Чистый

4. Черт возьми… Я… Я чувствую, будто падаю в глубокий чан с мутной слизью. Я не могу оттуда выбраться и, чем больше двигаюсь, тем глубже тону. Кажется, что ресницы чем-то склеены, глаза открыть просто невозможно. Я чувствую, будто я в вакууме. В огромном надутом шаре, в который звуки отдаленно добираются сквозь толстенный слой воды. Я думаю про сонный паралич. Это он? Паршивая хуйня. Засасывающая, давящая на грудь. Пугающая. Но я… Чаще всего я могу открыть глаза, могу посмотреть по сторонам, поискать страшных демонов за тонкой занавеской своей спальни. Сейчас же — кромешная тьма. И это просто отвратительно. Я не чувствую ног, вообще не чувствую своего тела. Время становится каким-то растянутым, как фруктовая жвачка, и я замираю в этом странном состоянии, погружаясь в мысли. Где я нахожусь? Что происходит? Хоть что-то… Я пытаюсь замычать, но голосовые связки будто обрезаны острым ножом. Всё ватное, невесомое. Я потерял память? Типо как те самые герои голливудских банальщин, никогда не добирающихся до маломальских премий? Окей, шаг за шагом. Меня зовут Юнги. Мне… двадцать семь? Я живу в Сеуле. Работаю на кафедре литературы. На моем доме огромная цифра. Три тройки. Улица забита вагончиками с дешевой едой. Запахом жареной курицы и жирного теста. Резкая болезненная чувствительность в легких сбивает мои мысли с ног. Они ощущаются, как две подушки, набитые иглами. Я хочу закричать от боли. В уши забивается шквал шорохов, смешанных голосов, тяжелых шагов. Это всё давит. Так, блять, сильно давит… Кажется, что проходит целая вечность в попытках вытолкнуть из себя хоть один звук, когда где-то над головой раздается несколько оглушающих щелчков, и меня выкидывает из этого состояния, как жалкую рыбу на берег. Ощущение своего тела возвращается так резко. На меня что-то упало? Меня придавило? Я пытаюсь схватиться за что-то ослабшими пальцами. Они онемевшие. По ним бегут мурашки. Свет. Глаза ужасно слепит. Я поднимаю веки. Моргаю. Один раз, два. Картинка медленно проясняется. Голова кружится, и я пытаюсь задержаться взглядом хотя бы на чем-то вокруг, но всё улетает в сторону. Всё пищит. Светло-голубые стены, высокая кушетка с поднятым изголовьем, резкий запах спирта, ни одного окна... Или есть? Не понимаю. Я чувствую подступающую к горлу тошноту. Ебучая больница. Какого черта? Чей-то низкий голос бьет по ушам: — Всё же было нормально. Я почти начинаю блевать прямо себе на грудь. Моргаю быстро-быстро, пытаюсь замедлить вращение, щурюсь от яркого луча света, направленного в глаза. Ничего не получается, грудь колет шершавая ткань тонкой простынки. В руку втыкают иглу. Она ощущается, как необъятный деревянный кол, загнанный под кожу. И, да, теперь я могу кричать. Грузный мужчина в халате почти отскакивает в сторону, когда из моего горла вырывается болезненный вой. Он хмурится, шипит, крепко удерживает мою руку на месте и, наконец, убирает иглу. Он просит успокоиться и снимает с меня какие-то странные вещи. С груди, из-под руки, с указательного пальца вяло откинутой на кровать ладони. Трогает мою голову, снова светит в глаза какой-то хуйней. Я пытаюсь кричать, но это слабо получается. Что-то теплое начинает растекаться по телу. Я чувствую, как оно проходит через пальцы, плечи, бедра, живот, замирает в груди и резко поднимается вверх, заполняя голову. Картинка становится слабо размытой и, наконец, перестает вращаться. В лицо снова светит чертов фонарик и летят вопросы. Имя, возраст, адрес, место работы. Я уже отвечал на них в своей голове и с отвратительно раздутым во рту языком с трудом отвечаю снова. В горле чувствуются болезненные надрывы. Может, мне реально резали связки? Белый халат кивает, делая пометки в толстой тетради, непонятно откуда появившейся у него в руках. И снова: — Вы помните, что было несколько часов назад? Обрывки воспоминаний превращаются в кислотно яркие картинки. Темная пластиковая панель машины, красные разводы на руках, помятые сигареты между ног, куча исписанных листов на заднем сидении. И больше ничего. В виски бьет тупой болью, и я крепко зажмуриваю глаза, не сдерживая болезненный стон. — Ночью вы пришли в себя в реанимации. Показывали стабильное состояние, отвечали на вопросы. Вас перевели в палату. Ничего страшного, если не получается вспомнить. Это нормальное явление, со временем в голове появится четкая картинка, — доктор с отвратительным звуком подтягивает по полу металлический стул и с грохотом опускается на него. — Вы попали в автомобильную аварию, лобовое столкновение. Вы не приходили в себя почти три дня. Мне кажется, что я тупею. Стремительно. Потому что я не знаю, как иначе описать то, что я пытаюсь вспомнить, о какой аварии идет речь, и абсолютно не понимаю. Да и хуй бы с аварией, о какой реанимации он говорит? И боль снова бьет по вискам. А потом, за секунду — удар еще сильнее — осознание того, что я был не один. Точно не один. — Где Чимин? — вырывается тут же. Родное имя коверкается ужасной шепелявостью и хрипотой, язык почти перестает ворочаться. Доктор медленно пролистывает пару страниц в своём синем блокноте. Уши режет шелест листов бумаги друг о друга. Нельзя так долго тянуть с таким важным ответом! Боль в висках переходит отметку невыносимой. — Да, Пак Чимин находился с вами в одной машине. На него пришелся меньший удар, — я облегченно выдыхаю, чувствуя бешеные удары сердца в груди. — Это всё, что я могу сообщить. — Всё? Где он сейчас? Он в другой палате? Белый халат не успевает ответить. Металлическая ручка, как по сигналу, поворачивается, и я вижу, как в палату заходит молодая девушка. Медсестра. Картинка снова плывет перед глазами. Мне кажется, что я медленно тону в матрасе подо мной. Проваливаюсь, растворяюсь, смешиваясь с его частицами. Я еще несколько раз повторяю вопросы о Чимине, но никто не отвечает несмотря на то, что они не выглядят, как люди, которые не обладают способностью складывать буквы в слоги, слоги в слова, а эти самые слова в предложения. Я, словно долбаный цирковой попугай, повторяю и повторяю, а они делают вид, будто меня здесь нет и перебрасываются тихими обрывками фраз между собой. Приближается что-то плохое. Я чувствую это. Мой мозг рисует пугающие искажения на лице медсестры, когда та протягивает мне к уху телефон. Наверное, он был в ее руках с самого начала. Она становится похожей на монстра с растянутым ртом. — Он под седацией. Не лучшее время для звонков, но показатели всё еще неплохие. Не понимаю, что на него нашло, — бросает доктор, прежде чем выйти из палаты. Так вот, в чем дело. Мои губы растягиваются в напряженной улыбке, а из горла вырывается сухой смех. Я снова перестаю чувствовать свое тело. Абсолютно. Будто оно игрушка, набитая слизью и мокрой ватой. — Но пару часов назад он согласился ответить! – она успевает бросить мужику странное возмущение, а потом поворачивается ко мне. – Ваш… знакомый, — ее голос скрипит на растянутых гласных, — который сопровождал вас при поступлении в реанимацию, — она кивает своим словам, и мне кажется, будто она может пробить мне голову своим лбом. — Он настоял на том, чтобы вы приняли этот звонок сразу, когда придете в себя. Это, конечно, нежелательно, но вы согласились... О каком, блять, знакомом она говорит? О каком согласии? Я хочу перехватить телефон из ее рук, но она тут же останавливает меня, начиная трындеть что-то про капельницу. Я вскидываю взгляд, щурюсь от ярких ламп на потолке и вижу до боли медленно капающую в маленький пластиковый шланг жидкость. Она тычет мне в лицо телефоном. Мне сложно быстро сфокусироваться на нем, но, когда я справляюсь с этим, мне тут же хочется снова упасть в вязкое болото. На экране — идиотская фотка Тэхена. Вместо имени несколько эмодзи мышей. Минуты разговора переваливают за десять. Настоящий таракан тревожности начинает медленно ползти под моими ребрами. Такой блядски усатый. — Тэхен, — я снова хриплю, сил откашляться нет. — Юнги-хён, — Тэхен отвечает тише обычного. Мне действительно необходимо спрашивать что-то или он сам понимает, что я ни черта не знаю, зачем он мне звонит и почему я вообще должен слушать его поток сознания в этом состоянии? Я молчу. Тэхен тяжело вздыхает, и я чувствую, что если закрою глаза, то просто вырублюсь. — Ох-х, — девушка поджимает губы, тыкает что-то на экране, кладет телефон на подушку около моей головы и перед тем, как выйти из палаты, добавляет громкое: — Я оставлю вас одних. У вас вот тут есть тревожная кнопка. Я даже не проверяю, где именно. Хлопок двери помогает распахнуть падающие на глаза веки. — Я тороплюсь, поэтому скажу быстро, — наконец, бубнит Тэхен. Я больше не вижу его идиотской фотки, но теперь звук его голоса жирными червями пробирается в самый мозг. Он повторяет: — Я не займу много времени. Да блять. — Ты пиздел с кем-то десять минут, а теперь решил сказать мне, что торопишься? — злости как таковой не получается, на нее просто нет сил, и я понимаю, насколько непонятно и вяло это прозвучало. — Я думал, твое состояние будет получше, когда мы созвонимся, — он разочарованно цокает, я морщусь. Мое состояние просто лучше всех возможных. Я начинаю представлять сумасшедшие картинки вытянутых, как резина, ног Тэхена, ходящих по его общажной комнате из стороны в сторону. — Ну ладно, неважно. Я про Чимина хотел сказать. С ним всё нормально. Он поправится, но дело вот в чем… На голову накатывается бесконечная лень, стирающая грани эмоций. Я хочу разозлиться, но просто физически не могу этого сделать. Тэхен не любит грубости и не любит матные слова. Тэхен весь такой правильный из себя, что чаще всего становится тошно. Но сейчас просто плевать. Еще пару минут назад меня брало раздражение от того, что я на гребаной больничной койке и не вижу вокруг ни одного взволнованного лица своих близких, хотя, хорошо помню, что даже когда мне накладывали чертов гипс на мизинец на ноге, который я сломал об угол кровати по пьяни, Чонгук прилетел ко мне за считанные минуты. Сейчас под ухом нет его привычной болтовни. А еще нет распахнутых в волнении глаз Чимина. Нет ничего, кроме дебильного голоса Тэхена в трубке, и все ведут себя так, будто скрывают от меня тайну убийства Кеннеди, но… Мне плевать. Просто ебануто похуй. — Хён, послушай, — Тэхен повышает голос и, кажется, приходит в себя. — Мы с Чимином уехали. Он не хочет тебя видеть, и ты должен сам понимать почему. Не надо включать муда… Блин, эгоиста. Да, я хотел сказать эгоиста. Не надо. И не надо пытаться достать нас из-под земли. Оставь его в покое и разберись с собой, — он делает паузу, а мне кажется, что я засыпаю. И это последнее, чего мне на самом деле хочется после таких слов. Я кусаю щеку изнутри. До боли, до металлического привкуса во рту. Сознание слабо возвращается на прежнее место. — И да, Чимина не сильно задело. Его выписали еще позавчера, так что не парься об этом. Что? О чем, прости, не париться? Я спотыкаюсь о мысль о том, что, возможно, у меня и со слухом что-то случилось, раз я услышал то, что услышал. Спотыкаюсь и в кровь разбиваю нос об асфальт непринятия. — Че ты несешь? — шипение прорывается сквозь зубы, и я пытаюсь повернуть голову к телефону, чтобы проверить, что звонок реально идет. Что я не схожу с ума. — Он бросил тебя, Юнги. Еще раз говорю, не будь эгоистом. Прими это решение, тем более что оно вполне оправдано. Кто его оправдал? Присяжные оценивали все за и против? Из трубки слышно шум нервных передвижений Тэхена, что-то падает на пол с глухим стуком. Я не могу поймать эти звуки, вместо них я слышу, с какой скоростью кровь начинает двигаться по моему телу. Чимин говорил, что полный проход крови по большому кругу кровообращения занимает двадцать секунд. Не думаю, что это правда. Мой, кажется, разгоняется до десяти. — Дай ему трубку, — я теряю способность говорить, я выговариваю, почти по слогам. Ебучая седация. На кой черт ее ввели? Я чувствую, как у меня сквозь пальцы сыпется способность обрабатывать информацию и придумывать логичные вопросы и ответы. — Прости, но нет, — Тэхён как-то снисходительно выдыхает. — Надеюсь, ты быстро восстановишься после аварии. Не совершай глупостей. Двадцать секунд кровообращения. Нет, десять. Сколько было? Раз-два-три-четыре. Всё. По новой. Я пытаюсь проморгаться. Заставить взгляд замереть на грязном бордовом отпечатке на стене напротив. Это кровь? Гудки сброшенного вызова становятся похожи на искусную симфонию и автоматически обрываются. Так или иначе, при циркуляции кровь всегда проходит через сердечные клапаны. Вот почему оно начинает так сумасшедше колотиться. Какая это нахуй седация, если я чувствую, что мои ребра готовы сломаться под каким-то давлением? Наверное, дозу дерьмово рассчитали. Я усмехаюсь и несколько раз не попадаю в нужное место, когда пытаюсь схватить вялой рукой шланг капельницы. Сука. Телефон вибрирует у уха. Я выдергиваю иглу из вены и самой живой своей ладонью поднимаю с подушки телефон и кидаю его на пол. Тот делает пару кривых прыжков и приземляется где-то около двери. Вот это здорово. Вот это хоть какое-то движение. С губ срываются кривые смешки, которые вылетают с какой-то тупой болью и резким придыханием. На вздутой от капельницы вене появляется слабый кровавый след, но я не чувствую боли. Мокрая ватка падает на пол. Бросил? Это как? Как мяч в корзину или сигарету в урну? Изголовье кровати поднято на сорок пять градусов, и я делаю рывок и полностью перехожу в сидячее положение. С голой груди скатывается тонкая простынка. Нижняя часть тела ощущается, как бескостный мешок теста. Я не верю, что такое могло произойти за такой короткий срок. Доктор сказал, что я пролежал четыре дня? Да нихуя. Может, четыре месяца? В глазах мельтешат черные точки, меня шатает. Всю осознанную жизнь я мог ходить, переставлять ноги одну за другой. Простой процесс. Но сейчас я еле-еле могу дернуться. Я хочу встать с кушетки, направляю все свои силы в это действие, но ноги безвольно запутываются, и я падаю на жесткий пол, успевая по инерции подставить локти. Останутся синяки, но это капля в море на фоне всего остального. Слабыми руками я пытаюсь перевернуться на бок, ударяюсь плечом, висок прижимается к кафелю. Воняет спиртом и мочой. Бля-ять, ну конечно. На мне был катетер, который теперь запутался в простынке между моих ног и, кажется, планомерно выпускает из себя всё когда-то собранное. Бросил? Взял, блять, и бросил? Что это за уродское слово? Я не чувствую физической боли, но, кажется, меня начинает съедать эмоциональная. Я хочу, чтобы кто-то поднес к моему телу зажженную спичку, чтобы оно взорвалось. Разлетелось на мелкие кусочки по всей чертовой палате, необратимо запачкав голубые стены. Я хочу увидеть лицо Тэхена, который посмел сказать такие слова и положить трубку. Я хочу ударить его. По кипенно белой простыне расползается мокрое пятно, и кроме всего прочего меня затапливает стыд. Я перекатываюсь на спину и с невероятными усилиями снова принимаю сидячее положение, слабо упираясь трясущимися руками в гладкий пол. Вместо лица Тэхена весь удар на себя принимает белая тумба. Кажется, металлическая. После первого она откатывается к стене, ударяется и возвращается на место, после второго с нее падает ваза с цветами, с противным звуком разлетаясь на мелкие осколки. Что за идиот вообще принес сюда цветы? Это бред. Такой неимоверный бред. По типу того, который пишут в своих работах мои студенты с тех факультетах, которые никакого нахрен отношения не имеют к литературе. Типо физфака. Зачем физикам литература? Зачем им читать Сэлинджера, когда они готовы дрочить на цифры и формулы? Я хочу дотянуться до телефона, но ничего не получается. Ноги валяются на полу, как разъебанная каша. Что ж, теперь можно сделать вид, что не было никакого звонка и никакого Тэхёна. Осколки вазы прилепляются к светлому полу и мажутся в одну непонятную картинку. Я хватаюсь пальцами за кушетку в попытках подняться с пола, но та откатывается в сторону, по цепной реакции задевая собой капельницу, которую теперь ожидает та же участь, что и вазу. Громкий звон. Прозрачная жидкость растекается по полу. Я смеюсь. Ну бред же. Кто в это поверит? Кто, блять, вообще в здравом уме представит себе эту картину? Я голый сижу в стекле и в своей собственной моче. Интересно, Чимин бы тоже посмеялся? Чимин сказал бы Тэхену, что у того уродское чувство юмора? Потому что это точно шутка. Я еще раз пытаюсь сдвинуться с места, но тело снова ударяется о жесткую напольную плитку. Не могу. Не выходит. У червяка и то больше шансов с этим справиться. Несколько осколков впиваются под кожу, и я забиваю хуй. На всё, на что только можно забить в этом положении. В этом виде меня и находит Чонгук. Он заходит в палату и замирает на месте, пробегаясь глазами по следам очередного приступа психоза Мин Юнги. Глупого. Потому что Чимин никуда не ушел. Не мог он никуда уйти. Я просто попался на какую-то дебильную шутку Тэхена, и в этот раз я точно разобью ему нос. Дверь с грохотом захлопывается. — Какого…? — шипит Чонгук, и я вижу его старые найки прямо перед своим носом. Сил больше нет ни на что, и я безвольно раскидываю конечности по полу, как гребаная морская звезда. — Ты че устроил? Мне нечего ответить. И язык совсем распух. Я захожусь хриплым смехом, и глаза почему-то заполняются влагой. Чонгук неотрывно смотрит на меня несколько бесконечных секунд, а после подхватывает меня под руки и с легкостью сажает на кушетку, толкая ее на законное место. — У тебя же перелом! Он злится, натягивает мокрую простынь повыше. Кажется, что-то понимает и, наоборот, откидывает ее в сторону. Я остаюсь в больничных хлопковых шортах с выведенным маркером номером «триста тридцать три» у пояса. Из-под одной штанины торчит трубка катетера. У меня нет сил поднять голову. Я чувствую стыд и отчаяние. А еще безумную, всепоглощающую сонливость. Ноги не реагируют на прикосновения, когда Чонгук хватает их одну за одной, закидывая на кушетку. Только сейчас я замечаю гипс. В голове проносится заезженный троп, в котором главного героя романа парализовало, а его возлюбленная не готова с этим мириться. Она уходит не попрощавшись, а убитый жизнью герой полкниги оплакивает свою потерю, пока не находит любовь всей своей жизни, готовую принимать его таким, какой он есть. Да в пизду. Даже если бы у меня отказали ноги, Чимин был бы первым, кто пришел бы позаботиться. Мы бы не стали героями подобной истории. И что же тогда я сделал настолько плохого, чтобы Чимин ушел? Что? Ничего. Я не сделал ничего, а Чимин не ушел. Это всё неправда. — Меня не было пару часов, — всё еще шипит Чонгук. Честно говоря, я не знал, что он так может. — Я не ожидал, что ты даже тут натворишь хуйни. Что, блять, успело произойти? Ни-че-го. Я усмехаюсь. А я вообще пришел в себя? — Ничего, — еле хриплю я. — Позвонил Тэхен и сказал, что Чимин меня бросил. Сказал, что они уехали, и чтобы я их не искал. Такой уебок! Я только глаза открыл. Испугался, блять. Еще авария какая-то. Чонгук молчит. Молчит достаточно долго, чтобы я всё-таки поднял голову и услышал тот же самый снисходительный вздох, который где-то уже сегодня проскальзывал. Ну нет. — Он сказал правду, хён, — совсем тихо говорит Чонгук. И я слышу. Слышу каждую букву, слог, слово и… Ничего превращается в осязаемое что-то.

***

8. — Эти вещи были в машине. Ваш друг уже забрал своё, так что тут только ваше, — медбрат оставляет пластиковый ящик на столе у стены. Пустота новой палаты, в которую меня перевели всего пару часов назад, начинает медленно обрастать вещами. — Спасибо, — на автомате бросает Чонгук. Я вижу, как быстро очередной белый халат планирует удалиться, и окликаю его. — Когда моего друга выписали? Друга. Ха. Я бы ебнулся пару лет назад, если бы узнал, что мне придется задавать такие вопросы. Были времена, когда Чимин даже спать нормально не мог, если нас разделяла стена. Вредничал, просил поскорее закончить с работой и обнять его под мягким одеялом. Был таким нежным и нуждающимся. Чонгук закатывает глаза. Я хочу выкатить их обратно. — Где-то пять или шесть дней назад, — отвечает медбрат, неловко пожимая плечами, будто его под дулом пистолета заставляли молчать. Неужели Чимин провернул это всё вместо того, чтобы спокойно сказать о своём уходе? Неужели я заслужил это? — Что с ним было? — срывается с губ. — Что он повредил в аварии? — Ничего серьезного, — парень машет руками с натянутой улыбкой. — Основной удар пришелся на водительское место, у пациента Пака было сотрясение и ссадины на теле от осколков. Постойте-ка. — Я был за рулем? Разве не он? Я перевожу взгляд на Чонгука, ожидая, что тот ответит, поможет, но вместо этого он хмуро сводит брови и с осуждающим прищуром пялится на меня в ответ. Я ничего не понимаю. И вспомнить не могу. Тупая боль бьет по вискам. — Вам лучше поговорить с вашим доктором. Да что ты говоришь? — Я провалялся в отключке четыре дня, а мой друг, получается, в рубашке родился? Разумной своей частью я абсолютно не могу понять, как всё могло сложиться так ровно, что Чимин и травм почти не получил и испарился так профессионально, словно его и не было никогда в моей жизни. Я не могу смириться с этим. Я чувствую, что меня обманывают — Получается, так, — медбрат поджимает губы в раздражении. — Куда он уехал? — вырывается. — Хён! — тут же осекает Чонгук, и я отворачиваю голову к окну, прикусывая щеку. Это несправедливо. Чонгук не понимает и капли того, что со мной происходит. Прошло четыре дня после того, как я пришел в себя, но я не могу отделаться от чувства, будто я так и остался в мутной коме. Я не хочу испытывать это. Так не хочу. У меня в голове нет ничего, кроме тысяч вращающихся под буквы одного единственного имени шестеренок. Нет ничего, кроме Чимина. Он не мог так поступить. Это не мой Чимин. Он бы никогда так не сделал. Он, блять, просто не мог. Я хочу выпить. С каждой секундой я всё больше и больше хочу провалиться в это беспамятное состояние. Напиться так, чтобы эти тараканы и жужжащие без остановки мухи вылезли из моего тела, из моей головы. Чтобы алкоголь отравил их. Я не хочу говорить с доктором. Не хочу отвечать на вопросы Чонгука, потому что тот не отвечает на мои. И каждую гребаную минуту я хочу выцарапать себе мозг, потому что не могу вспомнить причину аварии. Не могу вспомнить ничего, кроме помятых сигарет и кровавых пятен. Доктор таскает сюда свои идиотские тесты, заставляет пойти к психиатру, но я не хочу ничего из этого. Я просто хочу домой. Я представляю, как открою входную дверь и увижу в спальне Чимина. Узнаю что-нибудь, вроде того, что меня просто не хотели расстраивать, что ему нужен покой, и он лечится дома. И всё пройдет. Я ложусь спать с этой мечтой, а просыпаюсь с мерзким осознанием своей наивности. Каждый день. И я стараюсь реабилитироваться. Моя левая нога учится ходить, а правая, перетянутая тяжелым гипсом и нашпигованная спицами, болит не так сильно, как в первые часы, когда наркоз окончательно отошел. Доктор монотонно говорит о том, что хромота может остаться со мной надолго, а я монотонно киваю. Доктор предполагает, что передняя часть кузова моей машины при столкновении слишком сильно промялась мне в ноги, сдавила их, а я думаю, что это хорошее предположение, от которого мне ни горячо, ни холодно. Гораздо больше меня волнует другое. Если Чимин и правда поступил так, как сказал Тэхен, то я должен ненавидеть его, должен послать его так далеко, как только могу, точно дальше, чем он уехал сейчас. Но я… Не могу. Я идиот. Я люблю его так сильно, что ни одна часть моего подбитого тела не может испытать по отношению к нему хотя бы жалкую каплю плохих эмоций. Я вспоминаю тепло его небольших ладоней в своих и ругаю себя за то, что просиживаю задницу в этой палате, пока мой милый мальчик где-то ждет от меня решительных поступков. Проверяет мои чувства. — Хватит всех доставать, — бросает Чонгук, раскладывая вещи из ящика, принесенного медбратом. — Они знают не больше моего. — А что, если и ты мне не всё говоришь? — У тебя развивается паранойя на фоне глубокой психологической травмы? — Чонгук впирает в меня фальшиво жалобный взгляд. — Как романтично, напишешь об этом книгу? — он мельтешит перед столом с вещами, и это дает ему ахуенную возможность не говорить гадости в глаза. — Если ты всё еще можешь это делать. Я не злюсь на него. Он устал. А Чимин всегда говорил, что мне надо контролировать свою вспыльчивость. Точнее, не говорил. Говорит. И будет говорить, когда всё вернется на свои места. Он ведь уже уходил пару раз, показательно собирал вещи, звонил Тэхёну, чтобы тот его забрал, но всегда возвращался. Даже сутки не успевали пройти. Сейчас прошло гораздо больше. Много паршивых дней, за которые я снова научился ходить. Медленно, с костылями, но научился. И, наверное, в этот раз Чимин просто решил дать нам время прийти в себя. Такое ведь возможно? Гипс с глухим звуком ударяется о твердый пол, и я передвигаюсь на самый край больничной койки, чтобы рассмотреть содержимое ящика. Чонгук коротко улыбается и начинает показывать вещи одну за другой Мягкий лиловый ежедневник Чимина, его черный клатч с висящими на нем ключами от квартиры, его потрепанный кожаный кошелек. Дальше — небольшой карабин со связкой моих ключей и с железным брелоком в виде пера. Чимин когда-то нацепил его, болтая о том, что это напрямую связано с моей деятельностью и точно принесет мне успех. Спойлер: не принесло. Потом — телефон Чимина. Старенький айфон, который он давно хотел заменить. Чонгук неловко прикрывает разбитый экран и убирает его в сторону. В конце — паспорт. Один. Кажется, тут осталось всё, кроме его документов. И я тону в уверенности, что кто-то сделал это за него. Не мог Чимин пренебречь своим драгоценным блокнотом. И клатч от Шанель никогда в жизни бы не оставил. Он почти молился на него. Я моргаю и вижу перед глазами лицо Тэхена. Это точно был он. Украл. Утащил. Из отдельного пакета Чонгук вываливает вещи, которые, видимо, собрали по салону. Полупустая пачка жвачки со вкусом вишни. Моя любимая, Чимин ненавидит ее. Я тяну вперед раскрытую ладонь, Чонгук кладет на нее упаковку, и я быстро прячу ее в кармане мягких больничных штанов. Несколько шариковых ручек, сломанный карандаш. С десяток любимых мятных леденцов Чимина и последняя вещь, которую я не хочу видеть. Я даже вспоминать о ней не хочу. Стопка бумаг, скрепленных пластиковым зажимом. На первой странице выведено потускневшее «Лобстер» с двумя точками после. Снизу почерком Чимина «Мин Юнги» несколько раз перечеркнуто. Углы помяты, как рваная салфетка. Пальцы неконтролируемо открывают первую попавшуюся страницу.

🦞

Я задумался о том, насколько же мы все привыкли жить в этой фальши, что так легко смирились с тем, что нас ждет буквально животная жизнь лишь потому, что мы не готовы влюбиться прямо сейчас. Что не можем выбрать, в кого нам влюбиться. Что не можем забыть свою ушедшую любовь. — У вас есть время подумать, — говорит женщина в строгой юбке-карандаш. — Вы можете сказать свой ответ завтра, и мы внесем его в базу. А пока можете отдохнуть. — Нет, спасибо. У меня уже есть ответ, — я поджимаю губы и задерживаю взгляд на своих сцепленных в замок руках. Нам дают иллюзию выбора, но, на самом деле, мы все взаперти обстоятельств. — Лобстер, — безразлично бросаю я. — Лобстер? — брови женщины хмурятся. — Какой интересный вариант. Позволите спросить, почему именно лобстер? Я пожимаю плечами. Хочется спросить, а почему нет? Но вместо этого я отвечаю: — Они живут сто лет. Женщина натянуто улыбается и тыкает в бок своего помощника, подгоняя записывать данные. А потом ее взгляд останавливается на старой волосатой собаке, усевшейся под подоконником. — Я прошу меня извинить, но к нам с животными нельзя, — ее брови жалостливо гнутся. Я усмехаюсь и прерываю ее попытки в уважение: — Это мой брат.

🦞

Я откидываю бумаги на кровать и закрываю глаза. Чувствую ядовитый прилив злости. На свою глупую писанину, на себя, на Чимина. Я вдруг резко вспоминаю, почему мы оказались вдвоем в той машине. Мы собирались отвезти бумаги в издательство. Сто процентов. Истерики Чимина точно дали свой результат, и мы поехали туда. Вот только ровная картинка всё равно не вырисовывается. Чонгук цокает и забирает бумаги, аккуратно складывая их на столе. Я, в свою очередь, аккуратно складываюсь на подушку. Голова забивается воспоминаниями о всех поздних вечерах, когда я писал эти строки. На фоне всегда тихо мычало фортепиано. Чимин любил наигрывать на нем незамысловатые мелодии. Иногда это отвлекало, и я просил перестать. Иногда мне так сильно нравилось, что я делал вид, что продолжаю писать и слишком увлечен своим делом, но на самом деле слушал. Я любил его музыку. Любил и, блять, люблю. Ну черт возьми! Я сжимаю кулаки, и отросшие ногти с болью впиваются в ладонь. Это ничего. Это всё ничего.

***

14. В палату заходит рослый мужчина в форме. За ним — настырный доктор. Меня предупреждали, что ближе к выписке будет беседа с полицейским, который занимается документальным оформлением аварии. Доктор говорил, что это просто формальность, потому что ни вины Чимина, ни моей вины в произошедшем нет, а потому мне просто нужно ответить на пару вопросов. Для проформы. И я подумал, что это здорово, что это шанс узнать какие-то подробности. Но по итогу, подробностей оказывается немного. Авария произошла около семи часов вечера, и я понятия не имею, нахуя мы поехали в издательство так поздно. Виновником стал водитель черной БМВ, выскочивший на встречную полосу. Мы были не пристегнуты, за это придется заплатить штраф. Никто не погиб. Другие машины не задело. Обвиняемый оплатит лечение, а ремонт покроет страховка. Вот и всё. Внутри проскальзывает толика радости от того, что мне не придется разбираться с огромными счетами, и я успеваю спросить, не общался ли полицейский с Чимином, а тот отвечает, что уже давно взял его показания, и сменяет тему. Мне кажется, будто я нахожусь в ебаном спектакле, где доктор на пару с Чонгуком играют главные роли, а все остальные — дебильная массовка. Ничего не сходится. Они — дерьмовые актеры. И я запутываюсь в клубке ниток, безуспешно пытаясь выстроить в голове последовательность событий, которые не помню. Полицейский быстро удаляется, а доктор грузно опускается на стул у окна. — Перед тем как я передам документы на выписку, мне всё же хочется с вами поговорить. Я перевожу на него уставший взгляд и впервые за всё время нахождения здесь думаю, что есть вероятность другого расклада. Есть вероятность, что я сам у себя в голове сделал всех врагами и поместил себя в воображаемый спектакль. Есть вероятность, что всё куда проще, и никто ничего не скрывает. Есть вероятность, что Чимин просто ушел, а доктор просто хочет помочь. Это ведь его работа — помогать. — Я не могу вспомнить аварию, — наконец, сознаюсь я, прикрывая глаза. — Наверное, даже не могу вспомнить весь тот день перед аварией. — Я знаю, — отвечает доктор. — Я понял это сразу, но вы не хотели говорить. Возможно, пойди вы на уступки и пообщайся с психиатром, вы бы уже вспомнили тот день в мельчайших подробностях, — я слабо киваю, но не соглашаюсь. Просто слушаю. Слышу. — Это нормальная практика. На голову пришелся сильный удар, вы провели долгое время в коматозном состоянии, часть воспоминаний не стерлась бесследно, мозг просто не может их прочитать. Как поврежденный жесткий диск в поломанном компьютере. И я не могу гарантировать, что компьютер можно вернуть в прежнее состояние. Но во всем есть спецы. Они могут перебрать шестеренки, понимаете? Я понимаю. Но верить не хочу. Не хочу давать кому-то копаться в своей голове, не хочу находить проблемы, о которых никогда не знал и спокойно жил без них. Не хочу, чтобы проблема становилась проблемой, потому что какой-то спец посчитает её таковой. — А без психиатра можно обойтись? — мой голос дает слабину. И доктор начинает долгий рассказ о том, насколько важно прибегнуть к помощи профессионала. Отголоски головной боли начинают царапать стенки головы. И, может быть, и нет такой большой важности в том, чтобы вспомнить те двадцать четыре часа? Может быть, мне необязательно видеть, в каких именно позах нас с Чимином свернуло в той железяке?

***

15. В последний день больница раздражает особенно сильно. Настолько, что впервые за пятнадцать дней я чувствую нескончаемый прилив энергии и тусклые огоньки радости, когда стеклянные двери разъезжаются в разные стороны, и я выхожу на улицу. По правую руку идёт Чонгук, зачем-то таща с собой все те вещи, которые принес медбрат. Те самые, которые Чимин даже не удосужился забрать. Просто испарился, наплевав на всё. Низко. Знакомое лицо опускается на второе место после раздвижных дверей. Хосок резво двигается навстречу, махнув пару раз ладонью. Я не отвечаю. Впрочем, как и почти всегда, только в этот раз из-за двух осточертевших костылей, которые занимают руки. — Я только с базы, — бросает Хосок, меняя наше направление движения. На парковке стоит его серебристый Генезис, переливающийся в солнечных лучах. — Никак не мог вырваться пораньше, зато успел к выписке. Он улыбается. Меня тошнит. — Хромаешь? — Хосок болтает сам с собой, потому что молчит даже Чонгук, который, кажется, устал от этих пятнадцати дней, возможно, даже больше врачей, которые проводили сложнейшие операции в других отделениях больницы. — Я только вчера смог забрать телефон и увидел кучу сообщений про случившееся. Я уж думал, ты совсем надолго слег, а тут всего две недели, фигня, уже скоро выйдешь на работу. Как, кстати, Чимин? Вы вместе были в… — Хосок-хён, — перебивает Чонгук, и мне хочется обнять его. — Просто отвези нас домой, потом поговорим. Хосок не дурак. Никогда им не был. Он быстро понимает, что всем жизненно необходима тишина, и замолкает. Но это почему-то давит еще сильнее, чем прежний шум, и я снова ловлю себя на мысли, что мне всё это кажется. Это какой-то изощренный способ моего подсознания поиздеваться над самим собой, отомстить за что-то. Потому что в реальности всего этого просто не могло бы произойти. Авария, костыли, послушное молчание Хосока, раздражение Чонгука, уход Чимина. Че-ерт, в процентном соотношении шанс того, чтобы это всё произошло в один момент, был бы равен одной тысячной. Уход Чимина. Нет, одной миллионной. Я напоминаю себе, что еще с утра принял решение возненавидеть его за это. И делаю вид, что ненавижу. Прямо по пути через тонущий в счастливой теплоте город ненавижу. — Я побуду у тебя пару дней, — говорит Чонгук где-то между торговым центром на пересечении пятой и шестой улицы и кафешкой с ахуенно вкусной лапшой. — Нет, — я успеваю ответить, пока оба здания еще остаются в поле зрения. — Да, — около старой многоэтажки, подготовленной под снос еще три года назад. — Ты все пятнадцать дней мозолил мне глаза, отстань уже, — смотря на многострадальную многоэтажку через зеркало заднего вида. — Ты не привык к гипсу. Я не оставлю тебя одного в пустой квартире. Ну гребаный ты спасатель, Чонгук. И вообще, глупое уточнение про ее пустоту. Может, она всегда такой была? Может, она вообще не предназначалась для двух человек, а мы с Чимином так нагло нарушили ее устои? Я не хочу грубить, но грублю: — Только не надо, пожалуйста, вести себя так, будто из-за какого-то малолетки мне теперь нужен постоянный надзор, — проезжая через путаницу бесконечной многоуровневой развязки, полностью заполненной автомобилями над нами. — Он не какой-то малолетка, хватит строить из себя похуиста! На плечи падает тишина. Прямо по пути мимо кинотеатра и трехэтажной парковки около офисного здания. Хосок бросает на меня короткий взгляд через зеркало заднего вида и тут же отворачивается. Он, определенно, в ахуе. Ничего не понимает, боится. И лучше бы Чонгук, как всегда, издевался над нашей очередной ссорой с Чимином и с тупой улыбкой, держа руку на сердце, говорил что-то вроде: «Хё-он, бедный, понимаю, на улице лето, на душе зима» или «Чувак, да забей, живи так, чтобы дома гордились, а пацаны ценили». Лучше этот полнейший тупизм, чем то, как Чонгук ведет себя сейчас. Будто что-то и правда случилось. Будто нужно быть рядом со мной каждую секунду. Будто в любой момент я могу слететь с катушек. Но это не так. — Ты перебарщиваешь. Хватит за мной бегать, — разговор находит свое окончание на небольшой парковке около моего дома. — Дай мне ключи, паспорт и его телефон. Остальное можешь выкинуть. Чонгук тоже не отличается терпеливостью, а еще не любит заставлять, поэтому он отдает всё, что нужно, бормоча что-то себе под нос. Показательно отворачивается к окну и становится похожим на закипающий чайник. Хосок неловко добавляет предложение собраться за пивом на выходных. Я соглашаюсь. Замечаю его взволнованный взгляд. Делаю вид, что не заметил. А дальше как в покадровой съемке. Дверь подъезда. Сам подъезд. Лестничная клетка. Лифт. Попытки выкинуть сотни воспоминаний. Какой толк в них вариться, если скоро всё вернется на круги своя? Дверь в квартиру. Ключи. Я облокачиваюсь на один костыль, припираю второй к стене. Срываю брелок с пером и выкидываю на площадку. Открываю дверь, захожу внутрь. Не знаю, чего жду, но так ничего и не дожидаюсь. Всё на своих местах. Страх жалко расплакаться прямо с порога, который преследовал меня с самого утра, растворяется в тишине квартиры. Всё оказывается куда проще. Мозг просто напоминает мне о том, что мы вообще-то не впервые в одиночку сюда заходим. Мы вообще-то кучу раз возвращались домой одни. Например, когда Чимин задерживался на занятиях. Или после магазина, когда Чимин зависал с Тэхеном. Или вот сейчас. Просто берем и заходим. Ничего сверхъестественного. Только противно от того, что на полке лежит не наша бежевая шапка с огромным помпоном, а на полу стоят не наши конверсы. И всё это такое никому ненужное. Хриплый вздох вырывается из горла. Я заставляю себя не делать хуйни. Особенно, позорной хуйни. Но всё равно достаю из кармана разбитый телефон Чимина и, так и стоя в прихожей с открытой дверью и противным сквозняком, включаю его. Уже не первый раз за время нахождения в больнице, но точно последний. Контакт Тэхена висит первым в истории вызовов. Придурок заблокировал мой номер, но с телефона Чимина… Может быть… И я пробую абсолютно точно последний раз. Правда. Нажимаю, замираю. Ловлю свое отражение в запылившемся зеркале и чувствую презрение, быстро опуская глаза в пол. Роботизированный голос в еще один последний раз говорит мне о том, что абонент как был недоступен, так и остаётся. Никаким магическим образом он не соизволил объявиться. И я думаю, есть ли хоть один человек в этом гребаном мире, который прямо сейчас пылает ненавистью к этому уродскому сообщению так же сильно, как и я? Абонент временно недоступен. Перезвоните позже. Абонент временно недоступен. Перезвоните позже. Абонент временно недоступен. Перезвоните позже.