позволите ей это сделать, Хатаке?! — не выдержал Сасори. Гнев и страх смешались в его голосе. Он рванулся к сестре. — Сакура… Сакура, послушай меня! Он жестко остановил ее, обеими руками вцепившись в предплечья. Настоящая семейная драма развернулась прямо посреди оупен-спейса. Все агенты, замерев у своих рабочих мест, смотрели на них с нескрываемой болью. Они видели, как катастрофически изменилась Сакура за эти месяцы. Она похудела до состояния призрака, скулы заострились, а под глазами залегли черные, болезненные тени. Она стала лишь бледной копией самой себя. Смерть Итачи ударила по ней страшнее, чем кто-либо мог представить. Их отдел был небольшим, человек двадцать. Для Портленда этого хватало, и они все были как одна маленькая семья. И сейчас эта семья молча наблюдала, какими дикими, полными животного ужаса глазами Сасори смотрит на свою сломленную сестру. — Пусти, — тихо, но с металлом в голосе произнесла Сакура. — Я тебя никуда не пущу! — прошипел брат. — Дай мне разобраться с этим самой, — прошептала она, и одинокая, горячая слеза сорвалась с ее ресниц, оставляя мокрую дорожку на бледной щеке. — Слышишь меня? Я вернусь. Обещаю. «Знала бы я тогда, как нагло соврала родному брату. В тот момент, глядя в его отчаянные глаза, я уже чувствовала липкий могильный холод. Я знала: сегодня в порту я вижу его в последний раз…» Черная «Ауди» пожирала мили серого асфальта. Сакура ехала домой. Нужно было срочно собрать вещи. Теплые вещи, потому что на календаре стоял конец января — самое стылое, безжалостное время в штате Мэн. Итачи умер 30 октября. Глубокой, сырой осенью. Дождь тогда не унимался целую неделю, смывая с улиц последние краски. Они так любили осень в Портленде — в этих туманах была своя мрачная, мистическая красота. Сакура судорожно всхлипнула, смахивая влагу с ресниц. Она так и не оправилась. Боль потери до сих пор выжигала грудь изнутри, сдавливая ребра, словно гигантская невидимая змея, которая с каждым днем сжимала свои кольца всё туже и туже. «Я разберусь со всем этим. Я найду к тебе мост, Итачи. Мы будем вместе, обещаю…» — Не плачь. Голос раздался прямо в пустой машине. Сердце Сакуры пропустило тяжелый, болезненный удар и сорвалось в галоп, отдаваясь в висках. Это был не шум радио. Это был голос ее мертвого мужа. — Итачи? — прохрипела она, вцепившись в руль до побелевших костяшек. — Только не плачь, — эхом повторил голос. Он звучал откуда-то справа. С пассажирского сиденья. — Не уходи, — в отчаянии прошептала она. Животный, ледяной страх сковал ее до усмерти, до одури, но потребность в нем была в тысячу раз сильнее. — Если ты тут... умоляю, не уходи. Невидимый, мертвенно-холодный воздух коснулся ее щеки. — За еще одну ночь с тобой я бы снова отдал свою жизнь… Я так сильно тебя люблю, — бархатный, надломленный шепот скользнул по ее коже, совсем рядом, у самого уха. Сакура инстинктивно дернулась. Она хотела поднять глаза. Хотела посмотреть в зеркало заднего вида, чтобы поймать хотя бы тень его силуэта, убедиться, что ее разум не рассыпался в прах. — Нет, не смотри, — резко, с ноткой паники прошептал он, словно прочитав ее мысли. — Все впереди, Сакура. Я тебя не брошу одну. — Итачи... Дарк Эрос... — судорожно шептала она. Пальцы сжимали кожаную оплетку руля с такой первобытной силой, что хрустели суставы. Горячие, злые слезы градом катились по впалым щекам, капая на воротник его худи. Что он знал? Что он нашел?! Воздух в салоне вдруг стал плотным, искрящимся от напряжения. Температура упала на десяток градусов. — Я не могу больше говорить. Он пришел, — голос Итачи дрогнул. В нем прозвучал абсолютный, парализующий ужас. Тот самый ужас, с которым человек смотрит в глаза своей смерти. — Итачи! Не уходи! — истошно закричала она, ударив по тормозам. Машину опасно вильнуло на мокрой дороге. — Дай мне послушать твой голос еще хоть раз! Не уходи!! — Не плачь... Последние слова растворились в ровном гудении печки, бесследно растаяв в пустом салоне. Сакура резко вывернула руль, останавливая «Ауди» на обочине, и наконец-то вскинула обезумевшие глаза на зеркало заднего вида. Никого. Никого нет. Только серая лента пустой трассы позади и капли дождя на заднем стекле. Но она предельно четко, физически ощутимо слышала его голос. Что это было? Кто такой этот «он», от которого в панике бежал дух ее мужа? Или это всё-таки мозг, не выдержав горя, окончательно провалился в шизофрению? Сакура тяжело дышала. Она до боли зажмурила глаза, вцепившись в руль, пытаясь унять бешеный стук сердца. «Почему он является мне? Бабушка когда-то говорила: покойники возвращаются только в одном случае. Если их что-то держит. Если на том свете им нет покоя. Итачи, что случилось? Почему ты запрещаешь на тебя смотреть? Что бы я увидела, если бы нарушила запрет и обернулась? Ту зияющую, черную дыру в горле? Синюшную, холодную плоть? Процесс разложения? Или… вообще ничего?» Она сглотнула вязкую слюну. Господи, как же отчаянно она хотела в его объятия. Даже если он стал монстром. Даже если это просто игры ее сломанного разума, и она окончательно сходит с ума. — Я привезу тебе цветы, — прошептала она в пустоту салона, раскачиваясь на сиденье, словно читала защитную мантру. — Перед тем как уеду, я привезу тебе цветы. Белые лилии. Они перебьют мне этот тошнотворный запах крови. Она резко повернула ключ зажигания. Мотор хищно взревел, и машина сорвалась с места, разрезая фарами серую пелену. — Белые лилии, как на нашей свадьбе. Помнишь, Итачи? — шептала она, кривя губы в горькой, безумной улыбке. — Сколько их тогда было... Как они пахли. А еще камелии. И ветви сакуры — ты сам на них настоял. Горячие, злые слезы снова обожгли ледяные щеки. — Ну почему ты ушел? Почему?! Мы ведь даже не успели пожить. Один год… Господи, один гребаный год — это так ничтожно мало! Я не успела… не успела надышаться тобой. Пожалуйста, вернись ко мне. Умоляю, вернись… Она ударила по тормозам у первого попавшегося сетевого супермаркета на окраине Портленда. Резкий, мертвенно-белый неоновый свет ламп ударил по глазам. Внутри суетились люди. Они выбирали хлеб, спорили из-за хлопьев, смеялись. Живые люди с их никчемными, спокойными, безопасными жизнями. Сакура прошла сквозь них, как бледный, мстительный призрак в черном худи. Она направилась прямо к цветочному отделу. Она выгребла всё. Четыре огромные дюжины белых лилий. Сорок восемь штук. Она бросила охапку на ленту кассы. Кассирша, полная женщина средних лет, испуганно замерла. Она посмотрела на бледное лицо Сакуры, на ее пустые, мертвые глаза, и проглотила дежурное «Хорошего дня». Она просто молча, трясущимися руками пробивала бесконечные зеленые стебли. Запах от цветов стоял удушающий. Густой. Сладкий до тошноты. Запах, способный скрыть любую смерть. Спустя двадцать минут Сакура стояла под ледяным ветром на окружном кладбище. Свежая земля на могиле уже успела просесть от постоянных дождей. Черный полированный гранит надгробия казался бездонным зеркалом. Сакура медленно опустилась на колени прямо в жидкую, ледяную грязь, не обращая внимания на то, как мокнет ткань джинсов. Она методично, один за другим, положила все сорок восемь цветков на могилу. Она укрывала темную, сырую землю безупречно-белым саваном, пока темное пятно могилы не исчезло под цветами полностью. Запах лилий смешался с запахом мокрого камня и сырости. — Я уезжаю, любимый, — прошептала она, проводя окоченевшими пальцами по выбитым на граните буквам его имени. — Я еду на этот проклятый остров. Я найду тех, кто с тобой это сделал. И когда я закончу… мы будем вместе. Обещаю. Сакура переступила порог дома. Замок сухо щелкнул за спиной, отрезая ее от внешнего мира. Она замерла в прихожей, не снимая куртки, и перевела взгляд на темную кухню-студию. На ее измученном, осунувшемся лице вдруг дрогнула легкая, почти призрачная улыбка. Воспоминание ударило под дых, яркое, как фотовспышка. Солнечный свет. Запах жженого сахара и абсолютной кулинарной катастрофы. Они пытались испечь какую-то сложную, претенциозную хрень по рецепту из интернета. Естественно, у них ни черта не вышло. Итачи с самым серьезным видом пытался спасти ситуацию, но в итоге всё превратилось в поле боя. Кухонный остров, техника, пол — всё было засыпано густым слоем муки и липким тестом. Сакура тогда смеялась до одури. Она задыхалась от хохота, сползая по гладкому фасаду гарнитура, уверенная, что умрет от нехватки кислорода прямо там. А Итачи? Итачи не стал злиться. Он просто подхватил ее на руки, усадил прямо на засыпанную белой мукой столешницу, по-хозяйски встал между ее ног и поцеловал. Горячо. Собственнически. Страстно. Его губы были со вкусом сахара, а черные волосы — абсолютно белыми. Она со смехом отталкивала его упираясь ладонями в грудь, потому что сама же секунду назад обсыпала его с ног до головы, но он лишь крепче прижимал ее к себе. Сакура моргнула. Морок развеялся с жестокостью оборвавшейся кинопленки. Фантомный смех стих. Теперь эта кухня была лишь черной, вымершей зоной. Без него дом умер. В нем стало катастрофически, физически холодно. Холод был везде: ледяная, необъятная кровать; стылый воздух, царапающий горло; промерзший паркет; глухие, давящие стены. Всё вокруг было пропитано этим склеповым холодом. Она с силой прижала ладонь к глазам, подавляя скулеж. Как теперь жить? В ее голове всё четче билась одна-единственная мысль: жизнь на этом закончилась. Титры. Финал. Дальше — просто механическое существование по инерции. Даже если в этой проклятой командировке она сгинет в темных водах Атлантики… ей будет абсолютно всё равно. Она — врач. Она прекрасно знала, как именно умирают в ледяном океане. Главное — пережить первые секунды шока. Когда тело проваливается в черную воду, нервные окончания взрываются от боли, словно под кожу одновременно вонзаются сотни ржавых ножей. Легкие сводит спазмом. А потом… потом наступает гипотермия. Мозг сдается, отключая болевые рецепторы, и по телу разливается резкое, обманчивое, золотое тепло. Мышцы расслабляются. Накатывает эйфория. И наступает абсолютная, идеальная тишина. И в этой тишине она снова увидит своего Итачи. «Если всё пойдет ко дну, я не буду сопротивляться, — с пугающим спокойствием подумала она, вглядываясь в темноту пустой квартиры. — Я просто шагну в его объятия. Где бы он ни был…» Спустя несколько часов она стояла с тяжелыми дорожными сумками на самом краю продуваемого всеми ветрами причала. Чернильная, ледяная вода Атлантики с глухим рокотом билась о бетонные сваи где-то внизу. Ночь уже окончательно опустилась на Портленд, поглотив очертания берега. Февральский ветер, пропитанный солью и морозом, безжалостно трепал их волосы и пробирал до самых костей. Напротив стоял Сасори. Он мертвой хваткой вцепился в ее предплечья, словно боялся, что если разожмет пальцы хоть на секунду, ветер унесет ее прямо в темную пучину. — Сакура... — прошептал он. Его голос дрогнул и едва не утонул в шуме разбушевавшегося океана. — Почему ты решила меня покинуть? В этом тихом, надломленном вопросе было столько неприкрытой боли, что у Сакуры перехватило дыхание. — Сасори, родной... я еду за ответами, — прошептала она. Сделав шаг вперед, она уткнулась носом в воротник его плотной куртки и обхватила брата руками, прижимаясь всем телом. — Боже... Сакура, — простонал Сасори, обнимая ее в ответ так крепко, что затрещали ребра. В его голове роился настоящий, первобытный ужас. Он категорически, до тошноты не мог принять тот факт, что его младшая сестра в одиночку отправляется на этот проклятый остров. Да, он не был психиатром, не имел нужной квалификации, но он бы поехал сам! Просто на разведку. Под любым предлогом, чтобы вынюхать, что за чертовщина там творится. Но эта упрямая, сломленная горем дура решила шагнуть в пасть дьяволу в одиночку. Сакура обнимала его с отчаянной, пугающей силой. Обнимала так, как обнимают перед расстрелом. Где-то на задворках сознания она отчетливо понимала: возможно, это их последний раз. Она медленно отстранилась и заглянула в покрасневшие глаза брата. — Сасори, — прошептала она, часто-часто моргая, чтобы сдержать новую волну обжигающих слез. Губы предательски дрожали. — Носи ему на могилу цветы. Пожалуйста. Ради меня. Брат судорожно кивнул, не в силах произнести ни слова. — Каждого тридцатого числа, — продолжала она, сжимая его рукав. И вдруг горько, надломленно усмехнулась: — Ну... в феврале, получается, двадцать восьмого. Сегодня я там уже была. Она опустила глаза. — Он любит лилии. Сасори, только белые. Как на нашей с ним свадьбе... Белые лилии. — Конечно, Сакура, — хрипло выдохнул брат, глотая ком в горле. — Я клянусь тебе. — Иди сюда, дурочка, — раздался сбоку глухой голос Кибы. Агент, до этого молча стоявший в тени фонаря, шагнул к ней и сгреб в охапку. Он обнял подругу с такой медвежьей, отчаянной силой, словно пытался передать ей часть своей энергии и защиты перед тем, как она ступит на борт. Сакура закрыла глаза, утопая в его объятиях. От Кибы пахло оружейным маслом и крепким табаком. От Сасори — парфюмом и теплым домом. И именно в эту секунду, стоя на холодном ветру между двумя самыми близкими живыми людьми, она осознала жуткую, уничтожающую истину. «Все эти объятия... они не его. Сасори — мой брат, моя плоть и кровь. Киба — мой верный друг. Но ни один из них никогда не заменит мне Итачи. Боже, как же я устала бороться. Как же я просто хочу домой...» Сакура заставила себя улыбнуться. Впервые за эти долгие, черные месяцы ее улыбка была по-настоящему искренней и теплой, предназначенной только для них двоих — Сасори и Кибы. — Прощайте, мальчики, — на автомате, совершенно будничным тоном произнесла она. Не «до встречи». Не «до свидания». Одно короткое, фатальное слово, которое резануло слух обоим мужчинам. Она развернулась и тяжело шагнула на металлический борт катера. Мотор хищно взревел, выплевывая в стылый воздух облако сизого дизельного дыма. Катер вздрогнул и начал медленно отчаливать от бетонной пристани Портленда. Сакура схватилась за ледяные поручни и помахала брату и другу рукой. И вдруг замерла. Дыхание перехватило, а кровь в жилах превратилась в лед. Ей показалось, что на тускло освещенном пирсе позади них стоит кто-то третий. Высокая, неподвижная мужская фигура. Сакура до боли в глазах, сквозь пелену летящих соленых брызг, всмотрелась в берег. Тот третий медленно поднял руки и по-отечески, защищающим жестом положил ладони на плечи Сасори и Кибы. В ту же секунду, несмотря на пронизывающий холод и резкий запах дизеля февральской ночи, легкие Сакуры заполнил густой, сладковато-удушливый аромат. Запах белых лилий. «Не плачь...» — донеслось до нее сквозь рокот мотора и шум волн. Сакура с леденящим ужасом осознала: это Итачи. Но что-то было катастрофически не так. Пазл сошелся с пугающей жестокостью. Она наконец-то поняла, почему он запрещал ей на себя смотреть. Почему прятался во мраке ее дома. Только теперь, когда между ними стремительно росла пропасть черной воды, она увидела его лицо. Точнее — его глаза. Они больше не были теми глубокими, теплыми омутами цвета темного шоколада, которые она так любила. На нее из-под капюшона смотрели два полыхающих, инфернально-красных угля. В этом неестественном, демоническом свечении читалась такая первобытная, нечеловеческая боль, что у Сакуры подкосились ноги. — Итачи... — одними губами прошептала она, перегнувшись через борт. Он просто стоял на причале и смотрел на нее, словно невидимый страж, оберегающий ничего не подозревающих Сасори и Кибу от какой-то надвигающейся тьмы. — Ты должен быть со мной! — в отчаянии прошептала она в ревущую пустоту. Катер набирал скорость, всё дальше унося ее в пасть Атлантики. Берег превращался в размытую полосу огней. «Мне туда вход заказан, Сакура», — голос прозвучал прямо в ее голове, отдаваясь тупой болью в висках. — Что?! — она судорожно вцепилась в холодный металл. Горячие слезы ручьем хлынули по щекам, смешиваясь с морскими брызгами. — Итачи, нет! Ты останешься в Портленде?! Я ведь думала... я надеялась, что ты пойдешь за мной! «Не плачь...» Фраза разорвалась и растаяла в воздухе, унесенная безжалостным северным ветром. Холод обжигал нежную кожу, слезы замерзали на скулах. Сакура навалилась всем телом на борт, рыдая в голос. Ей всё еще казалось, что сквозь непроглядную тьму она видит эти два инфернальных красных огня. Там, вдалеке, за спинами тех, кого она оставила на большой земле. Огни, которые не могли последовать за ней в ад. — Итачи... — ее крик потонул в реве бушующего океана. Мир окончательно схлопнулся. Больше не было ни берега, ни прошлого, ни огней Портленда. Вокруг царила только глухая, мертвая темнота, пронизывающий холод и бездонный, первобытный океан. Ей предстояло плыть около трех часов. Совершенно без сил, продрогшая до костей, она спустилась по узким ступеням в тускло освещенную каюту. Стерла рукавом худи соленые слезы, чувствуя себя абсолютно одинокой в этой водной могиле. И вдруг, когда катер жестко ударился очередной раз о волну, в ее разуме бархатным, успокаивающим эхом прозвучало: «Я буду всегда рядом. Только вернись». Сакура провалилась в тяжелый, липкий, как смола, сон. Это было похоже на падение в темный колодец без дна. Ей почему-то непрерывно снилась эта проклятая тюрьма, хотя вживую она ее еще ни разу не видела — только на тех распечатках из тайника. Дарк Эрос возвышался посреди океана черным, гнилым клыком. Шум воды оглушал. Ледяные волны с первобытной яростью разбивались об острые, как бритвы, скалы, а одинокий мертвенный луч маяка безрезультатно пытался прорезать кромешную тьму. В этом сне ей буквально воняло этими скалами — смесью мокрого гранита, гниющих на дне водорослей и абсолютного, пронизывающего до костей могильного холода. И где-то там, на фоне этого ревущего хаоса, сквозь многотонную толщу черной воды до нее доносился крик. Крик Итачи. «Он кричал, чтобы я не верила ему. Кому — ему? Боже, я ничего не понимаю... Эти волны, эти скалы... почему-то пахнет исключительно холодом. И где-то там, сквозь толщу воды, будто через сильные радиопомехи... Знаете это мерзкое чувство, когда оставляешь беспроводной наушник в ухе, а телефон лежит через три бетонные стены? Вот сквозь такой же треск, белый шум и статику я слышала Итачи. Всё доносилось искаженными, рваными обрывками...» — ...не верь... — шипело и булькало в ее голове. — ...всё не так... Его голос искажался, дробился о невидимую преграду. — ...не верь ни одному его слову, любимая... «Что ты хочешь сказать мне, Итачи? Кому не верить? Директору? Саске Учихе? Почему ты говоришь загадками? Почему я ничего не понимаю?! Черт...» И тут девушку будто грубой, безжалостной рукой вырвали из кошмара. Сакура резко распахнула глаза, судорожно втягивая в легкие спертый воздух каюты, и рывком села на узкой койке. Мир перед глазами опасно накренился. От слишком резкого движения голова закружилась так сильно, что к горлу подкатила тошнота, а в глазах на секунду потемнело, рассыпавшись колючими искрами. — Блин... — сипло прошептала она в полумраке, потирая пульсирующие виски. Она была вся в холодном поту. Плотная куртка неудобно сползла, сдавив плечи, а огромное черное худи Итачи перекрутилось и скомкалось на груди, врезаясь прямо в горло и мешая дышать. Всё это внезапно начало бесить до зубовного скрежета. Ткань душила, качка выматывала, а собственное бессилие сводило с ума. Сакура с остервенением дернула собачку молнии, расстегивая куртку так резко, что едва не вырвала зубья. Нервно, почти агрессивно одернула непослушную ткань худи, освобождая шею, и тяжело, со свистом выдохнула. Силы снова покинули ее. Она ссутулилась, превратившись в маленький, сломленный комок на краю жесткого матраса. Медленно опустила горячее лицо в холодные, дрожащие ладони и замерла. Катер продолжал монотонно разрезать волны Атлантики. Сон был не просто беспокойным — это было отчаянное предупреждение с той стороны. И она понятия не имела, как его расшифровать. Сакура повернула голову и посмотрела в круглый иллюминатор каюты. Ничего. Только глухая, маслянисто-черная вода, лениво облизывающая толстое стекло, и беспросветный мрак Атлантики. На мгновение ее с головой захлестнуло липкое, удушающее чувство первобытного страха и абсолютной безысходности. Пронзительная мысль заставила сердце сжаться: «А что, если этот катер — моя братская могила? Что, если я реально утону посреди этого ледяного нигде?» Она судорожно выдохнула, заставляя себя прийти в чувство. Нет. Не утонет. По крайней мере, не сейчас. Рациональный ум следователя попытался вернуть контроль над эмоциями. Да о чем вообще речь? Она ведь едет туда всего на месяц. Обычная служебная командировка. Финита. Она просто отработает этот гребаный контракт, подпишет бумаги и вернется домой, в Портленд. Но подсознание тут же услужливо напомнило главную, неозвученную цель: ей нужно найти того, кто растерзал Итачи. Остров — это след. Единственный след. Сакура сидела на краю койки, обхватив себя руками, и думала, думала, думала. Шестеренки в голове вращались с бешеной скоростью, но приводили к одному и тому же страшному выводу: она осталась совершенно одна. В этом огромном, холодном мире теперь нет никого, кто мог бы по-настоящему ее понять и защитить. Она устало прикрыла веки, и за закрытыми глазами снова соткался образ Итачи. Память не спрашивала разрешения — она просто безжалостно швыряла ей в лицо обрывки прошлой, счастливой жизни. Новый фантом. Их первый свадебный танец. Свет софитов, аплодисменты коллег, запах дорогих цветов и шампанского. Его сильная, теплая ладонь уверенно лежит на ее талии. Они танцевали быстрый, сумасшедший вальс. Итачи двигался с удивительной для его комплекции грацией, он так легко кружил ее по паркету, что белое кружево ее пышной юбки веером разлеталось вокруг их пары, очерчивая идеальный круг. Он крутил ее вокруг своей оси, прижимая к себе всё крепче, и тихо, глядя прямо в глаза, обещал быть рядом всегда — и в горе, и в радости. Очередной судорожный всхлип разорвал тишину каюты. Он сдержал клятву. Он действительно был с ней и в горе, и в радости. Пока проклятая смерть не разлучила их. Раз и навсегда. «Почему, господи, почему это причиняет такую физическую, невыносимую боль?» — Сакура до крови прикусила губу. Как теперь учиться жить заново? Как оставаться одной после того, как ты всем своим существом прочувствовала, что такое настоящая, чистая, абсолютная любовь? До Итачи у нее, конечно, были мужчины. Она прекрасно знала, какими бывают отношения. Херовыми. Серыми, полными лжи, компромиссов и вечного одиночества вдвоем. Итачи показал ей другую реальность. И теперь эту реальность у нее вырвали с мясом. Ей до безумия, до крика отчаяния хотелось снова почувствовать его тяжелые, уверенные ладони на своей талии. Просто ощутить это тепло, физически доказывающее, что она еще жива. Хотелось настолько сильно, что внутри всё выгорало дотла. — Мисс, приготовьтесь! Мы почти прибыли! — хриплый бас капитана прорвался сквозь гул дизельного двигателя и шум бьющихся о борт волн. Сакура мигом подобралась, выныривая из липкого омута своих мыслей. Она схватила тяжелые дорожные сумки, судорожно втянула носом спертый воздух каюты и начала подниматься по узким металлическим ступеням на палубу. Катер резко сбросил скорость. Двигатель утробно зарычал на низких оборотах, и судно с глухим стуком ткнулось в резиновые кранцы причала, затерянного у самого подножья исполинских, черных скал. Сакура шагнула на мокрый, скользкий бетон. И в ту же секунду она замерла, парализованная внезапной догадкой. Ветер ударил ей в лицо, принеся с собой резкий, пронизывающий до костей аромат. Это был запах ледяной воды, соли, гниющих на дне водорослей и мокрого, безжизненного гранита. Ее прошиб холодный пот. Это был тот самый запах. Точно такой же, как тогда, в наглухо закрытом кабинете Итачи. В ту секунду, когда она нашла спрятанные распечатки Дарк Эроса и фотографии рассыпались по полу. Значит, это не было галлюцинацией. Ее не накрыл психоз. Остров действительно дотянулся до нее еще там, в Портленде. Из мрака, прорезанного тусклым желтым светом единственного фонаря, ей навстречу шагнула фигура. — Агент Учиха, полагаю? — голос был твердым, властным и не терпел возражений. Женщина. Сакура, повинуясь въевшимся инстинктам профайлера, мгновенно просканировала незнакомку. Ее звали Цунаде. Это имя значилось в сопроводительных документах как имя главного администратора Дарк Эроса. И выглядела она безупречно. Идеально вышколенный внешний вид: строгий, скроенный точно по фигуре кашемировый плащ, ни единой складочки. Светлые волосы собраны в безукоризненный, тугой узел — ни один волосок не смел выбиться на ветру. Прямая, как стальной лом, осанка. Взгляд — холодный, оценивающий, пробирающий насквозь скальпель. Настоящий монумент дисциплины и абсолютного контроля. И на контрасте с ней стояла Сакура. Взгляд Цунаде скользнул по фигуре прибывшего психиатра, и Сакура внезапно, кристально ясно увидела себя ее глазами. Увидела, насколько она жалкая и побитая жизнью. На ее коленях, на светлой ткани джинсов, въелась засохшая корка могильной грязи — она так и не переоделась после того, как ползала на коленях перед надгробием Итачи, укладывая лилии в ледяную слякоть. Она тонула, терялась в этом огромном, бесформенном мужском черном худи, которое висело на ней как мешок. Страшная, болезненная худоба бросалась в глаза: острые углы плеч, тонкие, как спички, запястья, впивающиеся в ручки дорожных сумок. А лицо... Лицо живого мертвеца с запавшими щеками и огромными, болезненными фиолетовыми тенями под потухшими зелеными глазами. — Да, — сипло, сглотнув ком в горле, ответила Сакура. Она сильнее сжала ручки сумок, упрямо вздернув подбородок. — Это я. Цунаде чуть заметно изогнула идеальную бровь, словно спрашивая себя: и эту сломленную, тощую девочку прислали нам на замену? — Добро пожаловать на Дарк Эрос, — сухо произнесла администратор. — Следуйте за мной. И не отставайте. Здесь легко оступиться. — Конечно, — с лязгающей ноткой стали в голосе ответила Сакура. Если эта надменная стерва привыкла встречать людей по одежке, то это исключительно ее проблемы. Сакура до замужества была первоклассным полевым агентом ФБР. И она оставалась первоклассным психиатром-профайлером, несмотря на вдовий траур и въевшуюся в джинсы кладбищенскую грязь. Сломленная внутри — не значит слабая снаружи. Она аккуратно ступала по мокрым, высеченным прямо в монолитной скале ступеням, следуя за идеально прямой спиной администратора. Разум Сакуры уже машинально, на одних рефлексах, составлял психологический портрет: властная, упивается контролем, патологически строга к деталям. Но за этой напускной, отполированной до блеска строгостью обычно прячется целый легион чертей. — Можете для начала провести меня в душ? И, если уж мне такое полагается, показать мою комнату? — совершенно спокойно произнесла Сакура, перекрикивая шум океана. — Директор хотел познакомиться с вами немедленно. Как и с вашими коллегами в свое время, — сухо отозвалась Цунаде, не сбавляя шага. — Нет. Сначала мне нужен душ. Я с дороги, — жестко отрезала Сакура. Цунаде на секунду замерла на ступеньке. Ей явно не понравился такой бесцеремонный напор от этой тощей, измученной девчонки. Женщина обернулась, бросив на нее раздраженный взгляд через плечо. И в этот краткий миг Сакура вдруг отчетливо увидела красный отблеск в ее глазах. Тот самый инфернальный, нечеловеческий оттенок, что был у Итачи на пирсе. Сакура резко втянула ледяной воздух, быстро, панически осматриваясь по сторонам. Ни одного красного фонаря. Никакой сигнальной лампы. Ничего, что могло бы дать такой блик в кромешной тьме скал. Она до побеления костяшек сжала ручки дорожной сумки. Снова? Сакура, да что, мать твою, с тобой происходит?! — Что ж, ладно, — процедила Цунаде и толкнула тяжелую металлическую дверь. Они вошли внутрь Дарк Эроса. Как и ожидалось, никакой готической романтики здесь не было. Только голый, давящий функционал. Благо, они не пошли через основной тюремный блок. Но даже здесь шаги гулким, тяжелым эхом отбивались от голых бетонных стен. Воздух был спертым, пахло сыростью, старым железом и едкой хлоркой. Тюрьма словно дышала, наваливаясь на плечи многотонным сводом. Сакура про себя отметила: хорошо, что она взяла темные, неброские вещи. Выглядеть здесь нужно как хищник, а не как мишень. — Ваша комната, — произнесла Цунаде, когда они поднялись на третий этаж. Жилой блок персонала выглядел чуть «приветливее». Простая дубовая дверь. Хотя, присмотревшись, Сакура поняла, что это лишь имитация дерева — под шпоном скрывалась толстая армированная сталь. Женщина приложила ключ-карту к магнитному замку, и дверь с тихим шипением отворилась. Обстановка оказалась до боли спартанской: узкая односпальная кровать, привинченный к полу стол, жесткое кресло, несколько пустых полок для документов и металлический шкаф. Зато было окно. С видом на черные, беснующиеся воды Атлантики. И с толстой, сварной решеткой. — Простите, а эта решетка так и будет маячить у меня на окне? — Сакура тяжело насупилась, сбросив сумки на пол. — Да. Мы в тюрьме строгого режима, доктор Учиха. Не забывайте об этом ни на секунду, — уголок губ Цунаде дрогнул в надменной ухмылке. — Ванная комната — общая, дальше по коридору. — Что? — Сакура искренне удивилась. — Да, на этаже. Это блок персонала. Пока все спят, у вас есть возможность спокойно пройти в душ, как вы и требовали. Но туалет прилегает к вашей комнате, так что ночью вам не придется испытывать... дискомфорт. — Спасибо, — сухо бросила Сакура. Хотя благодарить эту женщину ей совершенно не хотелось. Цунаде раздражала ее. Не как объект анализа, а на каком-то животном, инстинктивном уровне. В ней крылось что-то гнилое. — Не задерживайтесь. У вас есть ровно час, чтобы привести себя в подобающий вид. Сейчас середина ночи, и несколько человек из руководства не спали из-за вашего приезда, чтобы оказать вам прием. Это стало последней каплей. Скорбь скорбью, но внутренний стержень Сакуры лязгнул. — Кажется, это вам здесь отчаянно нужен психиатр, а не мне, — отчеканила она, выпрямляясь и глядя прямо в холодные глаза администратора. — Я приехала работать по контракту. И если вы сами назначили мне рейс глубокой ночью — это проблемы исключительно ваши и вашего начальства, но никак не мои. Я устала с чертовой дороги. У меня был тяжелый день. И я имею полное право смыть с себя грязь перед встречей с вашим хваленым руководством. Повисла тяжелая, звенящая тишина. Сакура стояла, не отводя взгляда, готовая вцепиться этой женщине в глотку, если потребуется. Она умела кусаться. Цунаде медленно моргнула. В ее взгляде мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с холодным интересом. «Девочка не из робких, — пронеслось в голове администратора, пока она молча разворачивалась к выходу. — Твои предшественницы такими не были. Что ж... посмотрим, как быстро этот остров сломает твои зубы». Сакура тяжело, со свистом выдохнула, как только за надменной администраторшей с глухим щелчком закрылась тяжелая дверь. Напускная сталь мгновенно спала с ее плеч. Она без сил опустилась на колени перед дорожными сумками и принялась лихорадочно рыться в вещах. Грязные, перепачканные кладбищенской глиной джинсы и растянутое худи полетели прямо на холодный пол. На дне сумки лежал он — тяжелый, махровый черный халат Итачи. Она специально взяла его с собой, потому что он был ей безнадежно велик, и в нем можно было спрятаться, как в защитном коконе. Сакура закуталась в плотную ткань, вдохнула едва уловимый, родной запах и, словно сомнамбула, побрела в душевую. Ледяные струи, сменившиеся обжигающим кипятком, смыли с нее грязь Портленда. И вместе с этой грязью в водосток утекли остатки отчаяния. Сакура стояла перед запотевшим зеркалом и смотрела на свое бледное лицо. Хватит. Они решили, что смогут ее сломать? Прислали катер посреди ночи, швырнули в бетонную клетку, попытались раздавить психологическим давлением через эту стерву Цунаде? Ни черта подобного. В голове бархатным басом прозвучал голос Итачи: «Обломай им зубки, красавица. У тебя это всегда отлично получается». — Так и сделаю, — процедила она своему отражению и решительно вытерла лицо полотенцем. Пора надевать броню. Она вернулась в комнату и открыла кофр с рабочими вещами. Никаких мешковатых свитеров. Только холодный расчет. Через сорок минут Сакура выглядела так, словно сошла с обложки журнала о криминальных психопатах. На ней был надет строгий, но дерзкий черный кожаный двубортный пиджак, идеально подчеркивающий талию и глубокую линию декольте. Темные широкие брюки со стрелками полностью скрывали ее болезненную худобу, вытягивая силуэт, а на ногах блестели остроносые черные туфли на убийственной шпильке. Ее густые, неоново-розовые волосы, еще чуть влажные после душа, струились по плечам непокорными, дикими волнами, контрастируя с мрачной одеждой. На шее тускло поблескивал изящный темный кулон. Последним штрихом стал макияж. Уверенными движениями она вывела графичные, хищные стрелки — идеальная уловка, чтобы отвлечь внимание от залегающих под глазами синяков и придать взгляду жесткость. Спустя час она распахнула дверь своей камеры. Цунаде, стоявшая в коридоре, приготовилась отпустить очередную язвительную реплику, но слова застряли у нее в горле. Администратор на секунду потеряла самообладание. Это чудо-юдо, которое час назад стояло на пирсе как побитая, бродячая собака? Это измученное создание в мешковатой толстовке? Перед ней стояла хладнокровная, чертовски стильная и смертельно опасная женщина. Агент ФБР во плоти. — Ведите, — ледяным тоном отрезала Сакура, не дожидаясь, пока Цунаде придет в себя. — ...Отлично. Следуйте за мной, — только и смогла выдавить администратор. Они шли по длинным, серым коридорам тюрьмы. Звук их шагов — ритмичный, угрожающий стук каблуков — эхом отбивался от бетонных стен, сливаясь в единый марш. Наконец, они остановились перед массивной дверью на верхнем ярусе. — Удачи, доктор Учиха, — процедила Цунаде, в ее голосе снова проскользнул яд. — Вы заставили его ждать целый час. Он этого не любит. — До свидания, — небрежно бросила Сакура. Она для формальности дважды стукнула костяшками пальцев по дереву и, не дожидаясь ответа, толкнула дверь. Шагнув внутрь, Сакура на долю секунды опешила — ее брови невольно взлетели вверх. Контраст с остальной тюрьмой был поразительным. Кабинет был откровенно шикарным. Никакого бетона и арматуры: панели из массивного черного дерева, дорогие ковры, приглушенный свет и запах дорогого парфюма вперемешку с кожей. Посреди этой роскоши, спиной к ней, стоял мужчина. Высокий. С безупречным, атлетическим телосложением, затянутым в темную одежду. Его руки были заложены за спину и обтянуты черными кожаными перчатками. Он молча смотрел в панорамное окно, за которым бушевали черные воды Атлантики. — Вы заставили меня ждать, доктор Учиха, — произнес он. Его голос был низким, пробирающим до мурашек. Холодным и откровенно ехидным. Он словно смаковал ее фамилию, перекатывая ее на языке, как дорогой виски. — А вы заставили меня плыть ночью в шторм, — без промедления парировала Сакура, делая шаг вперед. Каблуки звонко ударили по паркету. — Я должна проводить психоанализ вашей спине? Или вы все-таки соизволите обернуться, как говорится, к лесу задом, ко мне передом? Мужчина усмехнулся — звук получился глухим и опасным. Медленно, с грацией хищника, он обернулся. Сакура застыла. Воздух со свистом выбило из легких. Все заготовленные язвительные слова комом застряли в горле, а глаза мгновенно защипало от выступивших слез. Сердце ударилось о ребра так сильно, что едва не проломило грудную клетку. Первая и единственная мысль, прошившая ее сознание парализующим разрядом тока: «Итачи?!»