Там, где спит луна

В ту ночь Анастейша впервые поняла, что тишина бывает разной. Раньше тишина была просто отсутствием звука. Пустотой между словами, паузой после ссоры, утренним спокойствием в квартире, когда родители ещё спали, а город за окнами только начинал просыпаться. Она могла быть уютной. Неловкой. Раздражающей. Но в Хварёне тишина была живой. Она стояла за окнами её комнаты, прислонялась к стеклу невидимым лбом, заползала под дверь тонким холодом и слушала. Не просто окружала дом - наблюдала за ним. Дышала рядом. Ждала, когда кто-нибудь внутри забудет предупреждение и ответит на голос из темноты. Анастейша не спала. Она сидела на полу возле кровати, завернувшись в плед, и смотрела на закрытое окно. Шторы были задёрнуты так плотно, что между ними не оставалось даже узкой щели. На подоконнике лежала её книга - старая, потрёпанная, привезённая из дома. Та самая, которую она читала ещё в самолёте, когда пыталась делать вид, что переезд в чужую страну - просто новое приключение. Чимин сказал положить у двери что-нибудь своё, но она не стала класть у двери. Положила у окна. Не знала почему. Просто, когда вернулась домой, руки сами выбрали именно это место. Будто книга должна была не защищать вход, а напоминать дому: здесь её комната, её воздух, её страх, её имя, которое нельзя отдавать темноте. Снизу давно стихли голоса родителей. Отец проверил все замки, потом ещё раз поднялся к ней и спросил, не нужно ли посидеть рядом. Мама стояла за его плечом, бледная, молчаливая, с глазами, в которых вина стала почти физической. Анастейша отказалась. Не грубо. Просто тихо сказала, что хочет побыть одна. И теперь жалела об этом. Не потому, что не могла справиться. А потому, что иногда человек может выдержать страх, но не может выдержать одиночество после страха. Она подтянула колени к груди и уткнулась подбородком в плед. В голове снова и снова возвращался один и тот же вопрос. Откуда? Откуда она знала слово «стая»? Откуда поняла существо у школы, хотя оно говорило на языке, которого она никогда не учила? Откуда догадалась про брата Тэхёна? Почему, когда госпожа Соён произнесла её полное имя, всё внутри неё будто закрылось на замок раньше, чем разум успел понять опасность? Это не было похоже на знание. Скорее на воспоминание. Но не её… И от этой мысли становилось по-настоящему страшно. Анастейша подняла руку и посмотрела на тонкие линии на ладони. Обычная кожа. Обычные пальцы. Маленькая царапина у основания большого пальца от треснувшего телефона. Никаких знаков. Никаких древних символов. Никакого сияния. — Я не могу помнить то, чего со мной не было, - прошептала она. Комната не ответила. Но где-то за окном, очень далеко или, наоборот, слишком близко, послышался тихий звук. Не голос. Не шаг. Словно кто-то провёл ногтями по коре дерева. Анастейша замерла. Не отвечать. Не открывать. Не смотреть. Она впилась пальцами в плед. Звук повторился. Тише. Потом исчез. Она сидела неподвижно так долго, что ноги начали затекать. Сердце билось глухо, тяжело, будто каждый удар давался ему с усилием. За дверью комнаты лежала полоска тёплого света из коридора - отец настоял оставить лампу включённой. Эта тонкая светлая линия казалась границей между двумя мирами: там, за дверью, родители, дом, лестница, кухня, чашки в раковине; здесь - ночь, окно, лес и она сама, внутри которой просыпалось что-то чужое. А потом она услышала шёпот. — Анастейша… Голос был мамин. Такой точный, что по коже побежали мурашки. Тихий, усталый, чуть хриплый после слёз. Именно так мама звала её вечером, когда хотела помириться, но не знала, с чего начать. — Анастейша, открой, пожалуйста. Голос шёл не из коридора. Из окна. Она зажала рот рукой. Сердце сорвалось в бешеный ритм. — Милая, мне страшно, - прошептал мамин голос снаружи. - Пожалуйста. Анастейша закрыла глаза. На секунду всё внутри неё рванулось к окну. Не разум - он как раз кричал, что нельзя. Но тело. Привычка. Дочь, которая слышит, что маме страшно, не сидит на полу и не молчит. Она встаёт. Открывает. Помогает. Именно на это оно и рассчитывало. Анастейша медленно убрала ладонь от губ и заставила себя вдохнуть. Раз. Два. Три. — Не мама, - прошептала она почти беззвучно. - Не мама. Голос за окном стал тише. — Ты же не оставишь меня одну? Слёзы выступили сами. Это было нечестно. Использовать голос мамы после их ссоры, после всей боли, после того, как Анастейша сама не знала, хочет ли обнять её или кричать на неё до хрипоты. Это было не просто страшно. Это было жестоко. Она взяла книгу с подоконника и прижала к груди. На обложке под пальцами ощущались знакомые заломы, следы старых поездок, маленькое пятно от кофе. Её вещь. Её жизнь. Её память. И вдруг внутри, где-то глубоко под страхом, поднялась странная тёплая волна. Не сила. Не магия в красивом смысле. Скорее уверенность, родившаяся не из мыслей. Она не знала слов, но знала смысл. Голос без дыхания не имеет права на имя. Фраза прошла через неё так ясно, будто кто-то произнёс её рядом. Анастейша медленно подняла голову. За окном снова прозвучало: — Анастейша… Она не ответила. Слушала. И впервые услышала то, чего раньше не замечала. У голоса действительно не было дыхания. Мама, когда говорила, всегда чуть выдыхала перед словами. Особенно когда волновалась. У этого голоса были интонации, тембр, даже дрожь, но не было воздуха. Он просто появлялся в тишине, как запись, как подделка. Анастейша сильнее сжала книгу. — Ты не она,- сказала она тихо. Шёпот за окном оборвался. Резко. Так, словно кто-то зажал ему рот. Комната стала ледяной. А потом за стеной, где начинался лес, что-то глухо ударилось о землю. Один раз. Второй. Третий. Звук удалялся, становился ниже, тяжелее, будто кто-то уходил на четырёх лапах или полз между деревьями, разочарованный тем, что дверь не открылась. Анастейша сидела, не двигаясь, пока не рассвело. Утро не принесло облегчения. Оно просто сделало страх видимым. Серый свет просочился сквозь шторы, осторожно коснулся пола, стен, неразобранного чемодана и лица Анастейши, которая так и уснула сидя, привалившись плечом к кровати. Шея затекла. Голова болела. Глаза щипало так, будто она плакала всю ночь, хотя слёзы высохли ещё до рассвета. Дом был тихим. Но теперь эта тишина казалась усталой, а не враждебной. Когда Анастейша спустилась вниз, мама сидела на кухне одна. Перед ней стояла чашка остывшего чая. Рядом лежали раскрытые бумаги - копии рукописей, несколько листов с пометками, старые фотографии каких-то символов, сделанные, видимо, в архиве. Елена не читала. Просто смотрела в одну точку, будто за ночь успела прожить ещё одну жизнь. Анастейша остановилась в дверях. Мама подняла глаза. Несколько секунд они молчали. Между ними лежало слишком много всего: вчерашняя ссора, признания, страх, ложь, волк за окном, госпожа Соён, голос ночью. В обычной семье после такого, наверное, никто не знал бы, с чего начать. Но их семья уже перестала быть обычной. — Папа спит? - спросила Анастейша. Мама кивнула. — Почти не спал до пяти. Сидел в гостиной. — С ножом? Елена слабо улыбнулась. — С молотком. Анастейша тоже почти улыбнулась. Потом улыбка исчезла. — Ночью кто-то звал меня твоим голосом. Мама побледнела так быстро, что это стало ответом раньше слов. — Из окна? — Да. Елена закрыла глаза. — Ты ответила? — Нет. — Открыла? — Нет. Мама выдохнула. Не просто с облегчением. Так, будто только что удержалась от падения. — Почему ты не позвала нас? Анастейша медленно прошла к столу и села, напротив. — Потому что оно говорило твоим голосом. Если бы я начала кричать, папа прибежал бы первым и, скорее всего, открыл бы окно или дверь. Мама не стала спорить. И это было правильно. — Ты поняла сама? - спросила Елена. — Что это не ты? — Да. Анастейша посмотрела на свои руки. — Не сразу. Сначала я почти поверила. Оно очень похоже говорило. Даже… слишком похоже. Но потом я услышала, что у голоса нет дыхания. Мама замерла. — Что? — У него не было дыхания, - повторила Анастейша. - Я не знаю, как объяснить. Просто поняла. Как будто кто-то внутри меня сказал: голос без дыхания не имеет права на имя. Елена медленно откинулась на спинку стула. На её лице появилось выражение, которое Анастейша уже начинала ненавидеть. Не просто страх. Узнавание. — Ты это знала? - спросила Анастейша. — Я читала похожую строку вчера в архиве. — Вчера? Мама кивнула и потянулась к бумагам. Пальцы её дрожали, когда она перебирала листы. Наконец она достала копию страницы с неровным переводом на полях. Чернила на фотографии были бледными, некоторые строки почти стёрлись. Елена повернула лист к дочери. — Здесь написано: «Не отвечай тому, кто зовёт без дыхания. Имя, отданное пустому голосу, становится дорогой». Анастейша прочитала строку несколько раз. Буквы расплылись перед глазами. — Я не видела этот лист. — Нет. — Ты мне не читала. — Нет. — Тогда откуда я знала? Мама молчала. И в этом молчании не было отказа говорить. Она действительно не знала, как объяснить так, чтобы не разрушить дочь ещё сильнее. — Мам. Елена подняла глаза. — Я думаю, это не видения. Анастейша нахмурилась. — А что? — Память. От этого слова ей стало холодно. — Моя? — Не только. Мама осторожно положила ладонь на край стола. Не тянулась к ней. Не требовала прикосновения. Просто оставила руку там, где Анастейша могла сама решить. — В рукописях кровь рассвета описывают не как силу, - сказала Елена. - Скорее как… сосуд. Живую нить, которая помнит клятву. Тот, кто несёт такую кровь, может не знать историю разумом, но тело узнаёт её части. Слова. Опасности. Имена. Границы. Особенно в местах, где клятва была заключена. — В Хварёне. — Да. — Значит, я не вижу будущее? — Думаю, нет. Ты слышишь прошлое. Анастейша попыталась усмехнуться, но не смогла. — Это звучит не лучше. — Я знаю. — Нет, мам. Ты не знаешь. Ты читаешь это на бумаге. А я вчера стояла перед женщиной, которая называла моё имя так, будто могла открыть мной дверь. Ночью кто-то говорил твоим голосом. А до этого я поняла слово на языке, которого не знаю. Это не похоже на «слышать прошлое». Это похоже на то, что внутри меня живёт кто-то ещё. Елена резко покачала головой. — Нет. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты всё ещё ты. — А если не всегда буду? Голос дрогнул. Вот он. Главный страх, который всю ночь сидел в ней глубже всего. Не вампиры. Не оборотни. Не Соён. Не лес. Страх однажды проснуться и понять, что её собственные мысли уже не только её. Мама поднялась так быстро, что стул скрипнул по полу. — Посмотри на меня. Анастейша не хотела. Но посмотрела. Елена стояла напротив, бледная, измученная, без привычной железной уверенности. И всё равно в её взгляде было что-то твёрдое. — Ты моя дочь, - сказала она. - Не легенда. Не сосуд. Не ключ. Не ошибка, которую я должна была спрятать лучше. Моя дочь. Упрямая, злая, умная, иногда невозможная. Ты можешь слышать что-то, чего не слышат другие. Можешь знать слова, которых не учила. Но это не отменяет тебя. Понимаешь? Анастейша сглотнула. — Я не знаю. — Тогда я буду повторять, пока ты не узнаешь. Это было слишком просто. И слишком нужно. Анастейша отвернулась, потому что глаза снова защипало. — Я всё ещё злюсь на тебя. — Имеешь право. — Очень сильно. — Знаю. — И не хочу, чтобы ты думала, будто один хороший разговор всё исправил. — Не думаю. Мама говорила тихо, не пытаясь защититься. И это понемногу делало воздух между ними менее острым. — Но я рада, что ты сейчас здесь, - сказала Анастейша почти шёпотом. Елена закрыла глаза. Когда открыла, в них блестели слёзы. — Я тоже. Они не обнялись. Ещё нет. Но рука Анастейши медленно легла на стол рядом с маминой. Не касаясь. Почти как вчера с Чимином. И в этом «рядом» было всё, на что она пока была способна. В школу она пришла ко второму уроку. Отец довёз её до самых ворот и на этот раз не шутил про социальную казнь. Он просто остановил машину, заглушил двигатель и несколько секунд смотрел на школьное здание. Утренний туман цеплялся за крышу, за сосны, за каменную ограду. Ученики входили внутрь, кто-то оглядывался на машину, кто-то сразу отворачивался. — Я могу зайти с тобой, - сказал отец. — Не надо. — Я знаю, ты не хочешь выглядеть ребёнком, но после вчерашнего… — Пап. Он замолчал. Анастейша посмотрела на его руки на руле. Большие, тёплые, немного покрасневшие от холода. Руки человека, который вчера отодвигал тумбу к двери, потому что не знал, как ещё защитить семью от древних голосов. — Я не хочу выглядеть не ребёнком, - сказала она медленно. - Я просто хочу иметь хоть одну часть дня, где я сама делаю шаг. Даже если боюсь. Отец повернулся к ней. В его взгляде было столько боли, что она чуть не передумала. — Ты не обязана быть смелой, Анастейша. — Я знаю. — Правда знаешь? Она подумала. Потом честно сказала: — Учусь. Он кивнул. — Тогда я буду здесь после уроков. И если ты не выйдешь вовремя, я зайду внутрь, даже если ты потом будешь злиться. — Буду. — Переживу. Анастейша почти улыбнулась. — Ты стал драматичнее после переезда. — У меня хорошая учительница. Она фыркнула, но улыбка всё-таки появилась. Маленькая. Настоящая. Отец заметил и будто немного ожил. — Телефон? — При мне. — Связь? — Плохая. — Значит, если что-то случится… — Найти взрослого, не идти в лес, не отвечать голосам без дыхания, не пить странные настои, не открывать окна, не вступать в переговоры с проклятыми животными. Отец несколько секунд смотрел на неё. Потом тихо сказал: — Я ненавижу, что это теперь список реальных правил. — Я тоже. Он наклонился и поцеловал её в висок. Она не отстранилась. — Иди, - сказал он. - Я подожду, пока ты войдёшь. Анастейша вышла из машины. Утренний воздух ударил в лицо холодом и запахом мокрой хвои. Она поправила ремень сумки на плече, подняла подбородок и пошла к воротам. В спину ей смотрел отец. Впереди ждала школа, где вампиры ходили на уроки, оборотни прятали зверя под школьной формой, а она сама уже не могла притвориться обычной. У входа стоял Чимин. Не возле самой двери, не так, чтобы все сразу подумали, что он её ждёт. Чуть в стороне, под навесом, с книгой в руках. Но когда она подошла, он закрыл книгу, даже не дочитав страницу. — Ты опоздала, - сказал он. — Доброе утро и тебе. — Я начал с нейтрального наблюдения. — В твоём исполнении это звучит как мягкий упрёк. — Я переживал. Она остановилась. Он сказал это просто. Без улыбки, без попытки сделать фразу легче. И у неё внутри что-то тихо сжалось. — Я ночью слышала голос, - сказала она. Чимин сразу изменился. Не резко, не страшно, но всё его внимание словно собралась в одну точку. — Чей? — Мамы. — Из окна? Она кивнула. — Ты ответила? — Нет. — Открыла? — Нет. Он выдохнул. И этот выдох был таким человеческим, что она невольно посмотрела на его грудь. — Ты дышишь? - спросила она. Чимин моргнул. — Что? — Ты сейчас выдохнул. Он посмотрел на неё несколько секунд, а потом мягко улыбнулся. — Привычка. — Вампиры дышат по привычке? — Иногда. Когда хотят казаться живыми. Или, когда рядом человек, перед которым не хочется быть слишком мёртвым. Она не ожидала такого ответа. И почему-то он не показался ей страшным. Грустным - да. — Это было почти честно, - сказала она. — Полностью честно. — Тогда засчитано. Он чуть наклонил голову. — Как ты поняла, что голос не настоящий? Анастейша опустила взгляд на мокрые камни у входа. — Он не дышал. Чимин долго молчал. Когда она подняла глаза, увидела, что он смотрит на неё с тревогой и осторожным удивлением. — Что? - спросила она. — Это старое правило. — Знаю. Мама показала рукопись. — До этого? — До этого я просто… поняла. Чимин медленно кивнул. — Значит, кровь начала говорить громче. Анастейша поморщилась. — Ненавижу эту фразу. — Извини. Это действительно звучит жутко. — Это не звучит. Это ощущается жутко. Он убрал книгу в сумку. — Расскажи. — Что? — Как ощущается. Она нахмурилась. — Зачем? — Потому что, если ты будешь описывать это словами, оно станет меньше. Не исчезнет, но перестанет быть огромным бесформенным ужасом. Анастейша вспомнила его вчерашнюю фразу: страх без формы становится огромным. Она вздохнула. — Ты собираешься быть моим личным терапевтом-вампиром? — У меня нет лицензии. — Зато есть бессмертный опыт. — Спорно полезная квалификация. Она посмотрела на него и впервые за утро почувствовала, что может говорить не только о страхе, но и внутри страха. Это было странно: он сам был частью кошмара, но рядом с ним кошмар становился чуть понятнее. Они вошли в школу, но не пошли сразу в класс. Чимин мягко направил её к пустому коридору возле лестницы, где через высокое окно падал серый свет. Там пахло пылью, деревом и школьным мелом. Обычное место. Человеческое. — Расскажи, - повторил он. Анастейша прислонилась плечом к стене. — Это не как видение. Я ничего не вижу. Не картинку. Не будущее. Просто в какой-то момент внутри появляется знание, и оно кажется… старым. Как будто я не думаю, а вспоминаю. Но воспоминание не моё. Чимин слушал внимательно. Не перебивал. Не кивал слишком часто. Не делал вид, что всё понимает лучше неё. И от этого ей было легче продолжать. — Когда существо у школы сказало «рассвет», я не знала язык. Но смысл просто оказался во мне. Как если бы ты всю жизнь слышал песню через стену, а потом вдруг кто-то открыл дверь, и ты понял слова. А со «стаей»… я не думала. Это слово само вышло. Я увидела Чонгука и почему-то поняла, что он не просто один. Что за ним стоят другие. Связанные. Живые. Тёплые. Как будто… как будто у него за спиной много сердцебиений. Чимин стал очень тихим. — А про брата Тэхёна? Анастейша сжала ремень сумки. — Это было иначе. Когда он сказал, что брат жив, но стал врагом, у меня внутри будто… совпали две линии. Ким. Чон. Ночь. Луна. Я не знала имени, не видела лица. Просто поняла, что у Тэхёна есть связь с теми, кто должен быть против него. И мне стало очень грустно. Не моей грустью. Чужой. Чимин долго молчал. Потом тихо сказал: — Это эхо. — Эхо? — Не видения. Не пророчества. Эхо клятвы. Всё, что было сказано у озера, всё, что было скреплено кровью, оставило след. В обычном человеке этот след спит. В тебе он просыпается, потому что ты вернулась туда, где он родился. — Но я не возвращалась. Я впервые здесь. — Ты - да. Кровь - нет. Анастейша закрыла глаза. — От этой фразы мне хочется лечь на пол. — Не советую. Пол холодный, а ученики будут смотреть. — Спасибо за заботу. — Всегда пожалуйста. Она открыла глаза и посмотрела на него. — Это опасно? То, что я вспоминаю? Чимин не ответил сразу. И она уже знала. — Не можешь? — Могу. Просто хочу ответить правильно. — Давай неправильно, но честно. Он слабо улыбнулся. — Иногда ты напоминаешь мне, почему люди были такими трудными и такими прекрасными одновременно. — Чимин. — Да. Это опасно. Не потому, что воспоминания сами по себе причинят вред. А потому, что они могут потянуть тебя к местам, людям или словам, которые связаны с клятвой. Ты можешь почувствовать, что должна куда-то пойти. Что должна кому-то ответить. Что должна открыть дверь, потому что старая память узнает старый зов. — Но это буду не я? — Это будешь ты. И не только ты. В этом вся сложность. Анастейша обхватила себя руками. — Я не хочу быть «не только собой». Чимин сделал движение, будто хотел подойти ближе, но остановился. — Я знаю. Она посмотрела на него. — Ты опять остановился. — Да. — Потому что помнишь правило? — Потому что помню тебя. Слова были тихими. Очень… И в них не было ничего романтичного, но от них стало тепло. Не так, как от Чонгука - живого, горячего, лесного. И не так, как от Тэхёна - холодного, пугающе притягательного. С Чимином тепло было другим. Дружеским. Осторожным. Как плед, который тебе не накидывают на плечи, а кладут рядом, чтобы ты сама решила, брать или нет. Анастейша протянула руку. Не полностью. Просто раскрыла ладонь между ними. Чимин посмотрел на неё. — Можно? - спросил он. Она кивнула. Он коснулся её пальцев осторожно, почти невесомо. Холод снова был там. Но теперь она ждала его. И потому он не ударил так резко. Он просто был частью Чимина - страшной, печальной, настоящей. — Я всё ещё здесь, - сказала она тихо. Он понял, что она имела в виду. Не просто в школе. Не просто рядом с ним. В себе. Чимин сжал её пальцы совсем немного. — Да, - ответил он. - Ты здесь. И впервые за всё утро Анастейша поверила этому хотя бы наполовину. На большой перемене они снова ушли в библиотеку. Не потому, что нужно было прятаться. Чимин сказал, что прятаться всё время опасно: человек, который всегда прячется, начинает верить, что мир принадлежит тем, кто его пугает. Но библиотека стала их временным местом равновесия. Там можно было сидеть за старым столом у окна и говорить так, будто слова не разлетятся по коридорам. Анастейша принесла с собой чай из автомата и булочку, которую почти не ела. Чимин поставил перед собой бутылку воды, как в первый день, но не открыл. — Зачем ты вообще носишь воду? - спросила она. — Для образа. — Серьёзно? — Люди меньше нервничают, когда видят, что ты делаешь обычные вещи. — То есть вода - маскировка? — Очень драматичная и дешёвая. Она покачала головой. — У тебя странное чувство юмора. — Я давно живу. Оно испортилось от времени. — А раньше было лучше? — Не могу. — Серьёзно? Даже про чувство юмора? Он улыбнулся. — Нет. Просто не хочу признавать, что оно всегда было таким. Анастейша впервые рассмеялась. Не громко, не беззаботно, но по-настоящему. Смех прозвучал в старой библиотеке неожиданно живо. Он поднялся к высоким стеллажам, коснулся пыльного воздуха и словно вернулся к ним чуть теплее. Чимин смотрел на неё так, будто этот звук был чем-то редким. Она заметила и смутилась. — Не смотри так. — Как? — Будто я совершила чудо, просто посмеявшись. Он отвёл взгляд, но улыбка осталась. — Может, для некоторых существ смех живого человека и есть маленькое чудо. Анастейша застыла с булочкой в руке. — Ты опять сделал красиво и грустно. — Привычка. — Плохая. — Знаю. Она откусила маленький кусочек, чтобы не отвечать сразу. Потом спросила: — Почему вы показали способности при мне? Чимин поднял взгляд. — Тогда у школы? — Да. Я всё думала ночью. Если ваш мир столько лет скрывался, почему вы не испугались раскрыться? Тэхён двигался слишком быстро. Ты тоже. Чонгук… - она замялась. - С Чонгуком вообще всё было очевидно. Он рычал. Почти менялся. Почему вы не попытались притвориться людьми? Чимин положил руки на стол. — Потому что был выбор между тайной и твоей жизнью. — Это слишком простой ответ. — Иногда простые ответы тоже правдивы. — Но не полные. Он кивнул. — Не полные. Она ждала. Чимин посмотрел в окно, где за стеклом туман снова начал собираться у дальнего края двора. — Наш мир держится на трёх вещах: клятвах, границах и незнании людей. Большинство жителей Хварёна что-то чувствует, но не знает всей правды. Они знают правила, не всегда понимая причины. Не ходить к озеру. Не открывать двери ночью. Не спорить с теми, кто приходит из храма. Не задавать вопросы семье Ким. Не злить стаю Чон. — Удобно. — Нет. Тяжело. Жить рядом с тайной и не иметь права назвать её - тоже форма страха. Анастейша задумалась. Она раньше видела местных только как людей, которые странно смотрят и молчат. Но теперь впервые подумала: возможно, они тоже жили в клетке. Просто их клетка была построена из привычки. — А школа? - спросила она. — Школа стоит близко к старой границе. Там действуют особые правила. Если что-то из леса выходит к ученикам, те, кто связан с клятвой, имеют право вмешаться. — «Имеют право» звучит официально. — Потому что это официально. Древне, глупо, жестоко, но официально. — Значит, вы не просто решили показать способности? — Нет. Существо нарушило границу первым. Оно пришло за тобой и произнесло слово крови. После этого скрываться стало менее важно, чем не дать ему коснуться тебя. Анастейша вспомнила пустые человеческие глаза, мокрую шерсть, тёмную слюну. — Что было бы, если бы оно коснулось? Чимин не сразу ответил. — Не могу сказать точно. — Не можешь или не знаешь? — Не знаю. И это хуже. Она медленно опустила булочку на салфетку. — Ты тоже испугался? Он посмотрел на неё. — Да. — Но выглядел спокойным. — Я хорошо выгляжу спокойным. — Это не ответ. — Тогда да. Я испугался. Не за себя. Она тихо спросила: — За меня? — Да. Простота ответа ударила куда сильнее, чем она ожидала. Она посмотрела вниз, чтобы он не видел, как её лицо меняется. — Мы знакомы буквально несколько дней, - сказала она. — И двух дней иногда достаточно, чтобы понять, что ты не хочешь увидеть, как человек исчезает из мира. Анастейша закрыла глаза. — Чимин. — Слишком много? — Нет. Просто… очень честно. — Я обещал. Она кивнула. — Значит, ученики видели всё? — Не всё. Когда существо вышло, большая часть двора уже была пуста. Те, кто оставался, почувствовали страх и ушли, даже не понимая почему. Это тоже часть защиты границы. Обычные люди часто отворачиваются от того, что не готовы увидеть. — А если всё-таки увидели? — Их память подстроит картину под то, что разум сможет выдержать. Большая собака. Драка. Тень. Паника. Люди умеют забывать невозможное, когда им страшно. — А я не могу? Чимин посмотрел на неё мягко. — Нет. Не теперь. — Потому что кровь? — Потому что ты уже услышала правду своим телом. Разум ещё может отрицать. Но тело же нет. Анастейша откинулась на спинку стула. — Звучит как приговор. — Это можно сделать не приговором. — Как? — Медленно. Не пытаться узнать всё сразу. Не ходить туда, куда тянет, только потому что тянет. Не оставаться одной, если эхо становится слишком громким. И говорить. Даже если страшно. Особенно если страшно. Она посмотрела на него. — С тобой? — Со мной. С мамой, если сможешь. С Тэхёном, когда будешь готова. Даже с Чонгуком, если он научится не начинать каждую фразу как угроза. Анастейша неожиданно усмехнулась. — Это будет сложно. — Для него - почти невыполнимо. — Ты его не любишь? Чимин задумался. — Это слишком простое слово для того, что между нами. — Вы враги? — Иногда. — А иногда? — Иногда мы просто стоим по разные стороны одной и той же беды. Анастейша внимательно посмотрела на него. — Ты часто так говоришь, будто прожил все жанры литературы. — Я пережил несколько очень плохих эпох. Это почти то же самое. Она улыбнулась, но улыбка быстро погасла. — Мне нужно понять, что со мной происходит. Не сразу всё. Но хотя бы так, чтобы я не чувствовала себя сумасшедшей. Чимин кивнул. — Тогда начнём с простого. — В нашем случае «простое» - это что? — Три вида того, что ты можешь чувствовать. Он подвинул к себе чистый лист из её тетради и взял ручку. — Первое - твои собственные чувства. Страх, злость, усталость, симпатия, недоверие. Они могут быть сильными, но они твои. Их нельзя игнорировать только потому, что в тебе есть кровь рассвета. Он написал: моё. — Второе - эхо. Это старые знания, которые приходят как воспоминание без картинки. Слова, правила, связи. Они часто ощущаются как внезапная уверенность. Он написал: эхо. — Третье - зов. Это опаснее. Он будет похож на желание сделать что-то: пойти к озеру, открыть дверь, ответить голосу, коснуться символа. Зов может притворяться интуицией. Отличить его сложно, но возможно. Он написал: зов. Анастейша смотрела на три слова. Моё. Эхо. Зов. Впервые хаос внутри получил хоть какую-то форму. — Как отличить? - спросила она. — Моё - связано с тобой. Даже если чувство сильное, в нём есть твой голос. Эхо - не требует действия сразу. Оно просто сообщает. Зов - всегда торопит. Всегда давит. Всегда говорит: сейчас, иначе поздно. Анастейша вспомнила ночной голос за окном. «Ты же не оставишь меня одну?» — Оно торопило, - сказала она. — Да. — Значит, зов. — Возможно. Или ловушка, построенная на зове. — Ты не умеешь утешать. — Учусь. Она провела пальцем по слову моё. — А если я не пойму? Чимин наклонился чуть ближе. — Тогда спросишь. — Кого? — Того, кто рядом и кому ты доверяешь хотя бы на один шаг. Она подняла глаза. Он не сказал «меня». И именно поэтому она поняла. — Хорошо, - сказала она. Чимин улыбнулся. — Хорошо. После школы они вышли вместе. На этот раз Анастейша не чувствовала, что Чимин сопровождает её как охрана. Он просто шёл рядом, неся свою сумку на одном плече, иногда отвечая на её вопросы, иногда молча давая ей время переварить услышанное. Их плечи почти не соприкасались. Но расстояние между ними уже не было стеной. У ворот Анастейша увидела отцовскую машину. Отец стоял рядом, руки в карманах куртки, взгляд настороженный. Когда он заметил Чимина, его лицо стало ещё более напряжённым. Не грубым - отец не умел ненавидеть незнакомых людей сразу. Но теперь он знал достаточно, чтобы не доверять тем, кто выглядел слишком обычным. Чимин остановился раньше. — Твой отец меня боится, - сказал он. — Он вчера узнал, что мир не работает. Дай ему время. — Справедливо. Анастейша посмотрела на него. — Спасибо. За сегодня. — За библиотеку, странные схемы и воду для образа? — И за то, что не заставляешь меня чувствовать себя слабой. Чимин замолчал. Потом тихо ответил: — Ты не слабая. — Я знаю. Но иногда я очень испуганная. Это не одно и то же. Его взгляд потеплел. — Нет. Не одно. Она уже хотела идти к машине, но остановилась. — Чимин. — Да? — Сегодня я не буду говорить «до завтра» просто из вежливости. Он понял. Его улыбка появилась не сразу, но когда появилась, стала самой настоящей за весь день. — Тогда до завтра, Анастейша. — До завтра, полезный жуткий вампир. — Я думал, мы убрали «жуткий». — Поведение пока не идеально. — Буду работать над этим. Она развернулась и пошла к отцу. И впервые, подходя к машине, почувствовала не только страх от того, что ждёт дальше, но и тонкую, почти незаметную опору за спиной. Не спасение. Не решение всех проблем. Просто друг, который не ушёл. Отец открыл ей дверь, но прежде чем сесть, Анастейша обернулась. Чимин всё ещё стоял у ворот. Не подходил ближе. Не прятался. Просто ждал, пока она уедет. А за школой, между соснами, туман снова сгущался, скрывая тропу, по которой ей пока нельзя было идти. Анастейша села в машину и закрыла дверь. Внутри было тепло. Пахло кофе, отцовской курткой и чем-то родным, почти забытым за эти безумные дни. — Как ты? - спросил отец. Она посмотрела в окно на школу, на Чимина, на лес за ним. Потом ответила честно: — Не нормально. Но лучше, чем утром. Отец кивнул. — Это уже что-то. — Да, - сказала Анастейша. И сама удивилась, что верит в это. Пока машина медленно отъезжала от школы, она снова вспомнила три слова на листе. Моё. Эхо. Зов. Внутри неё всё ещё было слишком много чужого. Но теперь среди этого чужого она нашла маленькое место, где могла сказать: это я. И, может быть, именно с этого начиналось возвращение к себе.