Тридцать дней июля (2)

Утро следующего дня началось с глухого, настойчивого шума дождя, барабанившего по старой крыше клуба. В каморке стоял серый, прохладный полумрак. Из-за плотной шторы на окне было трудно понять, сколько сейчас времени — начало седьмого или уже разгар линейки. Канада проснулся первым. Он лежал неподвижно, кожей ощущая каждую точку соприкосновения с телом Украины. Тот спал чутко, то и дело вздрагивая во сне, но не отпуская футболку канадца. Его бледное лицо, частично скрытое растрёпанными волосами, казалось совсем юным и беззащитным. Чувство обладания, зародившееся вчера вечером, за ночь только укоренилось и окрепло. Канадец поймал себя на мысли, что этот затянувшийся дождь ему на руку: в такую погоду лагерь свернёт активность, пионеры засядут по палатам, а значит, никто не сунется к клубу. Никаких лишних глаз. Никаких угроз его новой, абсолютной власти над этим парнем. Канада аккуратно, стараясь не разбудить, убрал прядь волос с лоб Украины. Парень тут же нахмурился во сне и ближе придвинулся к источнику тепла, ища защиты даже в беспамятстве. «Ты никуда отсюда не уйдёшь», — пронеслось в голове у канадца с пугающей, согревающей чёткостью. Ему нравилось это осознание. Нравилось, что мир Украины теперь ограничен этими фанерными декорациями, запахом пыли и его, Канады, присутствием. Любое решение — когда поесть, когда выйти подышать воздухом — теперь принимал только он. Вдруг на улице, где-то у главного входа в клуб, послышался тяжёлый всплеск лужи, будто кто-то резко наступил в воду, а затем раздался приглушённый дождём скрип входной двери самого здания. Украина мгновенно распахнул глаза. В его зелёных зрачках за секунду отразился весь пережитый вчера ужас. Он резко приподнялся, затаив дыхание, и панически уставился на Канаду, безмолвно умоляя о спасении. Его зависимость в этот момент стала осязаемой, почти физической. Шаги в пустом фойе клуба приближались. Канада мгновенно прижал ладонь к губам Украины, призывая к абсолютной тишине, и прислушался. Шаги в пустом фойе клуба были мягкими, неторопливыми, совсем не похожими на тяжелую, уверенную поступь Серёги. Наконец, у двери каморки тихонько поскреблись, и раздался негромкий, осторожный голос: — Украина… Канад… Вы тут? Украина резко выдохнул в ладонь канадца, и его плечи заметно расслабились. Это был Таиланд — один из немногих ребят в лагере, с кем Украина искренне ладил и кому по-настоящему доверял. Канада нахмурился. С одной стороны, у него отлегло от сердца, но с другой — внутри шевельнулось глухое раздражение от того, что их идеальное уединение было нарушено. Как он вообще их нашёл? Канадец поднялся, подошёл к двери и аккуратно отодвинул засов. На пороге стоял промокший под дождём Таиланд, кутаясь в олимпийку. В руках он держал старый, облупившийся термос. — Привет, — тихо сказал Таиланд, проскальзывая внутрь и оглядывая каморку. — Слава богу, вы здесь. — Тай? — Украина приподнялся с матраса, удивлённо глядя на друга. — Как ты нас нашёл? Серёга знает?! — Серёга уверен, что ты лежишь с ротавирусом, — успокаивающе поднял ладони Таиланд. — А узнал я просто. Белка вчера весь вечер места себе не находил, дёргался. Я из него клещами вытянул, что Канада утащил вещи в клуб. Ну а дальше логика: в самом клубе пусто, значит, вы заперлись в каморке за сценой. Я никому не сказал, честно. Принёс вот чая горячего с лимоном из столовой. Канада молча закрыл за ним дверь, буравя парня тяжёлым взглядом. Тай пришёл с миром, но само его появление напоминало, что у Украины есть друзья за пределами этой комнаты, и канадцу это чертовски не нравилось. — Спасибо, Тай, — Украина слабо улыбнулся, принимая термос. Каждое слово друга возвращало его к реальности. — Слушайте, я вообще зачем пришёл, — лицо Таиланда снова стало серьёзным. — Мне Серёга велел передать, раз уж я вызвался «проверить больных». Вечером, после ужина, дождь вроде должен кончиться, и Серёга собирает общий сбор отряда. Всех. Включая Росса с его разбитым носом. Серёга сказал, что если Украина к вечеру не оклемается, он лично придёт сюда с фельдшером и снимет его со смены от греха подальше. Так что тебе придётся прийти. При этих словах Украина побледнел и испуганно посмотрел на Канаду. Общее собрание, лицом к лицу с Россом, под прицелом дотошного вожатого — это был крах их безопасного плана. Он снова посмотрел на канадца как на своего единственного спасителя, и это выражение абсолютной беспомощности вернуло Канаде уверенность в собственной власти. Канада подошёл ближе к Таиланду, заставляя того сделать шаг назад под своим тяжёлым, немигающим взглядом. На побитом лице канадца не дрогнул ни один мускул, но в карих глазах застыла ледяная решимость. — Серёга никого никуда не снимет, — негромко, но свинцово-тяжёлым тоном отрезал Канада. — Украина ни на какое собрание не пойдёт. Он ещё слишком слаб. Таиланд перевёл взгляд с уверенного канадца на испуганного, бледного Украину, который сидел на матрасе, буквально сжавшись в комок. — Канад, ты не понимаешь, Серёга настроен серьёзно, — попытался возразить Тай, чувствуя исходящую от канадца странную, давящую энергетику. — Если он придёт сюда с фельдшером и увидит, что никакого ротавируса нет, а Украина просто прячется… вас обоих со смены выпрут. Я же добра вам желаю. Украина, ну надо показаться, хоть на десять минут! Синяки под грим спрячем, у девчонок пудра есть… — Нет, — резко перебил Канада. Он сделал ещё один шаг, фактически отрезая Таиланда от матраса, где сидел парень. — Никакого грима. Он остаётся здесь. Под мою ответственность. Украина снизу вверх смотрел на широкую спину канадца. Внутри него боролись два чувства: здравый смысл подсказывал, что Тай прав и Серёгу злить нельзя, но дикий, иррациональный страх перед встречей с Россом и всем отрядом парализовал волю. И то, как уверенно Канада закрывал его собой от внешнего мира, от этих сложных, пугающих решений, приносило ложное, но такое сладкое облегчение. Украина безвольно опустил голову, молча соглашаясь с тем, что канадец всё решит за него. Канада заметил эту покорность и едва заметно, торжествующе улыбнулся. Он повернулся к Таиланду уже более спокойно, почти дружелюбно, но в его тоне сквозила непреклонная хозяйская воля: — Тай, ты отличный друг. Спасибо за чай. Но сделай для нас ещё кое-что. Передай Серёге, что днём Украине стало хуже, и я увёл его в изолятор сам, через задний двор, чтобы не поднимать панику. А в изоляторе сейчас Росс, так что фельдшер временно заперла Украину в отдельной процедурной. Скажи, что я лично дежурю у двери. Серёга поленится проверять, он до смерти боится медотчётов. Таиланд нахмурился, чувствуя, что эта ложь становится слишком опасной, а контроль Канады над ситуацией — каким-то нездоровым. Он попытался поймать взгляд Украины: — Украина… ты сам-то как? Ты согласен с этим? Украина поднял глаза, полные растерянности и тихой зависимости. Он посмотрел на Канаду, который мягко, но крепко сжал его плечо, словно говоря: «Доверься мне, я всё контролирую». — Да, Тай… — тихо, едва слышно выдавил Украина, сильнее кутаясь в огромную толстовку. — Канад прав. Я не могу туда пойти. Пожалуйста, скажи Серёге то, что он просит. Таиланд тяжело вздохнул, понимая, что спорить бесполезно. Украина был полностью подавлен и послушно шёл туда, куда его вёл канадец. — Ладно, — глухо сказал Тай, отступая к двери. — Я сделаю, как вы просите. Но будьте осторожны. Вы играете с огнём. Дверь закрылась, и в каморке снова воцарился глухой, изолированный покой, нарушаемый только шумом дождя за окном. Канада медленно повернулся к Украине. Внутри него всё пело от скрытого, пьянящего торжества. Тайланд ушёл, внешнее давление снова ослабло, а главное — Украина сам, добровольно, отказался от связи с лагерем, выбрав остаться здесь, в его полной власти. Канадец подошёл к матрасу, сел рядом и взял со сундука термос, который принёс Тай. Открутив крышку, он налил в пластиковый стаканчик горячий чай. По комнате разлился свежий, кислый аромат лимона. — Держи, — мягко сказал Канада, протягивая стаканчик. — Тебе нужно согреться. Погода совсем испортилась. Украина покорно протянул руки, перенимая тёплый пластик. Его пальцы всё ещё слегка подрагивали — разговор о Серёге и общем сборе знатно потрепал ему нервы. Он сделал несколько глотков, чувствуя, как приятное тепло разливается по телу, а затем преданно, снизу вверх посмотрел на канадца. — Канад… А если Серёга всё-таки пойдёт в медпункт? Если он поймает нас на этой лжи? — в голосе парня снова засквозила та самая детская, беспомощная зависимость. Ему нужно было, чтобы его успокоили, чтобы приняли решение за него. Канада едва заметно улыбнулся. Ему безумно нравился этот страх в зелёных глазах — страх, который заставлял Украину искать спасения только в нём одном. Канадец осторожно забрал пустой стаканчик, поставил его на пол и придвинулся ближе, обнимая парня за плечи и увлекая обратно на подушку. — Не поймает, — бархатным, уверенным шёпотом произнёс Канада, утыкаясь подбородком в его макушку и вдыхая родной запах. — Я обо всём позабочусь. Серёга ленив, он не пойдёт проверять процедурную в дождь. А если и пойдёт — Белка или Тайланд успеют нас предупредить. Ты под моей защитой, Украина. Тебе вообще не о чем думать. Твой мир сейчас — только эта комната. Понимаешь? Украина послушно кивнул, утыкаясь носом в канадскую толстовку. Ему казалось, что эти сильные руки — единственное, что отделяет его от бездны и позора. Он полностью расслабился в этих объятиях, засыпая под мерный стук дождя. Канада перебирал его волосы, глядя в полумрак. Ложь становилась всё крупнее, кольцо вокруг них сжималось, но канадца это больше не пугало. Наоборот, азарт рос. Он запер Украину от всего мира, сделал его своей беззащитной тенью, и теперь собирался удерживать этот хрупкий контроль до самого конца смены. Дождь на улице усилился, превращаясь в сплошную стену воды. Тяжёлые капли с грохотом лупили по железным отливам заколоченных окон, создавая ощущение, что этот заброшенный клуб — единственный уцелевший остров посреди тонущего мира. Канада лежал в темноте, баюкая спящего Украину, и внутри него крепло дикое, эгоистичное желание, чтобы этот ливень не прекращался никогда. Пусть размоет дороги, пусть лагерь запрётся в своих корпусах, пусть время остановится. В этой каморке, пахнущей пылью и старым деревом, он чувствовал себя полноправным хозяином чужой судьбы. Украина дышал ему в шею — преданный, сломленный, полностью отдавший себя на милость своего спасителя. Ближе к вечеру лагерный репродуктор, хрипя от сырости, снова заиграл музыку. Время ужина. Украина завозился, медленно просыпаясь. Его ресницы дрогнули, и он испуганно уставился в потолок, прислушиваясь к бодрому маршу из динамиков. — Уже вечер? — прошептал он, не делая ни единой попытки выбраться из крепких объятий канадца. — Собрание отряда… Оно уже идёт? — Наверное, — отозвался Канада, его голос звучал низко и лениво. Он медленно погладил парня по спине, прослеживая пальцами контуры позвоночника сквозь ткань толстовки. — Пусть собираются. Нас это не касается. Росс пусть исходит злостью перед Серёгой, а Тайланд сделает то, о чём я просил. Мы здесь, Украина. В безопасности. Украина приподнял голову и посмотрел в карие глаза канадца. В полумраке взгляд Канады казался слишком глубоким, почти гипнотическим, лишающим остатков собственной воли. Внутри Украины шевельнулось смутное, едва уловимое чувство тревоги — какая-то часть его понимала, что эта изоляция становится странной, что он слишком сильно за рамками правил. Но страх перед внешним миром, перед Россом и позором на линейке был сильнее. Зависимость от Канады баюкала и усыпляла эту тревогу. — Ты голоден? — мягко спросил канадец, касаясь ладонью его щеки. Прикосновение было собственническим, но таким тёплым, что Украина невольно прильнул к нему. — Немного, — тихо ответил он. — Я сейчас пойду к пищеблоку. Дождь сильный, меня никто не заметит. Принесу еду, чай, — Канада приподнялся, но перед тем как встать, наклонился ближе, заглядывая парню прямо в душу. — Закройся за мной сразу же. Никому не открывай. Даже если будет стучать Тай или Белка. Ты откроешь только мне. Наш стук ты знаешь. Понял? — Понял, — послушно выдохнул Украина, глядя на него снизу вверх с абсолютным, слепым доверием. Канада поднялся с матраса, чувствуя, как внутри разливается торжествующее пламя. Парень был полностью в его руках. Канадец проверил карманный фонарик, накинул капюшон своей куртки и скользнул к выходу, готовый снова добывать ресурсы для своего добровольного пленника. Канада с силой толкнул тяжелую дверь и шагнул прямо в холодный, колючий ливень. Он едва успел сделать пару шагов по размокшей хвое, как его путь перерезала тень. Россия стоял прямо у крыльца клуба. Его лицо, наполовину скрытое бинтами и пластырем на носу, в темноте казалось маской разъяренного зверя. В руках он сжимал тяжелую дубинку — обломок сосновой ветки, — нервно постукивая ею по ладони. Он не пошел на собрание, он выслеживал их весь вечер. — Ну что, спаситель, — голос России, низкий и вибрирующий от сдерживаемой ярости, прорезал шум дождя. — Прячешь свою драгоценность в конуре? Думал, я не узнаю, куда ты его утащил? Канада замер, сердце пропустило удар. Он знал, на что способен этот человек. Знал, что именно Россия сделал с Украиной, знал о том шраме на его душе, который сейчас заставлял парня дрожать в темноте каморки. Ярость, копившаяся в Канаде последние дни, вспыхнула ярким, ослепляющим пламенем. — Уйди с дороги, Росс, — процедил Канада, не отступая ни на шаг. Его голос был холодным, как лед. — Он мой, — прорычал Россия, делая резкий выпад вперед. — Это моя территория, моя добыча. А ты — просто временный охранник, который скоро сдохнет. Думаешь, ты его защитил? Ты просто закрыл его в клетке, чтобы он не сбежал от воспоминаний! Россия рванул вперед, замахиваясь своей дубиной. Канада, ожидавший этого, в последний момент увернулся, впечатав плечо в грудь противника. Они сцепились в грязи, под холодными потоками дождя. Канада дрался не за идею, не за лагерь — он дрался за свою «собственность», за тот хрупкий контроль, который он установил над Украиной. Россия был сильнее, тяжелее, но Канада был одержим. Он нанес короткий, жесткий удар в челюсть, целясь именно в сломанный нос. Россия взвыл от боли, отшатнулся, и Канада, воспользовавшись моментом, вцепился ему в горло, вжимая в ствол ближайшей сосны. — Еще раз подойдешь к нему, — прошипел Канада, буквально вколачивая слова в лицо России, — я не просто сломаю тебе лицо. Я убью тебя здесь, в этом лесу, и никто даже не почешется искать такого подонка. Он больше не твой. Он вообще никому не принадлежит, кроме… Канада осекся, почувствовав, как внутри все холодеет от осознания сказанного. Россия, сплевывая кровь, злобно рассмеялся, глядя на него мутными глазами. — «Кроме» кого, канадец? Кроме тебя? Ты ничем не лучше меня! Ты тоже его жрешь, просто делаешь это медленнее и «по-доброму»! Канада оттолкнул его, чувствуя, как руки дрожат от прилива адреналина и темной, собственнической ярости. Он не ответил. Развернувшись, он бросил последний взгляд на побитого, но все еще опасного врага и, не оглядываясь, побежал в сторону пищеблока. Теперь он знал наверняка: он не просто защищает Украину. Он присвоил его, и от этой мысли Канада перестал быть тем самым парнем, которым был неделю назад. В его глазах горел холодный огонь, который предвещал России очень скорую и очень горькую расплату. Дождь заливал глаза, смешиваясь с едким потом и холодной яростью. Канада мчался по размокшей тропе, едва разбирая дорогу. Слова России эхом отдавались в барабанных перепонках, мешаясь со стуком капель: «Ты тоже его жрешь, просто делаешь это медленнее!» — Заткнись... Заткнись! — выдохнул канадец в пустоту, на ходу вытирая рукавом мокрое лицо. Он не был таким, как Россия. Никогда бы не стал. То, что сделал этот ублюдок, было мерзким, жестоким преступлением, сломавшим Украину. А он, Канада — спаситель. Он тот, кто укрыл, обогрел, принёс еду, защитил. Но где-то глубоко внутри, под слоями наносного благородства, настойчиво зудело тёмное, честное осознание: ему действительно до безумия нравилась та беспомощная покорность, с которой Украина смотрел на него. Только теперь это была покорность не просто жертвы болезни, а жертвы насилия, которая видела в Канаде единственный щит от монстра. Канада добежал до пищеблока, тяжело дыша. Повариха уже ждала его у рампы, испуганно вглядываясь в стену ливня. Заметив его — взъерошенного, с диким взглядом и свежими ссадинами на костяшках, — она охнула. — Господи, Канад, да на тебе лица нет! Что случилось? — Ничего. Росс... столкнулись в темноте, — глухо бросил он, забирая из её рук узелок с едой. — Спасибо. Завтра буду. Он не стал задерживаться ни на секунду. Развернулся и рванул обратно, сжимая банку с тёплым супом так, словно от этого зависела его собственная жизнь. Внутри всё горело от тревоги. Россия знал, где они. Россия был близко. Канада взлетел на крыльцо клуба, ворвался в фойе и подлетел к каморке. Руки дрожали, когда он выстукивал их секретный шифр: два быстрых, пауза, один. Задвижка внутри отлетела с таким грохотом, будто Украина пытался выломать её вместе с мясом. Дверь распахнулась. Украина стоял на пороге, вцепившись пальцами в дверной косяк. В каморке было темно, но даже в полумраке Канада увидел, что парня трясёт крупной, неуправляемой дрожью. Его глаза были огромными, полными такого первобытного, мёртвого ужаса, что у канадца перехватило дыхание. — Он был здесь, — сипло, едва различимо прошептал Украина, и из его глаз хлынули слёзы. — Канад... он ходил вокруг клуба. Он стучал в окна. Он кричал моё имя. Канада шагнул внутрь, пинком закрыл дверь и сразу же задвинул засов. Он бросил узелок с едой прямо на сундук и в следующее мгновение сгрёб Украину в охапку, прижимая к себе изо всей силы. Парень тут же мёртвой хваткой вцепился в его мокрую куртку, пряча лицо у него на груди и глухо, надрывно рыдая. Его тело содрогалось от панической атаки. Он сжимался, пытаясь буквально раствориться в Канаде, исчезнуть, спрятаться от мира, где существовал Россия. — Тш-ш-ш... тихо, тихо, я здесь, — Канада гладил его по мокрой от слёз голове, целуя в макушку. В этот момент, среди чужого горя и удушающего страха, Канада ощутил мощный, почти электрический прилив невиданной ранее силы. Украина полностью, до последнего вздоха, принадлежал ему. Каждая его слеза, каждый удар напуганного сердца были в полной власти канадца. Россия пытался забрать его силой, но добился лишь того, что Украина сам замуровал себя в этой клетке, отдав ключи Канаде. — Он больше не подойдёт к тебе, слышишь? — властно, низко прошептал Канада, поднимая лицо Украины за подбородок и заставляя посмотреть себе в глаза. — Я встретил его на улице. Я избил его, Украина. Он кровью умылся. Он боится меня. Пока ты со мной, в этой комнате — он тебя не коснётся. Никто тебя не коснётся. Украина смотрел на него сквозь пелену слёз, ловя каждое слово как абсолютную истину. В его взгляде не осталось ничего от прежней самостоятельности — только слепая, фанатичная вера в своего защитника. — Только... только не уходи больше, — умоляюще прошептал парень, прижимаясь к канадской ладони щекой. — Не оставляй меня одного. Пожалуйста. Канада медленно улыбнулся в темноте, чувствуя, как по венам разливается сладкий, тягучий яд абсолютного контроля. — Не оставлю, — тихо пообещал он, увлекая послушного, сломленного парня обратно к матрасам. — Теперь мы всегда будем вместе. Тебе больше никто не нужен. Они опустились на матрас в самом дальнем, защищённом углу каморки. Украина всё ещё мелко дрожал, но стоило Канаде крепко обнять его, согревая своим телом, как этот внутренний озноб начал постепенно утихать. Парень уткнулся лбом в плечо канадца, судорожно вдыхая запах его мокрой от дождя куртки и дешёвого лагерного мыла. Этот запах теперь ассоциировался у него с единственным безопасным местом на земле. Канада медленно, размеренно поглаживал его по спине, слушая, как выравнивается чужое дыхание. В каморке, отрезанной от остального мира стеной проливного дождя, воцарилась душная, интимная тишина. Слова России всё ещё стояли у канадца в ушах, но теперь они больше не вызывали злости. Напротив, они приносили извращённое удовольствие. «Ты просто закрыл его в клетке». Ну и пусть. Если эта клетка спасает Украину от безумия, а самому Канаде дарит единоличную власть над этим хрупким, прекрасным созданием, то он готов быть самым бдительным тюремщиком в мире. — Канад… — тихо, едва слышно позвал Украина. Из-за пережитого кошмара его голос совсем сел. — А если он расскажет Серёге? Ну, про то, что ты его избил? Канадец усмехнулся, и в этой усмешке не было прежнего добродушного парня. Это была ухмылка хищника, который точно знает, что загнал соперника в угол. — Не расскажет, — бархатным голосом отозвался Канада, мягко перебирая влажные волосы парня. — Что он скажет? «Меня побил канадец, потому что я караулил парня, которого до этого изнасиловал»? Росс трус, Украина. Он силён только с теми, кто не может дать отпор. Перед Серёгой он будет молчать в тряпочку, чтобы его самого со смены со свистом не выкинули под суд. Украина приподнял голову и посмотрел на Канаду. В темноте каморки глаза канадца блестели странным, лихорадочным огнём. В этом взгляде было так много силы и… чего-то ещё, тяжёлого, собственнического, от чего у Украины на секунду перехватило дыхание. Но поддаться этому страху означало остаться совсем одному. И Украина выбрал подчиниться. Он потянулся к канадцу, словно ища одобрения. — Я так благодарен тебе… — прошептал Украина, и в его глазах застыла немая, рабская преданность. — Я сделаю всё, что ты скажешь. Только спаси меня от него. Эти слова подействовали на Канаду как самый сильный наркотик. Он медленно наклонился и коснулся губами лба Украины — нежно, но с непреклонным, фиксирующим жестом хозяина, запечатлевшего свою метку на чужом теле. — Вот и умница, — тихо прошептал Канада, чувствуя, как парень под ним окончательно обмяк, отдавая остатки своей воли. Канада медленно отстранился, чтобы заглянуть в лицо Украины, но его руки по-прежнему жестко фиксировали плечи парня, не давая ему ни малейшей возможности отстраниться. В полумраке каморки, под непрекращающийся ропот ливня, канадец потянулся к узелку с едой, но даже не открыл его. Сейчас первостепенный голод, который он испытывал, был совершенно иного рода. — Еда подождет, — тихо, с нарастающей хрипотой в голосе произнес Канада. Его ладонь переместилась со плеча на шею Украины, чувствуя, как под пальцами бешено и загнанно бьется пульс. — Сначала ты должен по-настоящему успокоиться. А я знаю, что тебе поможет забыть все, что было снаружи. Украина судорожно вздохнул, улавливая перемену в атмосфере. В тесном пространстве между ними мгновенно сгустилось тяжелое, душное напряжение. В глазах парня промелькнул секундный отголосок прежней растерянности, но тотальная зависимость и страх остаться без защиты пересилили любые сомнения. Он не отпрянул. Вместо этого он лишь сильнее подался вперед, безмолвно отдавая себя во власть канадца. Канада больше не сдерживался. Он подался вперед, нависая над парнем и опрокидывая его обратно на ватный матрас. Их губы встретились в резком, требовательном поцелуе. В этом жесте не было прежней мягкости — это был поцелуй хозяина, заявляющего свои права на территорию. Канадец властно раздвинул губы Украины, сминая их с собственнической, пьянящей силой, отнимая у него последние капли самостоятельного дыхания. Украина слабо промычал в поцелуй, его пальцы судорожно впились в плечи Канады, но теперь это было не сопротивление, а слепая попытка удержаться за своего спасителя. Пока их губы были слиты в этом тяжелом, глубоком поцелуе, руки Канады уже вовсю хозяйничали на теле парня. Он уверенно скользнул ладонями под полы большой, чужой толстовки, сминая пальцами горячую, гладкую кожу на ребрах Украины. Контраст между прохладным воздухом каморки и жаром их тел заставил Украину вздрогнуть. Канада оторвался от его губ, оставляя их влажными и припухшими, и спустился поцелуями ниже — к подбородку, а затем к беззащитно вытянутой шее. Он прикусил чувствительную кожу прямо над ключицей, заставляя парня резко выгнуть спину и глухо, прерывисто застонать в темноту комнаты. Этот звук, полный безоговорочного подчинения, окончательно снес канадцу тормоза. Снимая с себя куртку и мокрую обувь, Канада быстрыми, резкими движениями избавил Украину от лишней одежды. В полумраке каморки силуэт парня казался тонким и хрупким, словно фарфоровая кукла, которую канадец спрятал от всего мира. Он раздвинул колени Украины, устраиваясь между его бедер, и навалился на него всем своим весом, заставляя ощутить полную, неотвратимую реальность своего присутствия. — Ты только мой, — прошептал Канада прямо в губы парню, фиксируя его запястья над головой одной рукой. — Росс больше никогда к тебе не прикоснется. Теперь здесь только я. Повтори это. — Только ты... — как в бреду, срываясь на шепот, повторил Украина. Его зеленые глаза блестели от набежавших слез, но в них читалось лишь полное, фанатичное упоение своей слабостью перед этим человеком. — Пожалуйста, Канад... Канада не заставил себя ждать. Движения стали жесткими, ритмичными и неоспоримыми. Каждое толчкообразное движение канадца заставляло старый матрас глухо шуршать, а Украину — судорожно хватать ртом воздух, запрокидывая голову назад. Его сбивчивые, хриплые стоны тонули в тяжелом стуке капель по крыше. Канадец брал его уверенно, без остатка, вколачивая в сознание парня одну-единственную мысль: он спасен, но цена этого спасения — абсолютная, вечная принадлежность тому, кто держит его сейчас за руки. В каморке пахло разгоряченными телами, пылью и дождем. В этот момент для них обоих перестал существовать лагерь, Серёга, отряды и все девятнадцать оставшихся дней смены. Была лишь эта душная темнота, жесткий матрас и пьянящая, пугающая близость, которая навсегда связала их в этой заброшенной клетке. Дождь за окном продолжал неистовствовать, словно отсекая каморку от всей остальной вселенной, а в тесном пространстве за фанерными декорациями время окончательно потеряло свой привычный ход. В полумраке слышалось лишь тяжелое, загнанное дыхание и глухой стук сердец, бившихся в один безумный такт. Канада двигался уверенно и неотвратимо, полностью растворяясь в ощущении своей абсолютной власти. Каждое движение, каждый выдох Украины, запертого под его телом, подпитывали это темное, собственническое торжество. Он чувствовал, как пальцы парня то судорожно впивались в его плечи, то бессильно соскальзывали на матрас, не в силах сопротивляться этому сокрушительному напору. Украина был полностью сокрушен, смят и заново собран руками канадца, готовый раствориться в этой болезненной, но спасительной близости. — Смотри на меня, — хрипло, приказным тоном выдохнул Канада, сильнее сжимая пальцы на его запястьях. Украина послушно распахнул глаза. В их туманной, блестящей от слез зелени не осталось ни капли прежней независимости — только слепая, безграничная покорность своему защитнику. Он смотрел на Канаду снижу вверх, ловя каждый его взгляд, словно тот был его единственным ориентиром в этом темном, пугающем хаосе. — Т-только ты... — сорванным, едва слышным шепотом отозвался парень, когда очередная волна острого, пронзительного наслаждения заставила его тело судорожно выгнуться навстречу канадцу. Этот тихий, искренний до основания стон стал последней каплей. Канада резко подался вперед, заставляя Украину рвано вскрикнуть ему в губы, и в этот же миг оба они сорвались в оглушительную, ослепительную бездну, где не существовало больше ни страхов, ни прошлого, ни лагеря с его жесткими правилами. Была лишь эта душная комната, где один полностью подчинил себе другого. ...Через некоторое время каморку заполнила тяжелая, сонная тишина, нарушаемая лишь мерным шумом утихающего ливня. Канада лежал на спине, тяжело и размеренно дыша. Украина лежал рядом, свернувшись калачиком и намертво прижавшись к его боку, словно пытаясь спрятаться под его крылом. Его бледная кожа в полумраке казалась почти прозрачной, а на запястьях медленно проступали красноватые следы от крепких канадских пальцев. Канадец медленно повернул голову, разглядывая своего добровольного пленника, и на его губах появилась холодная, удовлетворенная улыбка. Он аккуратно притянул к себе узелок с уже остывшим супом и хлебом, который все это время сиротливо стоял на сундуке. — Ну вот и все, — тихо, почти ласково прошептал Канада, поглаживая парня по растрепанным волосам. — Теперь ты можешь немного поесть. И мы будем спать. Нам предстоит провести здесь еще очень много дней. Тишина в каморке стала совсем мягкой, ленивой. Украина лежал неподвижно, уткнувшись носом в изгиб шеи Канады, пока тот неторопливо разламывал кусок остывшего хлеба. Парень казался абсолютно умиротворённым, окутанным этой новой, непререкаемой заботой, но в его мыслях, освободившихся от паники, вдруг всплыло то, о чём в лагерной суматохе они оба напрочь забыли. Украина чуть отстранился, заглядывая канадца в глаза. Его взгляд всё ещё был затуманенным и покорным, но в глубине зрачков промелькнуло явное беспокойство. — Канад… — тихо позвал он, и его голос прозвучал хрипло после всего, что произошло. — Нам нельзя здесь сидеть до конца смены. Мы не сможем прятаться все двадцать дней. Канада недовольно нахмурился, приостановив руку с хлебом. Ему чертовски не хотелось разрушать иллюзию их идеального, замкнутого мирка, где существовали только они двое. — Почему это? — низким, собственническим тоном спросил он, притягивая парня ближе за талию. — Еду я достану. Серёгу Тайланд отвлечёт. Росс к клубу больше и близко не подойдёт, я об этом позаботился. Тебе здесь ничего не угрожает. — Нет, ты забыл, — Украина покачал головой, прижимаясь ладонью к его груди, словно пытаясь вернуть канадца к суровой реальности. — Через несколько дней суббота. В лагере День семьи. Родительский день. Наша семья… они ведь приедут. Обязательно приедут проведать нас. Слова Украины упали в душном полумраке каморки, как ушат ледяной воды. Канада замер. День семьи. Суббота, когда ворота лагеря откроются для сотен родственников, когда по всем аллеям будут ходить бдительные взрослые, а вожатые наизнанку вывернутся, чтобы показать идеальную картинку отрядной жизни. Их семьи — старшие, влиятельные, дотошные — не просто приедут с пакетами черешни. Они захотят увидеть их обоих живыми, здоровыми и в первом ряду на праздничной линейке. Если Украина не выйдет к ним, поднимется такой скандал, который никакой Серёга-вожатый при всём желании не сможет замять. Администрация перевернёт весь лагерь вверх дном, обыщет каждый заброшенный угол, и их тайное убежище будет разрушено в первые же полчаса. А вместе с ним рухнет и вся та абсолютная, хрупкая власть, которую Канада так бережно выстраивал. Украина смотрел на него, ожидая решения. В его глазах снова читалась эта беззащитная, рабская зависимость: «Ты мой спаситель, придумай что-нибудь, реши это за меня». Канада медленно перевёл дыхание, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение на внешний мир, который так бесцеремонно пытался ворваться в его клетку. Но паника Украины была ему на руку — парень снова ждал от него чуда. — Значит, у нас есть три дня, — спокойно, с холодной уверенностью произнёс Канада, хотя внутри него уже лихорадочно выстраивался новый, ещё более сложный план. Он заставил Украину приподняться и заглянул ему прямо в душу. — Мы поступим так. До субботы ты сидишь здесь. Набираешься сил. Я буду приносить тебе всё необходимое. А в субботу утром мы выведем тебя. К тому времени синяки сойдут, мы найдём чистую одежду. Ты выйдешь к семье, улыбнёшься, отыграешь роль идеального пионера пару часов, а как только они уедут — ты вернёшься ко мне. Сюда. Назад в лагерь ты не пойдёшь. Понял? Украина послушно, с облегчением закивал, готовый принять любые условия, лишь бы канадец оставался его щитом. — Понял, — прошептал он, снова прячась в его объятиях. Канада крепко прижал его к себе, глядя на тёмный потолок. Внешний мир бросал ему вызов, но канадец не собирался отдавать свою добычу. Ему просто нужно было сыграть в эту игру ещё тоньше.

***

Три дня пролетели как в лихорадочном бреду. Дождь то утихал, оставляя после себя сырой, густой туман, то принимался лупить по крыше с новой силой. Для Канады это время стало настоящим испытанием на прочность, но в то же время — периодом абсолютного, безраздельного триумфа. Он превратился в идеального снабженца. Приносил тёплую еду от поварихи, чистую воду, даже раздобыл у Белки заживляющую мазь для ссадин. Каждый раз, возвращаясь в каморку, он заставал одну и ту же картину: Украина послушно сидел в углу на матрасе, поджав колени к груди, и ждал его. Без Канады парень не делал ни шагу. Он даже к двери подходил только на заветный стук. Эта полная, тотальная изоляция сделала Украину мягким, как воск, в руках канадца. И вот наступило утро субботы. Сквозь заколоченные окна пробивались непривычно яркие, сухие лучи солнца. Дождь окончательно кончился, уступив место праздничному, душному летнему дню. Издалека, со стороны главных ворот лагеря, уже доносился непривычный шум: гудки машин, громкий смех, обрывки музыки и суетливые голоса вожатых, строящих отряды. День семьи начался. Канада сидел на сундуке, наблюдая, как Украина застёгивает пуговицы на чистой лагерной рубашке. Синяки на его лице благодаря мази почти сошли, оставшись лишь едва заметными желтоватыми тенями, которые легко можно было списать на усталость. Парень двигался медленно, неохотно. Было видно, как сильно он боится выходить наружу, в этот шумный мир, где ему придётся притворяться, что всё в порядке. — Канад... — Украина обернулся, его руки замерли на воротнике. В зелёных глазах застыл немой, панический призыв о помощи. — А если они заметят? Если Росс где-то там стоит? Я не смогу улыбаться, меня трясёт. Канада поднялся, подошёл к нему вплотную и мягко, но властно перехватил его дрожащие ладони. Он сам застегнул последнюю пуговицу, а затем положил руки парню на плечи, слегка сжимая их, фиксируя чужую волю. — Росс не посмеет подойти к тебе при родителях, — тихо, гипнотизирующим голосом произнёс канадец, заставляя Украину смотреть только на себя. — Он будет стоять по стойке «смирно» и делать вид, что он примерный пионер. И ты сделаешь то же самое. Помни, о чём мы договорились. Это просто игра на пару часов. Ты выйдешь, обнимешь родных, побудешь с ними. Но как только автобусы начнут собираться назад, ты незаметно уйдёшь. Канада наклонился ниже, обжигая дыханием ухо Украины, и добавил свинцово-тяжёлым, собственническим шёпотом: — Ты вернёшься сюда. К двери. Постучишь, как обычно, и я впущу тебя обратно. Лагерь для тебя закрыт. Твой дом теперь здесь, со мной. Ты понял меня? Украина судорожно сглотнул, чувствуя, как этот приказ одновременно пугает его и дарит странное, успокаивающее облегчение. Ему не нужно было думать самому. Канада уже всё решил. — Да... — послушно выдохнул парень, преданно заглядывая в карие глаза своего хозяина. — Я сделаю всё, как ты сказал. Я вернусь. — Вот и умница, — Канада едва заметно улыбнулся и коснулся губами его виска, закрепляя договор. — А теперь иди. Я буду наблюдать за тобой издалека, из толпы. Ты всегда будешь в моём поле зрения. Он аккуратно отодвинул засов и приоткрыл дверь каморки, выпуская своего пленника во внешний мир — но лишь для того, чтобы через несколько часов запереть эту клетку навечно. Украина сделал неуверенный шаг за порог каморки, щурясь от непривычно яркого, бьющего в глаза солнца. Пыльный воздух заброшенного клуба сменился душным, нагретым ароматом сосновой смолы и полевых цветов. Лагерь гудел, как потревоженный улей. На центральной аллее уже толпились нарядные взрослые с пакетами, коробками и воздушными шарами; вожатые в парадных галстуках громко зазывали всех к главной эстраде. Канада шёл чуть позади, держась на расстоянии пары шагов — ровно настолько, чтобы со стороны они казались обычными лагерными приятелями, но достаточно близко, чтобы Украина кожей чувствовал его тяжёлый, контролирующий взгляд. Стоило им выйти к костровой площади, как Украина резко замер. Сердце у него ушло в пятки: у фонтана, в окружении своих родителей, стоял Россия. На его лице красовался аккуратный телесный пластырь, скрывающий последствия встречи с Канадой, но стоило Россу перевести взгляд на приближающуюся пару, как его глаза полыхнули бешеной, бессильной злобой. Он дёрнулся было в их сторону, но строгий голос его отца, что-то выговаривающего сыну, заставил его остаться на месте. Украина судорожно выдохнул и невольно сделал полшага назад, ища защиты, но Канада незаметно, лишь на мгновение, крепко сжал его локоть. Это короткое, жесткое прикосновение подействовало как разряд тока: «Помни, кто твой хозяин. Иди вперёд». — Украина! Канад! — раздался громкий, до боли знакомый голос с противоположной стороны площади. К ним быстрым шагом шла их семья. Лица старших светились искренней радостью и облегчением, они раскрывали объятия, готовые принять своих «отдыхающих» мальчиков. Украина на секунду обернулся на Канаду. В его глазах метался последний, отчаянный отблеск паники, но канадец лишь едва заметно, успокаивающе и одновременно требовательно кивнул. Парень взял себя в руки, нацепил на лицо бледную, но вполне правдоподобную улыбку и шагнул навстречу родственникам, мгновенно утопая в их объятиях и расспросах. Канада подошёл следом, вежливо улыбаясь, принимая приветствия и искусно разыгрывая роль примерного, заботливого друга. Он весело отвечал на вопросы взрослых, шутил, но ни на секунду не выпускал Украину из вида. Он видел, как парня слегка подрагивали руки, когда тот принимал гостинцы, как он то и дело бросал на канадца короткие, полные тайной зависимости взгляды среди семейных разговоров. Мать Украины улыбалась так лучезарно, что со стороны казалась воплощением материнской нежности. Она громко, на всю площадь, восхищалась лагерным воздухом, благодарила руководство за хорошую организацию и то и дело поправляла воротничок на рубашке сына. Но её опытный, цепкий взгляд, привыкший подмечать любые трещины в «идеальном фасаде», мгновенно выхватил и бледность Украины, и его затравленный взгляд, и то, как его глаза поминутно косятся на незнакомого рослого парня рядом. Она сделала шаг ближе, заслоняя сына спиной от остальных родственников, которые в этот момент увлечённо потрошили сумки с гостинцами. — Всё нормально, милый? Ты какой-то бледный, — певуче, ласково произнесла она, чтобы её голос звучал абсолютно естественно для окружающих. Но одновременно с этими словами её холёная ладонь опустилась на плечо Украины. Пальцы женщины резко, с неожиданной, почти мужской силой вонзились в его плоть, впиваясь прямо в свежий, едва затянувшийся синяк, оставленный Канадой пару дней назад. От неожиданной, острой вспышки боли Украина побелел ещё сильнее и судорожно втянул сквозь зубы воздух. Его тело инстинктивно дёрнулось, чтобы отстраниться, но мать держала его мёртвой хваткой, продолжая давить на ушибленное место с улыбкой счастливой родительницы. Этот жест был ясным, жестоким предупреждением: «Не смей портить мне праздник своими фокусами. Стройся в шеренгу и улыбайся». Для неё идеальная картинка успешной семьи была важнее всего на свете, и любое отклонение каралось мгновенно. Украина испуганно замер, парализованный знакомым с детства давлением. Из глаз едва не брызнули слёзы — не столько от физической боли, сколько от осознания, что дома его ждёт всё тот же холод и требование безупречности. Защиты здесь не было. Канада, стоявший чуть в стороне, мгновенно уловил эту перемену. Он не знал эту женщину, они не были знакомы, но он моментально считал её скрытую агрессию и то, как покорно Украина сжался под её рукой. Внутри канадца всё перевернулось от глухой, яростной ревности и собственнического инстинкта: кто-то другой, пусть даже мать, смел причинять боль его парню и контролировать его. Канада сделал шаг вперёд, его улыбка стала безупречно вежливой, но глаза оставались холодными, как лезвие ножа. Он мягко, но настойчиво протянул руку для знакомства, вынуждая женщину ослабить хватку на плече Украины. — Здравствуйте, — бархатным, уверенным голосом произнёс Канада, глядя прямо в глаза матери. — Я Канада, друг вашего сына. Мы в одном отряде. Не переживайте за него, на днях была тяжёлая эстафета, он просто немного переутомился. Я лично слежу за тем, чтобы он вовремя отдыхал. Мать Украины на секунду прищурилась, оценивая внезапно возникшего защитника, а сам Украина посмотрел на Канаду с такой отчаянной, умоляющей благодарностью, будто тот только что вытащил его из петли. Теперь парень знал наверняка: во всём этом лагере, во всём этом мире, единственным человеком, способным укрыть его от чужой жестокости, был только канадец. И он сделает всё, чтобы вернуться в их каморку. Мать Украины на мгновение замерла, её пальцы нехотя соскользнули с плеча сына. Она окинула Канаду ледяным, оценивающим взглядом с ног до головы, словно взвешивала, насколько этот внезапно возникший «друг» опасен для её безупречного сценария. Её улыбка на секунду стала натянутой, но профессиональная маска идеальной родительницы тут же вернулась на место. — Вот как? — протянула она, едва коснувшись ладони Канады своими сухими, тонкими пальцами. — Очень мило с твоей стороны, Канада. Но у нашего мальчика всегда было слабое здоровье, ему нужен особый уход. Домашний. Она снова повернулась к Украине, ласково погладив его по щеке, но в этом жесте сквозила скрытая угроза: — Ну ладно, развлекайтесь пока. Мы пойдём пристроим сумки к беседкам, а ты, милый, приди в себя. Не расстраивай маму. Как только родственники отошли на безопасное расстояние, Украина судорожно, со свистом выдохнул воздух, будто всё это время не дышал. Его плечи поникли, а пальцы снова начали мелко дрожать. Он бросил на Канаду взгляд, в котором смешались дикая, животная благодарность и абсолютный, ломающий волю страх. Мать, которая должна была быть оплотом безопасности, только что доказала ему: внешнему миру плевать на его боль. Ей нужна была лишь красивая обёртка. Россия видел в нём добычу, мать — проект для гордости. И только Канада… только Канада заслонял его от этого кошмара, пусть и забирая взамен его свободу. Канадец сделал полшага вперёд, почти вплотную приближаясь к Украине, и незаметно для окружающих положил ладонь ему на поясницу. Его пальцы властно, собственнически сжались сквозь ткань рубашки, напоминая о том, кому парень принадлежит на самом деле. — Видишь? — тихо, прямо над ухом Украины прошептал Канада, и в его голосе прозвучала зловещая, торжествующая ласка. — Им нет до тебя дела. Никому нет. Ты нужен им только здоровым и улыбающимся. Украина судорожно кивнул, утыкаясь взглядом в землю, не в силах выносить этот разрывающий душу контраст. — Потерпи ещё немного, — продолжал гипнотизировать его канадец, чувствуя, как парень буквально плавится от его слов, полностью отдавая остатки автономии. — Скоро они уедут. Автобусы заберут их всех. И ты вернёшься туда, где тебя никто не тронет. В нашу темноту. Я буду ждать тебя у двери. — Да… да, пожалуйста, — едва слышно, как в бреду, выдохнул Украина, ловя каждое слово своего спасителя. Часы праздника тянулись невыносимо долго. Украина послушно сидел с семьёй, ел привезённые фрукты, отвечал на вопросы и фальшиво улыбался на совместных фотографиях. Но мысленно он уже не был здесь. Каждый раз, когда его мать пыталась строгим взглядом скорректировать его осанку, или когда вдалеке мелькал силуэт России, Украина находил глазами Канаду. Тот стоял в тени старой раскидистой сосны, скрестив руки на груди, и неотрывно, тяжело наблюдал за ним. Он был его невидимым поводком, его якорем и его единственным спасением. Наконец, к пяти часам вечера, над лагерем пронёсся заветный гудок. Родительский день подошёл к концу. Гости потянулись к воротам, аллеи начали пустеть, а солнце медленно покатилось к закату, окрашивая верхушки деревьев в тревожный багровый цвет. Украина обнял мать на прощание, вытерпел её сухой поцелуй в щеку и, как только её фигура скрылась за автобусным стеклом, развернулся и, не разбирая дороги, бросился бежать в сторону старого заброшенного клуба. Ему было плевать, увидит ли его Серёга или кто-то ещё. Его вела одна-единственная, паническая мысль — успеть спрятаться в клетке до того, как его настигнет реальный мир. Украина бежал, не разбирая дороги, тяжело дыша и вытирая со щеки остатки фальшивого материнского поцелуя. До заброшенного клуба оставалось всего каких-то сто метров, когда из-за густых кустов сирени прямо перед ним выскочил Беларусь. — О, Украина! На силу тебя нашёл! — Беларусь со смехом перехватил его за плечи, тормозя на всём скаку. — Куда ты несёшься, как ошпаренный? Родителей проводил? Всё, свобода! Украина дёрнулся, оглядываясь назад, где в тени сосен всё ещё угадывался силуэт Канады. Внутри него билась привычная паника, но Беларусь держал его крепко и улыбался так искренне, тепло и по-домашнему, что этот глухой, давящий страх перед внешним миром вдруг начал стремительно отступать. В лагере были не только Россия и строгая мать. Здесь были и те, кто его по-настоящему любил. — Слушай, мы тут такое задумали, ты упадёшь, — заговорщицки зашептал Беларусь, увлекая его за собой в глубь аллеи. — Мы с Тайландом и Германией идём в старую баню за хозблоком. Ну, помнишь, ту, заброшенную? Будем вызывать духов. Тайланд притащил какие-то карты и свечи, Германия весь день переводил старую инструкцию с латыни, чтобы всё было по правилам. Ты обязан пойти с нами! Помнишь, как мы в детстве одеялами накрывались и страшилки рассказывали? Из-за деревьев показались Тайланд и Германия. Тайланд ободряюще махнул рукой, тепло улыбаясь — он был рад видеть, что Украина вышел из своей добровольной тюрьмы. Германия строго поправил очки, но в его глазах горел чисто мальчишеский, азартный интерес к грядущей авантюре. Этот привычный, весёлый круг друзей подействовал на Украину как детокс. Удушающий морок, который последние дни окутывал его в тёмной каморке, начал рассеиваться. Он вдруг вспомнил, что он — свободный человек, а не пленник. Канада помог ему, защитил от России, но это не значило, что Украина должен отказаться от всей своей жизни и запереться в шкафу. Украина поймал себя на мысли, что он не боится Канаду. Канадец не был его хозяином, он был другом, и он поймёт. — Ну так что, идёшь? — Беларусь легонько толкнул его в бок. — Хватит киснуть в одиночестве, погнали! Украина оглянулся на заброшенный клуб, где в темноте каморки его ждал Канада. Тяжёлый, собственнический образ канадца на секунду всплыл в памяти, но весёлый смех Беларуси и мягкий взгляд Тайланда перевесили всё. — Иду, — уверенно улыбнулся Украина, чувствуя, как с души свалился огромный камень. — Ведите в вашу баню. Посмотрим, каких духов вы там соберётесь вызывать. Они дружно двинулись в сторону хозблока, бурно обсуждая, сработает ли ритуал Германии. Украина шёл посреди своих друзей, впервые за долгое время чувствуя себя в настоящей, живой безопасности. А в это время в тёмной каморке клуба Канада сидел на сундуке, вслушиваясь в тишину. На часах было уже полшестого. Он ждал знакомого, робкого стука в дверь. Двух быстрых и одного короткого. Но за дверью было пусто. Канадец медленно поднялся, и в его глазах снова зажёгся тот самый холодный, лихорадочный огонь. Поводок, который он так бережно держал, только что выскользнул из его рук. В старой заброшенной бане за хозблоком пахло сухими вениками, сыростью и старым мылом. Германия уже расставил на перевёрнутом деревянном тазу огарки свечей, бережно расправляя пожелтевший лист бумаги с какими-то чертежами. Тайланд, устроившись на колченогой скамейке, тасовал старую колоду карт, а Беларусь с азартом раздувал пламя спички, поднося её к фитилям. Когда свечи загорелись, разогнав густой полумрак, Украина почувствовал странный, давно забытый укол мальчишеского восторга. Ложное, удушливое чувство безопасности, которое ему дарила тёмная каморка Канады, окончательно растаяло. Здесь, среди друзей, не нужно было быть жертвой, не нужно было беспрекословно подчиняться и отдавать свою волю в обмен на защиту. Он был просто собой. — Так, тише вы, — шикнул Германия, строго поправляя очки. — Начинаем. По инструкции мы должны трижды произнести призыв. Украина, Белка, беритесь за руки. Тай, туши фонарь. Они сомкнули пальцы. Ладонь Беларуси была тёплой и надёжной. Украина закрыл глаза, чувствуя, как внутри воцаряется долгожданный покой. — Приди, дух, яви свой лик... — негромко, хором начали шептать ребята. Вдруг тяжёлая деревянная дверь бани, державшаяся на честном слове, с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. Свечи мгновенно погасли от резкого порыва сквозняка. Ребята испуганно вскрикнули, отшатнувшись друг от друга. — Мама дорогая, неужели сработало?! — сипло выдохнул Беларусь. Но это был не дух. В дверном проёме, подсвеченный уходящим багровым закатом, стоял Канада. Его тяжёлый силуэт буквально заблокировал единственный выход. Он тяжело, хрипло дышал, словно бежал сюда через весь лагерь. Капюшон куртки был скинут, и в сгущающихся сумерках его карие глаза казались абсолютно чёрными, безумными от ярости и уязвлённого собственнического эго. Он обвёл взглядом притихшую компанию и остановился на Украине. Тот сидел на лавке, растерянный, но... в его глазах больше не было того рабского, гипнотического страха, который Канада так бережно взращивал. Украина смотрел на него спокойно. Он не боялся его. И именно это окончательно сорвало канадцу тормоза. — Украина, — голос Канады прозвучал как удар хлыста — низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости. — Время вышло. Ты должен был вернуться в комнату. Живо встал и пошёл за мной. Тайланд нахмурился и сделал шаг вперёд, заслоняя собой друга: — Эй, Канад, остынь. Ты чего орёшь? Мы просто… — Закрой рот, Тайланд, — ледяным тоном оборвал его Канада, даже не посмотрев на него. Его взгляд мёртвой хваткой вцепился в Украину. — Я не ясно выразился? Ты возвращаешься назад. В укрытие. Прямо сейчас. В бане повисла звенящая, опасная тишина. Беларусь и Германия напряглись, готовые в любой момент вмешаться, чувствуя, что от дружелюбного канадца не осталось и следа. Но Украина лишь медленно поднялся с лавки. Он не съёжился, не спрятался. Он посмотрел прямо в сумасшедшие глаза Канады и тихо, но твёрдо произнёс: — Нет, Канад. Я не пойду в ту каморку. Я остаюсь с ребятами. Всё закончилось. Слова Украины повисли в сыром воздухе заброшенной бани мертвой, оглушающей тишиной. Огарки свечей еще дымились, пуская в темноту тонкие струйки сизого дыма. Канада замер. На секунду показалось, что он оглох. Весь его тщательно выстроенный мир — его идеальная, темная клетка, где он был единственным богом, спасителем и хозяином — рухнул от одного короткого «нет». Тот покорный, сломленный мальчик, который еще несколько часов назад преданно заглядывал ему в глаза и умолял не уходить, исчез. Перед ним стоял прежний Украина, окруженный верными друзьями. — Что ты сказал? — переспросил Канада. Его голос упал до опасного, утробного шепота. Шаг вперед — и его массивная фигура нависла над компанией, заслоняя остатки закатного света. — Ты забыл, что там, снаружи? Забыл Росса? Забыл свою мать? Ты думаешь, эти трое тебя защитят, когда все начнется снова? — Мы защитим, — жестко отрезал Беларусь, делая шаг вплотную к Украине и скрещивая руки на груди. — Слышишь, канадец? Тормози. Ты парню помог, спасибо тебе, но ты на вожатого не нанимался и в няньки тоже. Он идет в отряд, с нами. Германия молча встал по другую сторону от Украины, демонстративно убирая свои записи в карман и не сводя с Канады строгого, предупреждающего взгляда. Германия был парнем рассудительным, но если пахло дракой четыре на одного, отступать не собирался. Канада их не слышал. В его голове набатом стучала ярость — дикая, собственническая, уязвленная. Его обманули. Его добыча, его «собственность» посмела заявить о независимости. Он перевел взгляд на Украину, надеясь увидеть в его зеленых глазах хотя бы каплю прежней паники, которая заставила бы его подчиниться. Но Украина смотрел на него с грустной, спокойной благодарностью. Он действительно больше не боялся Канаду. Морок зависимости рассеялся, как только он почувствовал тепло ладони Беларуси и поддержку Тайланда. Он понял, что каморка была не спасением, а просто еще одним способом спрятать голову в песок. — Канад, спасибо тебе за все, — тихо, но отчетливо повторил Украина. — Ты правда спас меня. И от Росса, и... от самого себя в те дни. Но я больше не буду прятаться в темноте. Смена скоро закончится, мне нужно учиться жить дальше. И я буду жить ее здесь, со своими друзьями. Канада сжал кулаки с такой силой, что костяшки побелели, а вены на руках вздулись. Внутри него боролись два желания: ринуться вперед, раскидать этих троих и силой утащить Украину обратно в клуб — или признать поражение. Но взгляд Германии и решительный вид Беларуси говорили о том, что тихо уйти не получится. Любой шум — и прибежит Серёга. А это значит конец всему. Канадец медленно, тяжело перевел дыхание. Безумный огонь в его глазах сменился глухой, ледяной обидой и разочарованием хищника, упустившего добычу. — Трус, — процедил Канада, выплевывая это слово прямо в лицо Украине. — Прибежал к ним, как только припекло. Ну и оставайся. Получай то, что заслужил. Больше я к тебе пальцем не прикоснусь. Канада резко развернулся на каблуках и быстрым, размашистым шагом вышел из бани, громко хлопнув дверью. Когда его шаги затихли в лесной глуши, в бане все облегченно выдохнули. Тайланд наконец зажег фонарик, заливая помещение мягким желтым светом. — Ну и тип... — покачал головой Беларусь, хлопая Украины по плечу. — Он на тебя так смотрел, будто сожрать хотел. Ты как, в порядке? Украина проводил взглядом закрытую дверь. На душе было странно — немного пусто, но дышалось впервые за долгое время легко и свободно. Он посмотрел на своих друзей и впервые за всю смену искренне, открыто улыбнулся. — Да, — ответил он. — Теперь я в полном порядке. Пойдемте в корпус. Нам еще к вечерней линейке готовиться.

***

Вечерняя линейка после Дня семьи всегда была особенным испытанием: лагерь погружался в ленивую, сытую истому, родители разъехались, оставив горы конфет и фруктов, а вожатые пытались собрать в кучу расслабившихся пионеров. Но в первом отряде атмосфера была далека от расслабленной. Натянутая до звона струна — вот как можно было описать то, что происходило в их шеренге. Когда Украина вместе с Беларусью, Германией и Тайландом пришёл на костровую площадь, отряд уже строился. Серёга с рупором под мышкой лениво переговаривался с Белкой. Украина занял своё привычное место в строю, и в ту же секунду кожей ощутил, как с двух сторон в него вонзились чужие взгляды. Справа, через три человека, стоял Россия. Его массивные плечи были напряжены, а под аккуратным пластырем на носу угадывалась глухая, затаённая злоба. Росс не смотрел на Украину с прежней развязной уверенностью хищника — после трёпки от Канады он стал осторожнее, но его взгляд транслировал чистую, концентрированную ненависть. Он ненавидел Украину за свою слабость, ненавидел за то, что тот выжил и не сломался окончательно. А слева, чуть позади, в конце шеренги стоял Канада. Канадец стоял, засунув руки в карманы куртки, и его лицо казалось высеченным из камня. Никаких эмоций, никакого безумного огня, который горел в бане час назад. Абсолютное, ледяное безразличие. Но это безразличие было фальшивым. Канада демонстративно игнорировал Украину, демонстративно смотрел сквозь него, и от этой внезапной ментальной стены парню на секунду стало не по себе. Человек, который ещё утром целовал его шрамы и обещал спрятать от всего мира, теперь вёл себя так, словно они никогда не были знакомы. Украина оказался зажат в странных, уродливых тисках своего прошлого и своего недавнего «спасения». С одной стороны — насильник, с другой — несостоявшийся тюремщик. И оба они делили с ним одну комнату в спальном корпусе, один отрядный стол в столовой и одну линейку. — Первый отряд, равняйсь! Смирно! — рявкнул в рупор Серёга. Все замерли. Украина выпрямил спину. Мать хотела, чтобы он стоял ровно? Отлично, он будет стоять ровно. Но теперь — для себя. Он чувствовал, как Беларусь незаметно подтолкнул его плечом, возвращая чувство реальности. За его спиной стояли друзья, и это давало силы не сгибаться под перекрёстным огнём двух пар карих и серых глаз. — Шагом марш в корпус на вечерний огонёк! — скомандовал вожатый, когда официальная часть закончилась. Шеренга двинулась по тёмной аллее. На входе в спальный корпус образовалась небольшая давка. Украина случайно притормозил у дверей, и в этот момент между ним и Беларусью втиснулся Россия. Проходя мимо, Росс намеренно, с силой задел Украину плечом, заставив того пошатнуться. — Под ноги смотри, — выплюнул Россия сквозь зубы, даже не повернув головы. Украина не успел ничего ответить — шедший следом Канада просто перешагнул через это пространство, проигнорировав инцидент, словно перед ним была пустота. Он не заступился, не бросил предупреждающий взгляд на Россию. Он просто прошёл мимо, обдав Украину холодным запахом дождя и того самого лагерного мыла. «Больше я к тебе пальцем не прикоснусь», — вспомнил парень его слова. Канада держал обещание с пугающей точностью. Внутри отрядной комнаты, где им троим предстояло спать в пределах пяти метров друг от друга, воздух можно было резать ножом. Германия и Тайланд сразу сели по обе стороны от кровати Украины, обозначая невидимую границу, за которую ни Россия, ни Канада зайти не смели. В комнате первого отряда горел тусклый, желтоватый свет голого плафона. Воздух казался густым и липким от недосказанности. На своей кровати у окна сидел Россия, демонстративно уткнувшись в телефон, но его напряжённая спина выдавала, что он слушает каждое движение. Канада устроился на своей койке в дальнем углу: он лежал на спине, закинув руки за голову, и равнодушно смотрел в потолок, словно происходящее в комнате его вообще не касалось. Германия и Тайланд по-прежнему сидели по обе стороны от кровати Украины, как два живых щита. Беларусь устроился в ногах у брата, мрачно поглядывая то на Россию, то на Канаду. Тайланд внимательно посмотрел на бледное лицо Украины, затем переглянулся с Германией, который едва заметно, но одобрительно кивнул. Тай нагнулся ближе к Украине и тихо, чтобы звук не разлетался по комнате, произнёс: — Слушай, Украина... У нас в комнате есть свободная койка. Туда должны были подселить парня из второго отряда, но он в первый же день в изолятор с ангиной слёг и уже не вернётся. Там спим я, Германия, Венгрия и Австрия. У нас спокойно, никто не устраивает никаких разборок. Перетаскивай матрас к нам. Прямо сейчас, пока свет не выключили. Украина поднял глаза на Тайланда. Предложение звучало как настоящее спасение. Провести оставшиеся дни смены в этой душной комнате, ловя на себе ненавидящий взгляд России и наталкиваясь на ледяную стену безразличия Канады, было выше его сил. — А вожатые? — так же тихо спросил Украина, покосившись на дверь. — Серёга не устроит скандал за самоволку? — Я возьму это на себя, — твёрдо подал голос Германия, поправляя очки. — Напишу рапорт о психологическом несовпадении жильцов и нарушении режима. Серёга после родительского дня слишком уставший, чтобы спорить. Главное — перенести вещи до отбоя. Беларусь тут же оживился, подползая ближе: — Идея блеск! Украина, соглашайся. Я тут останусь, присмотрю за этими двумя, если что — сразу шум подниму. Тебе здесь спать нельзя. Украина перевёл дыхание. Он посмотрел на Тайланда, на Германию, и впервые за долгое время почувствовал, что у него есть выбор. Настоящий, свободный выбор, за который не нужно платить своей независимостью. Он кивнул. — Хорошо. Давайте переедем. Ребята действовали быстро и слаженно. Тайланд и Германия тут же подхватили края матраса, а Украина стал торопливо собирать в охапку свои немногочисленные вещи, подушку и одеяло. Когда матрас с шуршанием сдвинули с места, Россия на секунду оторвался от телефона. В его глазах промелькнула злобная досада — он понял, что жертва окончательно ускользает из-за его зоны досягаемости, но присутствие крепкого Германии и решительного Беларуси заставило его промолчать. Он лишь презрительно фыркнул и отвернулся к стене. Канада даже не повернул головы. Он так же неподвижно лежал на своей койке, демонстрируя абсолютное равнодушие к тому, что Украина покидает его жизнь. Но его пальцы, сжатые в замок на затылке, напряглись так сильно, что побелели. Через пару минут они уже шли по коридору. Комната Тайланда и Германии встретила Украину мягким светом настольной лампы. Австрия, сидевший за столом с книгой, вежливо кивнул при их появлении, а Венгрия, собиравший на своей кровати кубик Рубика, приветливо улыбнулся: — О, пополнение? Располагайся, свободная койка у стены. Ребята аккуратно уложили матрас на пустующую сетку кровати. Украина опустил подушку, сел на заправленную постель и глубоко, полной грудью вдохнул чистый, спокойный воздух этой комнаты. Здесь не было страха. Не было тяжёлых тайн. Здесь были просто нормальные лагерные будни. Щелчок выключателя разрезал тишину, и комната погрузилась в приятный, мягкий полумрак, разбавляемый лишь лунным светом, падающим сквозь чистые окна. В коридоре послышался зычный голос Серёги: «Первый отряд, отбой! Всем спать!», после чего шаги вожатого затихли в конце здания. Украина лежал на новом месте, укрывшись одеялом до самого подбородка. Пружины старой лагерной кровати под ним тихонько поскрипывали, но этот звук, в отличие от шорохов в каморке клуба, не пугал. Наоборот, он убаюкивал. На соседней койке заворочался Тайланд, устраиваясь поудобнее, а чуть дальше послышалось мерное, спокойное дыхание Германии. Венгрия и Австрия тоже быстро затихли. В этой комнате царил совершенно иной мир — мир нормальных, здоровых подростковых будней, где никто не пытался тебя сломать или запереть ради собственного эго. Украина смотрел на побеленный потолок, по которому скользили тени от качающихся на ветру сосновых веток. Впервые за всю смену его мысли были чистыми, не отравленными паникой. Он думал о Канаде. Ещё вчера ему казалось, что без этого человека он просто перестанет существовать, сойдёт с ума от страха перед Россией или собственной матерью. Но сейчас, находясь в безопасности среди друзей, Украина отчётливо понял: канадская «забота» была лишь красивой обёрткой для абсолютного контроля. Канада не просто защищал его — он упивался его беспомощностью, заставляя верить, что весь мир враждебен, кроме него одного. «Я больше не вернусь в ту каморку», — твёрдо решил про себя Украина, и от этой мысли на душе стало невероятно легко. Конечно, завтра будет новый день. Ему всё ещё придётся пересекаться с Россией на линейках и в столовой, ловить на себе ледяные, игнорирующие взгляды Канады, но теперь у него был тыл. За его спиной стоял Беларусь, готовый в любой момент подставить плечо, и ребята, которые без лишних вопросов перетащили его матрас в свою жизнь. Украина закрыл глаза и глубоко вздохнул. До конца смены оставалось чуть больше двух недель, и теперь он точно знал, что справится. Засыпая, он впервые за долгое время почувствовал себя по-настоящему свободным.