Долг перед врагом

Злость накатывала волнами, черная и густая, как мазут из пробитого бензобака. Дмитрий стоял у зеркала в душевой, опираясь руками о раковину. Из крана хлестала ледяная вода, но он не чувствовал холода. Он смотрел на свое отражение и ненавидел его. На широкой груди, пересеченной старым шрамом, розовел свежий рубец. Ткани срастались с пугающей скоростью. Организм, напичканный стимуляторами и закаленный радиацией, пожирал болезнь, как голодный пес кусок мяса. Мышцы наливались силой, дыхание становилось глубоким и чистым. Он был почти здоров. Он мог жать от груди, бегать кроссы, стрелять. А она лежала там. Неподвижная. Бледная, как мел. — Сука… — прорычал Дым, глядя себе в глаза. Он с размаху ударил кулаком в кафельную стену. Плитка хрустнула, по ней побежала тонкая паутина трещин, а костяшки пальцев обожгло болью. Это было несправедливо. Это было неправильно. Почему он, здоровый лось, который должен был сдохнуть в том лесу, сейчас стоит здесь и чувствует, как сила распирает вены? А она, хрупкая девчонка, которая отдала ему свою кровь, свои лекарства, свою душу, угасает с каждым часом? Он чувствовал себя вором. Словно он украл у неё эту жизнь. Выпил её до дна, оставив пустую оболочку. Дмитрий вытер лицо жестким полотенцем и вышел из душевой. Его шаги гулко отдавались в пустом коридоре бункера «Долга». Он не пошел в казарму. Ноги сами несли его обратно, в блок интенсивной терапии. В палате ничего не изменилось. Тот же стерильный свет, тот же монотонный ритм ИВЛ. Пш-ш-ш… щелк. Рике лежала так же, как и час назад. Как и вчера. Как и неделю назад. Только тени под глазами стали глубже, а скулы острее. Она таяла. Дым подошел к койке и тяжело опустился на стул. Он смотрел на свои руки — большие, сильные, способные ломать кости и держать отдачу пулемета. И переводил взгляд на её тонкое запястье, из которого торчал катетер. — Ну почему ты не борешься? — спросил он тихо, с плохо скрываемой злостью. — Я же встал. Я хожу. А ты? Он осторожно взял её руку. Она была легкой, почти невесомой. — Ты же медик, немка. Ты же знаешь, как это работает. Организм должен бороться. Почему ты сдаешься? Дым сжал зубы так, что желваки заходили ходуном. — Я ненавижу это, — прошептал он, наклоняясь к ней. — Ненавижу, что я здоров, а ты — нет. Лучше бы я там остался. Лучше бы они меня не нашли. Это была правда. Ему было стыдно за свое здоровье. Стыдно за то, что он ест, спит и дышит полной грудью, пока она балансирует на грани. Он вспомнил её глаза в лесу. Голубые, испуганные, но полные решимости. Сейчас они были закрыты, скрывая от него этот свет. — Давай, злись на меня, — прорычал он, сжимая её ладонь до белых костяшек. — Злись, что я живой! Злись, что твои парни меня не добили! Злись, черт возьми, но только сделай что-нибудь! Монитор пискнул, показывая легкий скачок давления. Дым замер. — Рике? Но это была лишь реакция вегетативной системы на боль или внешний раздражитель. Она не проснулась. Дмитрий откинулся на спинку стула, чувствуя, как злость сменяется глухим, тоскливым отчаянием. Он был бессилен. Вся мощь «Долга», все их оружие, вся его физическая сила не стоили и ломаного гроша здесь, в этой тихой палате, где шла война, в которой он не мог участвовать. — Я подожду, — сказал он упрямо, глядя на её профиль. — Я буду ждать, сколько надо. Ты не имеешь права умереть, спасая врага. Это… непрофессионально, фрау Штольц. Он криво усмехнулся, но в глазах стояли слезы бессильной ярости. Он был жив за её счет. И этот долг жег его изнутри сильнее любой радиации. Фил был другим. Если Дым был тараном — прямым, тяжелым и яростным, то Фил был скальпелем. Хитрый, наблюдательный, с цепким взглядом серых глаз и вечной полуулыбкой, за которой скрывался холодный расчет. Они прикрывали друг другу спины и Фил знал Дмитрия лучше, чем тот сам себя. Он видел, что происходит. Дым не просто «сидел у койки». Он сгорал. Этот здоровый лось, который мог в одиночку держать коридор против стаи снорков, теперь чах в стерильной белизне медблока. Вина жрала его заживо. Он тренировался до кровавых мозолей, жрал обезбол горстями, чтобы заглушить фантомные боли, и снова возвращался к ней. К немке. К врагу, который стал для него всем. Фил понимал: если девчонка умрет, Дым пойдет следом. Не физически — пулю в лоб он себе не пустит, кишка не тонка, но душа у него выгорит. Станет пустым местом, машиной для убийства без тормозов. Поэтому Фил перестал смотреть и начал действовать. Он вернулся на базу через двое суток. Грязный, как черт, в прожженном кислотой комбезе, с серым от усталости лицом, но с горящими глазами. Дым сидел на своем привычном месте — на стуле у койки Рике. Он даже не обернулся, когда дверь с шипением открылась. — Эй, ромео, — хрипло окликнул его Фил, стягивая с плеча тяжелый рюкзак. — Живой еще? Дмитрий медленно поднял голову. Глаза красные, воспаленные от недосыпа. Дмитрий медленно поднял голову. Глаза красные, воспаленные от недосыпа. — Отвали, Фил. Не сейчас. — Как раз сейчас, — Фил подошел к столику, грубо отодвинул немецкую аптечку и выложил на металлическую поверхность небольшой, герметичный контейнер с логотипом Научно-исследовательского института «Янтарь». — Я к яйцеголовым ходил. К Сахарову. Дым нахмурился, его взгляд сфокусировался на контейнере. — Зачем? — Затем, что наша медицина тут бессильна, брат. Штопор делает все что может, но он полевой хирург, а не волшебник. А эти… — Фил кивнул на контейнер, — они знают Зону изнутри. Он щелкнул замками. Крышка откинулась с тихим пшиком декомпрессии. Внутри, в ложементе из мягкого полимера, лежала ампула. Жидкость в ней была густой, янтарно-золотистой, и казалось, что она сама излучает слабый, пульсирующий свет. — Что это? — Дым встал, не сводя глаз с ампулы. — Экспериментальный нейростимулятор на основе вытяжки из «Души» и «Слюды». Сахаров назвал это «Лазарь», — Фил криво усмехнулся. — Сказал, что эта дрянь запускает регенерацию нервных тканей даже у трупа, если мозг еще не совсем скис. Стоит как крыло от вертолета. Я им артефакт «Пузырь» отдал и еще долговой распиской душу заложил. Дмитрий перевел взгляд на друга. В горле встал ком. Он знал, чего стоило достать такую вещь. И знал, что Фил рисковал шкурой, пробираясь на Янтарь через Дикую Территорию. — Фил… — начал он, но друг отмахнулся. — Не надо соплей, Дым. Ты мне жизнь спас в Темной Долине. Считай, квиты. Теперь давай спасать твою немку. В этот момент в бокс вошел Штопор. Увидев контейнер, он замер. — Это то, о чем я думаю? — спросил медик, подходя ближе. — Ты реально выбил это у Сахарова? — Выбил, выпросил, украл — какая разница, — буркнул Фил. — Коли. Хуже ей уже не будет. Штопор осторожно, почти с благоговением взял ампулу. — Это мощная штука, — пробормотал он, набирая золотистую субстанцию в шприц. — Если ее организм выдержит ударную дозу… она может вернуться. Но это риск. Может быть перегрузка сердца. Дмитрий шагнул к койке. Он посмотрел на Рике. Она казалась еще прозрачнее, чем вчера. Ждать больше было нельзя. — Делай, — твердо сказал Дым. — Она выдержит. Она упрямая. Штопор кивнул. Он обработал место укола на тонкой, исколотой руке девушки и медленно ввел препарат в вену. Золотистая жидкость исчезла в ее теле. Секунда. Две. Тишина. Вдруг мониторы взбесились. Линия пульса рванула вверх, сбиваясь с ритма. Аппарат ИВЛ начал пищать тревогу. Тело Рике выгнулось дугой, словно через нее пропустили ток. Ее пальцы судорожно сжались, комкая простыню. — Держи ее! — рявкнул Штопор, хватая дефибриллятор. — Сердце! Дмитрий бросился к ней, прижимая ее плечи к матрасу. — Рике! — заорал он, перекрывая писк приборов. — Дыши! Слышишь меня?! Дыши, черт тебя дери! Под его ладонями ее тело билось в конвульсиях, горячее, живое, борющееся. Золотой огонь «Лазаря» жег ее изнутри, заставляя нейроны вспыхивать заново, сшивая разорванные связи. — Давай, немка! — шептал Фил, стоя в дверях и сжимая кулаки до побеления. Внезапно конвульсии прекратились так же резко, как и начались. Тело обмякло. Линия на мониторе выровнялась, но стала другой — ритм был частым, сильным, уверенным. И тут она сделала вдох. Не механический, навязанный машиной, а свой собственный. Глубокий, судорожный вдох, похожий на всхлип. Ее грудь высоко поднялась. Дмитрий замер, боясь дышать. Ресницы Рике дрогнули. Медленно, с трудом, словно поднимая тяжелые плиты, она приоткрыла глаза. Вместо привычной больничной пустоты на Дмитрия смотрела мутная, расфокусированная, но живая голубизна. Она моргнула, пытаясь осознать реальность. Взгляд скользнул по потолку, по лицу Штопора и, наконец, остановился на Дмитрии. В ее глазах не было узнавания, только боль и страх. Губы под маской шевельнулись, пытаясь что-то сказать, но вышел только хриплый стон. Дмитрий рухнул перед ней на колени, уткнувшись лбом в ее руку. Его плечи тряслись. — Вернулась… — выдохнул он, чувствуя, как внутри разжимается ледяная пружина, державшая его все эти дни. — Вернулась. Пробуждение не принесло облегчения. Оно принесло первобытный, парализующий ужас. Когда Рике открыла глаза, в них не было ни понимания, ни облегчения выжившего. Только паника. Чистая, животная паника существа, загнанного в бетонный капкан. Ее взгляд метался по палате, спотыкаясь о холодные светодиодные лампы, серые бронированные стены, металлические шкафы с медикаментами. И о людей. Огромные, незнакомые мужчины в черной тактической экипировке с красными вставками. Они нависали над ней, что-то говорили, их лица искажались тенями, а голоса сливались в неразборчивый, угрожающий гул. Дмитрий попытался взять ее за руку, но она дернулась так резко, что едва не вырвала катетер. Ее тело вжалось в матрас, колени подтянулись к груди, насколько позволяли бинты и швы. Она забилась в угол койки, широко раскрытыми, безумными голубыми глазами глядя на Дыма, как на чудовище. Она не произнесла ни слова. Лишь тяжело, со свистом втягивала воздух пересохшими губами. Шок заблокировал ее голос. — Рике... — тихо позвал Дым, поднимая ладони в примирительном жесте. — Рике, успокойся. Ты в безопасности. Мы свои. Но она лишь сильнее вжалась в стену, дрожа крупной, неконтролируемой дрожью. В ее глазах он читал абсолютное неузнавание. Сначала Штопор списал это на постреанимационный синдром. Слишком тяжелая травма, слишком мощный экспериментальный препарат. Мозг перезагружался. Первые двое суток Рике просто молчала. Она отказывалась есть, вздрагивала от любого звука, а когда кто-то из бойцов входил в палату, прятала лицо под тонким больничным одеялом, словно ребенок, пытающийся спрятаться от монстров. Дым сидел рядом сутками, не смыкая глаз. Он думал, что она злится на него. Что это ПТСР. Что она ненавидит его за то, что он из «Долга», а она теперь их пленница. Правда оказалась страшнее. Это случилось на третью ночь. База спала, только дежурные патрули бесшумно скользили по коридорам. Дым дремал в кресле у ее койки, когда его разбудил тихий, надрывный звук. Он мгновенно открыл глаза. Рике сидела на кровати, обхватив себя тонкими руками за плечи. Она раскачивалась из стороны в сторону, и по ее бледным щекам непрерывным потоком текли слезы. Защитный барьер шока рухнул, обнажив зияющую пустоту в ее разуме. — Nein... nein, bitte... (Нет... нет, пожалуйста...) — шептала она сквозь всхлипы, давясь слезами. Ее голос ломался от отчаяния. Дым подался вперед, сердце тяжело ухнуло вниз. — Рике? Что болит? — он потянулся к ней, но она в ужасе отшатнулась, вжимаясь спиной в изголовье кровати. Она посмотрела на него так, словно видела впервые в жизни. Взгляд загнанной жертвы. А затем она закрыла лицо руками и зарыдала в голос, горько, по-детски беззащитно. — Mama... — сорвалось с ее губ. — Mama, wo bist du? Ich will nach Hause... Bitte, hol mich hier raus... (Мама, где ты? Я хочу домой... Пожалуйста, забери меня отсюда...) Дмитрий застыл, словно налетел на невидимую стену. Холод прошил его позвоночник. На шум в палату бесшумной тенью скользнул Фил, следом за ним появился сонный Штопор. Они замерли в дверях, глядя на бьющуюся в истерике девушку. Она звала маму. На немецком. Совсем как сам Дым тогда, в лесу, истекая кровью на влажном мху. Только он был в бреду. А она — в сознании. — Она не помнит, — глухо произнес Фил, глядя на побелевшее лицо Дмитрия. — Дым... она вообще ничего не помнит. Штопор медленно кивнул, профессиональным взглядом оценивая реакцию пациентки. — Ретроградная амнезия. Травма мозга плюс действие «Лазаря». Мозг выжег последние годы, чтобы спасти психику. Зона, «Свобода», перестрелка в лесу... для нее этого не существует.