Охота на дьявола

***

      Это было подобно медленной агонии. Словно безжалостный хирург, не использующий анестезию, слой за слоем сдирал с меня старую кожу, обнажая то, что я так отчаянно прятала в самых тёмных углах души. Воспоминания, искажённые временем и болью, сплетались в запутанный клубок правды и лжи, и я уже не понимала, где заканчивается реальность, а где начинается иллюзия.       Но я должна была вспомнить. Каждый осколок прошлого. Каждую слезу. Каждое предательство. Только так можно было разрушить ложь, цепями опутавшую мою душу.       Всё начинается задолго до первого крика, до первого вздоха.       Внутриутробный период — словно фундамент будущего здания: он формирует характер, закладывает ту невидимую матрицу, что будет определять судьбу человека. И как бы ни пытались учёные и философы отрицать эту связь, она существует — живая и неопровержимая.       Я всегда чувствовала себя ошибкой природы. Нежеланным ребёнком. Родители относились ко мне как к бездушной марионетке: послушная — получай одобрение, ослушалась — становись невидимой.       Ни одного тёплого объятия. Ни искреннего слова. Ни намёка на то, что я для них больше, чем просто инструмент для достижения своих целей.       А потом появился он — тот, кто стал для меня лучом света в беспросветной тьме. И та идеальная картинка прилежной дочери, которую они так старательно рисовали, начала трескаться по швам.       «Неблагодарная тварь!» — крикнула мне мать, когда я решилась сбежать.       Как мотылёк, слепо летящий на огонь, я устремилась к свету любви — и обожглась. В моих мечтах были объятия и забота, а в реальности — новые круги ада, ещё более изощрённые, чем прежде.       Каждое его действие было пронизано насилием: сначала крики, потом удары. И, разумеется, виноватой всегда оказывалась я.       «Ты меня довела», — эта мантра звучала в ушах, пока я прижимала лёд к разбитой губе, пока слёзы смешивались с солёной кровью.       А потом — фаза «всё хорошо». День за днём, неделя за неделей. Я жила в этом токсичном цикле. Металась между работой официанткой и учёбой, пытаясь ухватиться за призрачную надежду на нормальность. Мы делили одну квартиру, одну кровать, одну боль. Денег едва хватало на счета и скудный рацион.       Сначала я не замечала, куда исчезают наличные. Не задавала вопросов. Глупая наивность. Когда правда всплыла, было уже слишком поздно — я оказалась в ловушке, из которой не было выхода.       В ту ночь я вернулась с работы измотанной и голодной. Стрелки часов перевалили за полночь. Тишина в квартире показалась зловещей, неестественной. Дрожащими руками я включила свет на кухне — и застыла: за столом сидел мужчина с лицом закалённого вышибалы. Тяжёлая челюсть, холодный взгляд. Ни малейших сомнений — опасный человек.       Позади вдруг возник второй силуэт, перегородив путь к бегству. Сердце колотилось где-то в горле. Кровь отхлынула от лица. Только тогда я заметила женщину у окна. Она стояла вполоборота, неторопливо курила, словно находилась не здесь, а на воскресной прогулке.       Кричать? Бежать? Бесполезно. Я застыла, как статуя. Мой взгляд был прикован к этой женщине. Я ждала… чего? Не знала сама. Инстинкты кричали об опасности. Каждая клетка вопила о надвигающейся катастрофе.       Женщина докурила с показным спокойствием, затушила сигарету о подоконник и небрежно бросила окурок под ноги. В этом жесте было столько презрения и власти, что у меня подкосились колени.       — Лэйн, — произнесла она, приближаясь. Её голос был неожиданно мягким. — Приятно познакомиться. Я Донован.       Я не ответила. Не смогла.       Она, словно не замечая моего оцепенения, продолжила:       — Понимаю ваше беспокойство из-за столь позднего визита. Но уверяю — мы не причиним вам вреда. Напротив… Я здесь, чтобы помочь.       Я застыла, взгляд прикован, голос потерян.       — Всё ещё не понимаете? — уголки её губ тронула почти насмешливая улыбка. Я покачала головой.       — Ваш… друг задолжал серьёзным людям. И не торопится отдавать. Хотя, — она оглядела убогую квартиру, — похоже, и не может.       — Вы хотите, чтобы долг выплатила я? — вырвалось прежде, чем я успела подумать.       Первоначальный ужас начал сменяться глухим гневом. Где-то глубоко внутри я уже знала: эти люди пришли не болтать. И его, того, кто должен — нет. Осталась только я. С последствиями.       Я шумно выдохнула. Донован резко повернулась:       — Нет. Это не ваш долг, — сказала она. — Мы найдём его. И, как я вижу, судьба вашего приятеля вас мало волнует.       Я кивнула. Солгать не смогла. Что я могла сказать? На одного тирана меньше — разве это плохо?       — Мне жаль вас, — продолжила Донован. — Но у меня есть предложение. Оно может изменить вашу жизнь.       И, поверьте, это предложение куда лучше того, что у вас есть сейчас.

***

      — Так я и попала к Донован. От её предложения невозможно было отказаться.       Опустив глаза в пол, я, затаив дыхание, ждала реакции остальных. Кто из них первым осудит? В конце концов, я фактически продала себя — пусть и не за мелочь.       Но никто не произнёс ни слова. И это молчание становилось всё тягостнее, тянулось бесконечно.       Я до крови ободрала заусенцы и разодрала внутреннюю сторону щеки. В голове крутились мрачные сценарии: Ян встаёт, поворачивается и говорит, что больше не хочет меня знать.       До боли знакомый финал. Всегда одна и та же песня: всё рушится — и виновата снова я.       Но время шло, и ничего не происходило.       Неожиданно я почувствовала чьё-то тёплое прикосновение к плечу. Ян притянул меня к себе и обнял. Его рука скользнула по моей спине — мягко, бережно. В этом жесте было больше поддержки, чем я за всю жизнь получала.       И тогда плотина прорвалась. Я зарыдала — громко, без стыда, выпуская наружу всё, что годами копилось внутри. Всё, что молчало, сжималось, притворялось.       Не знаю, сколько мы так сидели. Когда слёзы иссякли, все по-прежнему были рядом. Никто не ушёл. Никто не отвернулся.       — Простите… — шмыгнула я носом, вытирая слёзы.       — Не за что извиняться, — первым заговорил Дмитрий. — Ты поступила правильно, рассказав. Это требует немалой силы. И ты это сделала.       Генерал нервно расхаживал по комнате, будто подбирал формулировки, чтобы не ранить больше, чем надо.       — Мне не хотелось бы усугублять твоё положение, но ты должна знать правду, — наконец произнёс он.       «Куда уж хуже?» — пронеслось у меня в голове. Меня и так едва не убили. Казалось, в этом мире уже не осталось ничего, способного причинить мне большую боль.       — Говорите, — твёрдо произнесла я. Пусть сегодня начнётся моя новая жизнь, очищенная от лжи и грязи.       — Ты, наверное, уже поняла, что твоя «начальница» Донован — совсем не добрая фея, пришедшая на помощь? — спросил Дмитрий.       — Хотите знать, что она взяла взамен? — спросила я, чувствуя, как голос становится звонче.       Но Ян перебил:       — Нет. То, чем ты должна была расплатиться за её «щедрость», — это ты сама!       — Что?.. — я захлопала глазами, не понимая. — Что значит — я?       — Донован торгует девушками. Она продаёт их в бордели, — голос Ноа ударил по нервам, будто плеть.       Мир пошатнулся. В ушах зашумело, как будто кто-то включил вентилятор прямо под черепом. Я побледнела. Комната плыла. Пространство теряло очертания.       Я резко обернулась к Яну. Его лицо искажала ярость — он сверлил взглядом Ноа, кулаки были сжаты до побелевших костяшек.       — А сказать по-человечески — не судьба? — сквозь зубы выдохнул Грег.       — Мы же решили говорить правду. Без прикрас, — отрезал Ноа, не отводя взгляда.       — Заткнитесь оба! — рявкнул Дмитрий, перекрывая перепалку. Потом повернулся ко мне, серьёзный: — Как думаешь, зачем Донован отправила тебя в Кейптаун?       Это был вопрос с капканом. Он знает ответ. И хочет, чтобы я произнесла его вслух.       — Чтобы… добыть информацию о вас, — выговорила я едва слышно.       — Сколько раз ты участвовала в такой «охоте» раньше? — неожиданно спросил он. Его голос стал спокойным, почти вкрадчивым.       Я не произносила слово «охота». Возможно, Яну удалось рассказать ему. Одно было ясно — они знали гораздо больше, чем я могла себе представить.       — Два, — призналась я, стараясь не поддаться панике.       — Предыдущие случаи отличались от этого? — продолжал он, вглядываясь в моё лицо.       — Да. Донован сказала, что это будет… экзамен на профпригодность.       — Очень вряд ли, — резко бросил Грег. Я вопросительно посмотрела на него.       — Никакого экзамена не планировалось. Ты вообще не должна была вернуться оттуда. — Его лицо потемнело. — Я знаю это, потому что именно мне поручили подготовить тебя к переправе…

***

      Я застыла. Челюсть предательски задрожала.       — Но я не стал, — добавил Грег после короткой паузы. — Не смог.       В комнате повисла мёртвая тишина. Кто-то шумно выдохнул — кажется, Ноа. А у меня в голове звенело, как после удара по черепу.       — Ты… что?.. — выдавила я.       Грег выдержал мой взгляд. Впервые за всё время — не прячась, не увиливая, как будто сам устал от полуправды.       Но вмешался Дмитрий.       — Он работал на Донован, — спокойно, но жёстко сказал он. — Как и многие другие. Тогда ещё не знал, в чём именно участвует. Не задавал вопросов. Делал то, что приказывали.       — Я действительно работал на Донован. С самого начала, — выдохнул Грег. — Думал, что это — просто бизнес. Грязный, да. Но не... не такое дерьмо.       Он сжал кулаки, в голосе проступила злость — и к себе, и к прошлому.       — Мне говорили: охрана, логистика, сопровождение сделок. Я не знал, что именно она продаёт.       Я медленно подняла на него глаза. Его лицо было каменным, но в глазах — боль, которую он даже не пытался скрыть.       — Ты ведь знакома с Анной? — вмешался Дмитрий. Я кивнула, сбитая с толку. — Она — моя младшая сестра. И, к сожалению, однажды оказалась в числе «груза». Продана на Ближний Восток.       Мир вокруг качнулся. Я попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хрип.       — Ч-что?! — прошептала я. — Но… как?! Как такое возможно?       — Донован — наша тётка, — сказал Дмитрий спокойно, без пафоса, но в его голосе звенел лёд. — Как думаешь, есть ли душа у женщины, которая сдала в рабство родную племянницу?       У меня перехватило дыхание. Всё тело будто сжалось в точку.       — Боже… — я не знала, что страшнее: сама правда или то, как легко они её произносили. — Как… вы её спасли?       — Не сразу, — тихо ответил Дмитрий. — Мы нашли её спустя почти год. Полуживую. Сломанную — но не убитую. Она держалась. До последнего. И знаешь, кто был с ней в ту ночь, когда мы её вытащили?       Он кивнул в сторону Грега.       Я резко повернулась. Он не смотрел на меня. Словно это признание жгло изнутри.       — Именно тогда он всё и понял, — продолжил Дмитрий. — Впервые увидел, во что вляпался. Как глубоко сидел в этой грязи. И впервые сделал выбор.       Грег с трудом выдавил из себя:       — Я думал, у меня руки просто в пыли. А оказалось — в крови.       Он сделал шаг ближе, почти не дыша.       — А потом в одной из партий оказалась ты.       Мир снова зашатался. Ком в горле поднялся до самых глаз.       — Всё повторилось, — сказал Дмитрий. — Только теперь — это ты. Не просто имя в списке. Не просто «объект». Ты — человек. И он снова выбрал. На этот раз — тебя.       — Я не хотел, чтобы ты оказалась в этом дерьме, Лэйн. Честно. С самого начала понимал: если выполню приказ — не прощу себе. Никогда. Поэтому пошёл к Дмитрию. Хоть какой-то шанс вытащить тебя… заранее.       — Но что случилось? Куда ты пропал?       — Всё пошло не так, как я рассчитывал. Тогда я ещё не знал Яна. Обо мне знал только Дмитрий. И, можно сказать, я играл в двойную игру — работал на Донован, но тайно помогал ему. Официально это была охота на Дмитрия… но на самом деле — на тебя. Ты должна была отсидеться в доме пару дней, а потом тебя бы передали. Заказчикам. Без следа. Без шума. Ты бы даже не поняла.       Он замолчал. А потом добавил — медленно, словно выносил приговор:       — Донован всегда накачивает своих девочек наркотиками. Чтобы были тихими. Послушными.       Горечь подступила к самому небу. Как будто в меня влили литр кислоты.       — Что значит «накачивает»?       — Именно то, что ты подумала. Помнишь бессонницу, тревожность, провалы в памяти? Она добавляла тебе вещества — в еду, в воду. Сначала — по капле. Потом — по ложке. Так ломают тех, кто не поддаётся сразу.       Меня едва не вывернуло. Почти физически.       — Боже… — Я резко обернулась к Яну. — В ту ночь, в «Эшафоте»… Она подсыпала мне транквилизатор. Я помню, как онемело всё тело…       — А потом в больнице, после аварии, в твоей крови была найдена лошадиная доза, — мрачно подтвердил Ян. — Вот дерьмо… Как же я сразу не понял.       — Из-за этого меня и лишили прав. А я-то, дурочка, всё ломала голову: откуда у меня в крови наркотики? Теперь понятно.       — А вспышки ярости? Необъяснимая апатия? — добавил Грег. — Дни, выпавшие из памяти. Когда ты не знала, что делала утром. Или когда рыдала — и сама не понимала, почему.       И я вспомнила. Всё. Каждый раз, когда просыпалась — и не знала, сколько часов пролетело. Страх из ниоткуда. Мысли чужие, как будто внутри головы кто-то шептал их мне.       Меня затрясло. Не от страха. От омерзения. К себе. К тому, что я не заметила. Не поняла. Думала: стресс. Просто стресс. Просто «нервы».       — Почему… — прошептала я. — Зачем она это делала?       — Потому что ты — товар, — ответил Грег. — А товар должен быть послушным. Сломанным. Зависимым.       Я вцепилась в голову руками. Мысли путались, внутри клокотал мрак. Я больше не могла отличить — где я настоящая, а где та, что жила под действием этой дряни.       — Это всё объясняет… — бормотала я. — Срывы. Мысли. То, как я смотрела на неё… С доверием. С надеждой. Как на спасение.       Мне хотелось содрать кожу. Выгрызть из себя память. Всё, что она мне дала. «Забота». «Советы». Прикосновения.       — Ты чиста, — твёрдо сказал Грег. — Мы проверили.       — Тогда почему мне всё ещё так… грязно?       Он присел рядом.       — Потому что то, что с нами делают, — одно. А то, что мы потом с этим чувствуем, — совсем другое. И на это уходит время.       Я молчала. А внутри, под пеплом, едва тлея, разгорался огонь. Маленький. Но живой.       — Я хочу, чтобы она сдохла, — прошептала я. Свой голос не узнала. — Чтобы захлебнулась в той же дряни, которой травила меня.       — Лэйн, — снова заговорил Дмитрий. — Ты теперь знаешь правду. О нас. О Донован. О том, что ты для неё — всего лишь фигура на шахматной доске.       — Ты не обязана продолжать, — добавил Ян, сжав мою ладонь. — Если выберешь уйти — мы тебя прикроем.       Но я уже знала.       Они вытащили Анну.       Спасли меня.       И я не собиралась бежать.       — Нет, — сказала я. — Я остаюсь. И мы её остановим. Навсегда.

***

      Дмитрий поднялся. Его лицо снова стало каменным — будто только что вытащил себя из воспоминаний за шкирку и запер обратно в генерала.       — На сегодня хватит, — сказал он. Голос звучал спокойно, но внутри звенела сталь. — Переварите услышанное. Завтра обсудим, что делать дальше.       Он кивнул Лестеру.       Тот коротко хмыкнул и вышел, не глядя на меня.       Каин оттолкнулся от стены и, не говоря ни слова, направился следом.       Ноа подошёл ближе, сел рядом на край стола — не нарушая личного пространства, но и не прячась.       — Ты держишься лучше, чем кто-либо на твоём месте, — сказал он спокойно. И, слегка кивнув, ушёл за остальными.       Дмитрий задержался у выхода. Его взгляд остановился на мне — не как на проблеме, а как на решении.       — Я знаю, ты злишься. И имеешь право. Но то, что ты узнала — не слабость. Это инструмент. Как ты его используешь — зависит только от тебя.       Он развернулся и вышел, оставив за собой тишину..       Я осталась с Яном и Грегом.       Грег сидел, не поднимая взгляда. Его руки сжались в кулаки, но он молчал. Это молчание оказалось тяжелее любых слов.       Ян встал первым.       — Эй, — тихо сказал он. — Пошли отсюда. У тебя, наверное, в голове сейчас барабанный бой, да?       Я кивнула. Даже не столько от боли, сколько от звона внутри. Всё, что я узнала и вспомнила, стояло у горла — как крик, который нельзя издать.       Он протянул руку, не дожидаясь ответа. И я взяла её — как спасательный круг, как обещание того, что этот вечер закончится хоть чем-то хорошим.       — Куда мы едем? — спросила я уже в машине, когда город начал редеть за окнами.       — В Порт-Мидоус, — ответил он, бросив на меня взгляд. — Это за городом, у Темзы. Тихое место. Звёзды, трава, вода… и ни одной тени Донован.       Он улыбнулся, будто впервые за долгое время.       — Иногда, чтобы выжить, нужно просто снова увидеть небо.

***

      Темза лениво стекала мимо, едва различимая в лунном свете. Где-то вдалеке всплеснулось — может, птица вспорхнула с воды, может, ветер тронул камыши. Мы с Яном сидели на деревянном пирсе, свесив ноги. Тишина была не звенящей — густой, как одеяло. Спокойной.       Ян достал из кармана пачку сигарет, закурил. Огонёк на кончике чуть подсветил его лицо. Я молча смотрела, как он выдыхает дым — не в небо, а в сторону, будто даже в этом уважал моё пространство.       — Дай. — Я протянула руку.       Он приподнял бровь.       — Ты не куришь.       — Сегодня я делаю всё, чего раньше не делала..       Он колебался, потом отдал сигарету. Я затянулась. В семнадцать лет, наверное, закашлялась бы. Сейчас — нет. Дым был горький, как мысли.       — Говно, — хрипло сказала я.       — Да, — усмехнулся он. — Но честное.       Я затянулась ещё раз. Курить рядом с ним было… странно интимно. Словно мы делили не воздух — тишину, пережитое, себя.       — Мои родители… не хотели меня. Я — ошибка. Они не говорили этого вслух, но я знала. В каждом взгляде, в каждом «а ты опять». Я сбежала к первому, кто сказал, что любит. И он бил. Методично. С любовью.       Ян молчал. Его ладонь легла мне на колено — не как жест утешения, а как «я здесь».       — А теперь я не знаю, где заканчиваюсь я и начинается всё то, что со мной сделали. Кто я, если вычесть всё, чему меня научили бояться?       — Ты — это ты, — сказал он просто. — И этого достаточно.       Я хмыкнула и сделала ещё одну затяжку.       — Поэтично. Даже слишком.       — Прости, забыл, что ты — ходячий анекдот с драмой впридачу.       — Ты не лучше. — Я ткнула его локтем в бок.       Он наклонился ближе, почти шепча:       — Но мы в этом вместе. Хоть на какое-то время.       Я посмотрела на реку. В ней отражалась луна. Её невозможно было поймать — только видеть. Как спокойствие. Как вера, что всё это когда-нибудь пройдёт.       Я положила голову ему на плечо. Он не шелохнулся.       — Ян, — прошептала я, — ты когда-нибудь думал, что добро — это тоже форма мести?       — Всю жизнь, — ответил он. — Особенно когда знаешь, что мог бы выбрать совсем другое.       — О чём ты? — Я повернула к нему лицо, едва прикасаясь виском к его плечу.       Ян замолчал на мгновение. Затянулся, выдохнул дым — прямо перед собой, как будто выпуская не никотин, а прошлое.       — У меня похожая ситуация. Мать умерла, когда я родился. Отец… ну, он физически был жив, но до меня ему дела не было. Ни одного дня. Детство — в интернате. Один и тот же потолок. Один и тот же холод. И ни одного своего человека.       Он говорил спокойно. Даже слишком. Будто выученный текст, к которому давно не было чувств, только воспоминания.       — Когда стал старше — поступил в военное училище. Это был единственный путь. Либо туда, либо — в никуда. А я… я тогда ещё думал, что в чём-то виноват. Что, может, заслужил такое начало.       Он усмехнулся, но взгляд оставался серьёзным.       — Забавно, правда? Мы все начинаем с надежды. А потом либо теряем её, либо превращаем в оружие.       — А ты что выбрал? — спросила я тихо.       — Сначала — оружие. Потом — попытался сделать из него щит. Сейчас… не знаю. Наверное, просто хочу, чтобы никто другой не проходил через то, что прошёл я.       Я не ответила. Потому что понимала.       В детстве ты хочешь, чтобы кто-то спас тебя. А потом взрослеешь — и начинаешь спасать сам.       Я снова взяла его сигарету, докурила её до фильтра, затушила о край пирса. Молчание между нами не тянуло, не давило.       Он провёл пальцами по щеке — по шраму. Тому самому, который я всегда замечала, даже когда он молчал о нём.       Разорванная кожа. Кривые металлические скобы, вживлённые прямо в плоть. Не просто след — напоминание. Метка, которую невозможно забыть, даже если захочешь.       — Это было в первой командировке. Нас отправили на зачистку. Думали, всё тихо. И вдруг — бах. Осколок прилетел прямо сюда. — Он коснулся шрама, словно пальцы всё ещё помнили жар стали. — Другой — в моего товарища. А третий я поймал, когда закрыл собой пацана. Ему было всего девятнадцать.       Я смотрела на него. И на этот шрам. На металл в его коже. На то, как он не прячет их.       И вдруг, не думая, не сомневаясь, — подняла руку. Осторожно коснулась скоб. Той самой линии, по которой прошёл осколок.       Он вздрогнул. Лёгкое движение — не от страха, а от неожиданности. Но не отстранился.       — Я не боюсь, — прошептала я.       Ян слегка склонил голову к моей ладони. Я сдвинулась ближе, почти неслышно. Наши лбы почти соприкасались.       И тогда я поцеловала его.