Чистый

Я потираю ладони между собой и чувствую мелкие иглы нейропатической боли, пробегающие стаей мурашек по предплечьям, груди, затылку. Хмурю брови, прикрываю глаза на секунду, делаю глубокий вдох, сдерживая короткий нервный тик, и снова поднимаю взгляд на небольшой помост. Лицо мужчины, стоящего на нем, скрыто опущенным козырьком кепки и черной тряпичной маской. На фоне — фигура Иисуса распята на массивном деревянном кресте. В его безвольно свисающих ногах стоит овальная купель с плавающими в ней яркими лепестками цветов и плетеными венками. И это единственное украшение на все сотни квадратных метров этого здания. Стены вокруг — кипенно белые, под потолком самые обычные светильники, по периметру — десятки одинаковых продолговатых лавочек. Довольно неудобных, но выбирать не приходится. Перед выступающим стоит тумба с микрофоном, и его низкий голос отбивается эхом от стен. — Многие годы я был атеистом. Вокруг меня были люди, которые говорили мне, что наступит момент, когда я потеряю всё, и единственный, у кого я буду просить помощи, это Бог. Я смеялся над этой глупостью и, на самом деле, могу посмеяться и сейчас. Нам не нужно просить у него помощи. Это в самом своем начале является ошибкой. Он и так дает нам всё то, что может и хочет дать, а потом мы выбираем, как это использовать, — мужчина потирает влажный лоб под козырьком кепки и делает глубокий вдох, пробегающий по тонущей в сотнях солнечных лучей церкви. — Бог никогда не обещал мне, что у меня не будет проблем. Он только сказал, что всегда будет со мной. И я выстроил с ним равно доверительные отношения, потому что понял, что Бог мне доверяет. Доверяет, когда отправляет мне что-то плохое. Доверяет, когда отправляет хорошее. Он знает, что я с этим справлюсь, — глаза мужчины щурятся от улыбки, скрытой под тканевой маской. Он коротко кивает своим словам и заканчивает привычным: — Сегодня с вами и в трезвости. Спасибо. Что-то сворачивается в волнительный узел в моем животе, когда все вокруг начинают хлопать в ладоши. Временами мне всё еще сложно полноценно обратиться к Богу. Временами я всё еще чувствую в себе прежний скептицизм. На помост резво выходит Иджон. Он выглядит, как полная противоположность «правильному» внешнему виду, о котором кричала сдержанная одежда предыдущего мужчины. На Иджоне черная майка, не скрывающая сотни татуировок на его руках. Запутанная копна отросших волос на голове и уголок от пачки сигарет, торчащий из небольшого кармана обтягивающих джинс с рваными дырами на коленях. И это никого не смущает. Никто не в праве осудить его или заставить придерживаться какого-то определенного дресс-кода. Потому что, так или иначе, Бог принимает нас любыми и всех абсолютно одинаково. Хоть я и не пытаюсь верить в его существование. — Мне стоило прийти сюда на пару месяцев попозже, верно? — Иджон глупо усмехается и вскидывает брови, обращая на меня свой взгляд. — Тогда бы мы с вот этим парнем, как настоящая парочка, отмечали наши юбилеи вместе, — я закатываю глаза и слышу тихие смешки старичков, которые знают нашу историю. — Сегодня я быстренько закончу до таймера, — его извечная беда болтать столько, чтобы пятиминутный таймер зашелся до посинения своим звоном. — Одна из мыслей, которая помогла мне в самом начале и о которой я продолжаю напоминать себе каждый день в попытках не вернуться в напыщенный эгоизм и всезнайство, это то, что мы болеем. Да, всё это уродская болезнь. Неизлечимая. И как только у меня появляется хотя бы одна долбаная капля смелости подумать, что я выздоровел, я знаю заранее, что это значит, что вечером я буду валяться пьяным в своей блевотине, — он снова усмехается и упирается локтями в деревянную стойку, приближаясь к микрофону. — У нас с вами нет проблем с алкоголем. У нас дикие проблемы с трезвостью. И абсолютно естественное состояние для нас — это напиться и наломать дров. А вот не пить… О-о, — его губы растягиваются в широкой улыбке, поблескивая металлическим шариком на штанге под нижней. — Для нашего мозга это настоящий ад. Это страх, это небезопасно, это английскими буквами «WARNING» прямо над головой. И это очень важно понимать. Важно помнить, что всё дерьмо, которое мы когда-то делали, это не позор, не слабохарактерность, не падение, это настоящая болезнь, которая останется с нами до конца наших дней, и всё, что мы можем сделать, это вывести ее в ремиссию, но никогда… Слышите? Никогда не забывать, что она всегда с нами. Потому что от возвращения в состояние пьяного ублюдка нас останавливает всего один безобидный глоток, — он пожимает плечами, вроде ничего уж тут не поделать, и, прежде чем вернуться на свое место около меня, добавляет: — Сегодня с вами и в трезвости, ребятки. Слова закручиваются бегущей строкой в моей голове, напоминая о том, сколько раз я уже слышал их разнообразные интерпретации голосом Иджона. И я благодарен ему. В свое время именно это осознание помогло мне выбраться. Это болезнь. Конечно, не из разряда тех, на которые я не мог повлиять. Конечно, в том, что я ей заболел, была и моя собственная вина, но, так или иначе, когда я понял, что болен, а не слаб или жалок, мне стало проще. Я перестал рваться в бесполезную продуктивность и достигаторство с первого же дня псевдотрезвости, решил, что буду вести себя так, будто я выздоравливаю после ужаснейшей лихорадки со всеми ее последствиями. Тремором, нервными тиками, слабостью, ненавистью к себе, тревожностью, страхом. С успокаивающим чаем и витаминами. С выброшенными из головы дедлайнами и с просто по человечески данным себе временем. — Сегодня у нас есть новое достижение, — на место Иджона приходит ведущая сегодняшнего собрания. Кажется, ей около пятидесяти, и несмотря на то, сколько времени она находится в ремиссии и для скольких людей стала наставником, на ее лице остались следы той же самой болезни, с которой все сюда попадают. Она растягивает тонкие губы в счастливой улыбке и смотрит прямо на меня. Я смущаюсь, опуская глаза в пол, и чувствую, как в груди разгорается волнение. Все взгляды устремляются на меня, все рады за меня, а я в очередной раз с болью переживаю такое внимание к себе. Иджон хлопает меня по плечу, посмеиваясь. — Гляньте, он уже не прячется в дальнем углу, — ее голос становится ласковым. Она по-матерински гордится мной. Невероятная женщина. — Давайте поздравим Юнги с его новым рубежом. Такое прекрасное число. Столько в нем смысла. Баланс, духовный рост, правильность того пути, который ты выбрал. Знак того, что твои молитвы услышаны. Призыв творить, погружаться с головой в свои идеи. Три тройки. Триста тридцать три! Я действительно больше не прячусь. Смысл пряток растворяется в небытие, когда самообман превращается в принятие. Теперь я знаю, кто я. Знаю, что делал и почему. Я не стыжусь себя и своих поступков. Больше нет. Главный зал церкви тонет в аплодисментах. Сидящие близко вторят Иджону и похлопывают меня по плечам, треплют черную копну волос, раскидывая пряди в разные стороны. И я сам, наконец, тоже теплею и расслабляюсь. Здесь я чувствую ценность своей жизни, и это в очередной раз собирает влагу в моих глазах. — Мальчик мой, — окликает женщина, когда я подхожу к длинному столу с напитками и закусками. Я тянусь руками за двумя ароматными кружками чая и так и замираю с ними, переводя взгляд на мудрые глаза Енсу, одной из главных наставниц и, по совместительству, сегодняшней ведущей. С близи та еще больше сияет от счастья. — Знаю, что ты думаешь, что ничего особенного не случилось, но это неправда. Не обесценивай эту цифру. Для многих это огромнейшее число. Для тебя прежнего это что-то невозможное, — ее глаза мягко сужаются, и она кладет руку на моё предплечье, принимаясь тепло поглаживать. — В прошлый раз ты говорил, что всё еще жалеешь о прошлом, но я хочу, чтобы сегодняшнее достижение стало для тебя знаком, который поможет тебе отпустить это бесполезное чувство. А вместо него, ты лучше подумай, какие ошибки ты бы хотел и, самое главное, мог бы исправить. И посмотри в эту светлую сторону. Я чувствую легкую дрожь в кончиках пальцев и крепче хватаюсь за ручки керамических кружек, боясь уронить. Она читает меня, как открытую книгу. И, хотя, я уже вообще всё прошлое отпустил, об ошибках всё же думаю, но только об одной, которую, возможно, мне не под силу исправить, но, мой собственный Бог видит, я бы отдал всё, что у меня есть, за то, чтобы попытаться. Одна небольшая, но до боли драгоценная ошибка под именем «любовь». Моя любовь к Чимину.