Чистый

123. Музыка заглушает весь шум вокруг. Заглушает мысли. Мне даже кажется, что я испытываю физическую боль от такой громкости. И я уверен, что Чонгуку придется столкнуться с парочкой ласковых слов от соседей за такой балаган за стенкой. Басы гремят, отдавая тревожным шумом в груди. Я уже не понимаю, что слушаю, и мне это точно не нравится, но я просто чувствую себя лучше в перманентном звуке. Честно говоря, мне бы стоило более уважительно вести себя в квартире, в которой я обитаю на птичьих правах, но меня снова накрывает отчаянием. Я раздражаю сам себя. Я думаю, что мне делать дальше. Пугаюсь, потому что ни разу не строил планы на то будущее, в котором нет Чимина. У нас ведь были общие идеи. Мы любили обсуждать их по вечерам за ужином или в кровати перед сном, прерываясь на влажные поцелуи и волнующие прикосновения. Я откровенно водил руками по его теплой коже, сжимал бока и млел от его сбитого дыхания. Мы хотели переехать в Пусан, когда Чимин закончит учебу. При таком раскладе я мог бы писать свои книги в спокойном месте, а Чимин — преподавать игру на фортепиано. Возможно, даже устроиться в штат какой-нибудь местной школы. Нашей мечтой было заниматься любимым делом и друг другом. До Чимина я рвался заработать побольше денег. Я рос без них и не хотел повторять сценарий жизни своих родителей. А потом пришел Чимин и сказал, что счастье в другом. Сказал так много раз, что я поверил в это. Черт, а он ведь сам никогда и не нуждался в них. Его детство было другим. И что мне теперь делать с этой верой? Куда мне ее девать? Я хочу перестать думать о нем, но не могу. Дни идут, но ничего не меняется. Я закапываюсь в рассуждениях о том, каким Чимин был на самом деле. Говорю в прошедшем, потому что не хочу верить в то, что тот образ, который я любил, мог так жестоко поступить со мной. Чимин никогда не плыл по течению. Никогда не задерживался на чем-то одном надолго. У него всегда была свобода действий. Ему не нужно было думать, как найти еду на ужин или где провести ночь, пока комната занята пьяными дружками отца. Он не любил рутину и не был тем, кто без умолку говорит, как устал от неё, но ничего в своей жизни не меняет. Он мог себе это позволить. А если проще — он не был мной. Я, бывало, сидел и думал, что, кажется, будто вчерашний день был год назад. Будто время настолько потеряло свое естество, что совершенно непонятно, что происходило со мной вчера, а что — в прошлом месяце. Жизнь вокруг серела, становилась ровным течением одинаковых дней, и я думал: «Когда всё это закончится?», но снова ложился спать, снова вставал с утра и снова впадал в рутину. И так по кругу. Чимин не испытывал такого. Никогда. А я катался на этих каруселях, пока мы не встретили друг друга. И теперь мне снова суют в руки билет на этот аттракцион, добавляя вдогонку: «Давно вас не видели». И я не в силах справиться с этим. Просто не могу. Чонгук приходит домой ближе к вечеру, совсем ничего не говоря о громкой музыке, хотя я уверен, что соседка снизу караулила его весь день, чтобы высказать, какого плохого соседа он нашел. Наверное, он просто отмалчивается. Но прошло уже почти пять месяцев с аварии, и его терпение никогда не было бесконечным. Как и терпение любого человека. Наверное, как и терпение Чимина. Чонгук смотрит бейсбол и рассказывает о том, что снова ради интереса сделал несколько ставок на игру. Я думаю, что, поставь я хоть целый миллион, мне бы всё равно было не интересно это смотреть, а потому, пока он занят телевизором, я иду жарить рис с мясом на ужин. Получается вкусно, даже слишком, и я слежу за тем, как Чонгук поглощает довольно крупные куски мяса, зависая в очередной игре на телефоне. Он проиграл деньги, но не выглядит расстроенным. Наверное, уже привык. Он проигрывает постоянно, но всё равно продолжает делать ставки, уверяя, что совсем скоро он сорвет куш таких размеров, что перекроет всё проигранное. Доев свою порцию, он не уходит, и я думаю, что, наверное, он снова хочет поговорить. — Ты как? — догадки подтверждаются. — Сложно, — признаюсь. — Не хочешь прогуляться? Лето заканчивается. — Это лето по своей паршивости перебивает даже то, когда я ебался с переездом в Сеул. Так что мне похуй, пусть закончится поскорее, — плечи Чонгука опускаются. Он расстраивается, я исправляюсь: — Но мы можем прогуляться. Жара стоит даже в конце августа. К полуночи всё еще душно, и Чонгук покупает себе две бутылки пива, а я беру приторный смузи. Мы проходим несколько кварталов, не обращая никакого внимания на названия улиц. — Я тут встретил одну девушку, — говорит Чонгук. По голосу слышно, что ему неловко. — Она из нашего универа, была на дне открытых дверей. Я там про наш факультет рассказывал. — Думаешь, что-то серьезное? — Не знаю, она хорошая. Мы гуляли сегодня. Она поступает на физфак, но совсем не выглядит как типичные девушки с физфака. Я усмехаюсь. — Главное, чтобы не зачитывала формулы во время секса. Чонгук толкает меня плечом, улыбаясь. Это хорошая новость. Ему давно нужен был кто-то. Одному сложно, всегда сложно. Чонгук воодушевляется и запускает череду рассказов о ней, а я, наконец, понимаю, в какую сторону мы забрели. Перед глазами появляются родные три тройки на стене семиэтажки, и я на автомате ищу окна квартиры. Чонгук продолжает говорить. Кажется, скоро у него начнется новый этап в жизни, и, кажется, мне пора возвращаться домой.

***

134. Солнце бьет в окна, и я сквозь сон чувствую, как яркие лучи начинают слепить. Это последние выходные перед началом учебного года. Последние дни, когда можно выспаться, но чертово солнце заставляет раскрыть глаза и взять в руки телефон для бесцельного путешествия по сводке новостей, сообщениям в университетских чатах и на почте. Из ванной доносится шум воды, который значит, что Чонгук уже успел сходить на пробежку и теперь принимает душ. Я начинаю день с одного и того же уже вторую неделю подряд. Я думаю. Без остановки думаю о том, как найти Чимина, куда он мог уехать, где он сейчас и чем занимается. Всё ли с ним хорошо? И из раза в раз захожу в тупик. Я снова представляю, что это его изощренный план, что он хочет, чтобы его искали, играет в прятки, а я, как полный идиот, сижу на месте. Но нет ни одной зацепки. Я в черном списке во всех мессенджерах, номер недоступен, он не связывался даже с Чонгуком, с которым они построили довольно близкую дружбу за время наших отношений. Чонгуку, должно быть, обидно. Обидно, что его тоже бросили. Может, Чимин всегда был таким? Может, он всегда думал только о себе, был эгоистом, притворялся? Может, он и не любил никогда? Я прислоняюсь спиной к прохладной стене, вытягиваю ноги на разложенном диване, и несколько раз бьюсь затылком о твердую поверхность. Боль отрезвляет. Чимин любил. До встречи с ним я думал, что любовь — это единорог. Или русалка. Все о них слышали, но никогда не видели. Любви посвящались книги, песни, стихи. Словно ее чтят, как недвижимое доказательство нашей жизни. В самом детстве родители временами бросали друг другу короткое «люблю». Такое обыденное, не наполненное чувствами, просто само собой разумеющееся. И я не верил в их любовь, потому что потом они могли тут же начать сраться друг с другом, как противные гиены. Я наблюдал за этим и знал, что, наверное, тоже должен найти кого-то, с кем мне будет просто нормально жить и говорить бессмысленное «люблю». Но такого человека не находилось. Просто не было и всё. Шло время, в моей жизни появился Хосок и принялся тащить меня гулять с девчонками, а я всё думал, что с ними сложно. Они слишком многого хотели. Какой-то напыщенной крутости, фальшивой дерзости, мнимой защиты. А мне было лень заниматься этой дурью. Не хотелось. Но потом я встретил Джиён. Она отличалась от остальных. Носила широкие джинсы с дырами на коленях, старый папин свитер, стриглась под каре, чтобы волосы не мешались, и никогда не красилась. Ей не нужно было внимание ровно столько же, сколько и защита. Она могла постоять за себя. Я подумал, что мог бы время от временя говорить ей «люблю». Почему нет? Я рассказывал ей, что мечтаю стать писателем, а она смеялась и говорила, что я умру от голода. Иногда мне даже казалось, что и она не против время от времени говорить мне «люблю». Но всего этого не произошло. Оказалось, что у нас с ней было намного больше общего, чем можно было себе представить. Мы оба оказались неподходящими под стандартные версии «люблю». Чимин открыл мне глаза. Он стал тем, кто показал, что моего понимания недостаточно. Что не будет просто «люблю», что не хватит просто «нормально». Что иногда хочется сожрать человека целиком от испытываемых чувств. Сжать его в руках до боли, втереть в себя его запах, задохнуться. Черт. Мне снова становится жаль себя, и это шаг в бездну. Я думаю о том, что больше никогда не смогу найти такого человека и больше никогда не испытаю тех чувств. Я думаю, каким был мудаком. Как не ценил то, что Чимин был у меня, был со мной. Что Чимин вообще позволил находиться рядом. Ругаю себя за то, что воспринимал это как нерушимую константу, не понимая, что даже самые воинственные стены замков вольны разрушаться. Вот почему я продолжаю искать пути, вот почему опять думаю, как найти Чимина. И в моей голове даже складывается целая речь из кучи слов. Та самая, которую я скажу ему, когда увижу. Я ведь исправил всё, что было не так. Я постарался. Теперь я снова заслуживаю его. И пора бы мне привыкнуть, с какой скоростью мне пилят крылья, когда они только-только расправляются, потому что Чонгук выходит из ванной, и в нем нет той радости, которая обычно преследует его после пробежки. Он надевает чистую футболку и домашние шорты и садится рядом с мной. Близко. — Чимин обновил инсту. Я чувствую, как мои мозги превращаются в вату. Опускаю взгляд на свои пальцы и замираю. Чонгук медлит. Кажется, он ждет разрешения продолжить. Я заранее понимаю, что там не будет ничего хорошего, но не могу отказаться. Я жалкий, и хуй с ним. Я так сильно хочу посмотреть, что руки начинают дрожать. — Показывай, — я не узнаю свой голос. Чонгук сует мне в руки свой телефон. Улица, вечер, много людей вокруг, по обеим сторонам ряды европейских вычурных домиков, позади вдалеке — Эйфелева башня. Я обрабатываю это за неисчислимое мгновение, а потом зависаю на нем. Он улыбается. На нем полупрозрачная белая рубашка и джинсовые шорты. Он выглядит счастливым. Его светлые волосы кажутся до боли мягкими. Кожа — слегка загорелой. Острые ключицы проглядываются в глубоком разрезе. Он такой, блять, красивый. Я зажмуриваю глаза. Он где-то в гребаной Франции. Может быть, сейчас. А может, был пару недель назад. Он здоров. Он не сидит на диване, пытаясь унять дрожь в пальцах. Нет. Он улыбается. Прямо как раньше, когда я шел на поводу у очередной его идеи, и мы оказывались в какой-нибудь забегаловке на окраине Сеула, напиваясь и танцуя под дурацкую музыку. — Они там с Тэхеном были, — говорит Чонгук. Он пытается найти слова, чтобы заполнить тишину. — Сейчас в Париже холоднее, а на фотках совсем жара. Наверное, они уже вернулись в Сеул. Может быть, завтра они появятся в универе. Я не даю ему сказать что-то еще. Кидаю телефон в подушки и поднимаюсь с дивана. — Я возвращаюсь домой. И это срабатывает как красная тряпка для быка. Чонгук точно думает, что вот он, триггер, который может стать возвращением назад. То, что заставит меня сорваться и окунуться в неделю после аварии. Но он ошибается. Я злюсь. Я теряю всё хорошее в себе. Так легко, как люди теряют ключи от квартиры или пульт от телевизора. У меня, блять, было много вариантов. Какой же я идиот. Я думал, что Чимин решил сделать паузу, что он ждет, пока я сам его найду, что ему тоже тяжело. Но всё оказывается куда проще. Он просто начал новую жизнь, и, судя по фото, он счастлив. И мне становится стыдно, а стыд — это самое худшее чувство, которое я ненавижу всем своим телом вплоть до кончиков пальцев. Стыдно, что я оказался слабее. Срабатывает дверной звонок, и Чонгук с неохотой идет открывать. Невовремя. Это Хосок. Я чувствую, как мои щеки краснеют, будто все самые важные для меня люди в одну секунду собрались посмотреть на мой самый большой позор. Я хочу спрятаться и ухожу на кухню. Наливаю стакан воды. Или разливаю. Всё мокрое. Они говорят о чем-то за стенкой, но я не слышу. В голове на повторе крутится одна единственная фраза, заглушая всё остальное.

Какой же я идиот. Какой же я идиот. Какой же я идиот.

Я сажусь на широкий подоконник, обнимаю себя руками и вгрызаюсь зубами в нижнюю губу. Внутри зарождается такой силы страх, что я почти готов убежать из квартиры прямо сейчас и никогда больше сюда не возвращаться, лишь бы не услышать «я же говорил» от Чонгука или «это давно было понятно» от Хосока. Они заходят на кухню вместе, и я изо всех сил стараюсь выглядеть спокойно. — Я пригнал твою машину, — говорит Хосок. В выражении его лица нет ни капли осуждения. — Сори, что так долго. В июле было много госзаказов, не получалось посмотреть. Да и случай был сложный, пол переда снесло. Я всё еще жду подвоха, жду, что они вдруг посмеются надо мной, над моей глупостью. Но ничего из этого не происходит. Чонгук садится прямо на кухонный стол, начиная расспрашивать Хосока о каких-то глупостях, и тревога медленно выпускает меня из своих тисков. Они выбирают лучший расклад из всех возможных: сделать вид, что ничего не произошло. И я всё еще чувствую внутри что-то неприятное, но этого чего-то уже меньше. Мне будет легче. Через пару дней или недель. Теперь я знаю, что Чимин не ждет меня. Теперь я знаю, что он не пострадал. И с окончательной потерей надежды я остаюсь на том же самом дне Марианской впадины, но я обживаю его, собираю свою личную комнату по крупицам. Спустя столько месяцев после аварии я понимаю, что не хочу выбираться из нее, потому что она пригодна для жизни. И меня вполне устраивает этот расклад. Будучи заваленное пустыми бутылками и смятыми листами с текстом дно сейчас обретает другую форму. И пусть оно всё еще где-то очень глубоко внизу, пусть туда не попадает солнечный свет и совсем нет людей, оно всё равно лучше, чем то, что было. Оно честное. — Поехали со мной, — нервно говорю я, вставая с подоконника. — Глянем что-нибудь на телике, закажем лапшу. На лице Чонгука появляется широкая улыбка. Он буквально подлетает ко мне, закидывает руку на плечо и тянет к выходу. Хосок тоже улыбается, и я думаю, насколько же мало нужно этим двоим для счастья. Они — хорошие друзья. Должен ли я соответствовать?

***

244. За высокими окнами аудитории всё залито красным. Солнце приближается к горизонту, и небо сменяет палитру цветов. Крупная лампа над головой трещит желтым светом. Зимой темнеет рано. Я перевожу взгляд на зачетные книжки на столе и собираю их в одну стопку, тяжело вздыхая. Несколько пересдач из-за «Послемрака» Мураками. Что ж, неудивительно. Книжка даже мне не заходит, что уж говорить про студентов. В последнее время работа как-то не ладится. Я думаю, что, наверное, я потерял к этому весь свой интерес где-то в середине осени, а к зимней сессии окончательно осознал, что всё, что меня тут держит, это банальная потребность в деньгах. Профессоры не дают ни единого шанса на карьерный рост. Я сижу на месте, а задач становится больше и больше. Это раздражает. А на фоне — личный ад. Бесконечный. Я каждый вечер думаю о том, что было бы неплохо сорваться. Просто раствориться в алкоголе и забыть о всех проблемах. И попытки сдержаться доводят меня до того, что я впадаю в бесконечное безделье. Часами лежу на кровати и залипаю в телефоне, только бы не выйти в магазин. Я ненавижу это. Потому что итогом становится перманентная усталость. Я хочу делать много, но я не могу делать ничего. Студенты разбирают свои зачетки. Один за другим. Берут, уходят. В аудитории остается только Чонгук. Он садится напротив моей кафедры и нагло закидывает ноги на стол. — Ну и почему у меня шестьдесят баллов? Меня это смешит. Щеночек стал взрослым. Вспоминается, как год назад он вынудил меня исправить его средний балл на высший взамен на редактуру моей последней работы. Конечно, работу я ему не дал, но инициативность вознаградил. — Ты абсолютный ноль в теме Киза. — Он мне не нравится, — Чонгук цокает и треплет свои черные отросшие волосы. — Я принципиально не собираюсь читать ни одной его работы. — Ну тогда наслаждайся своими шестьюдесятью баллами, — я начинаю собирать вещи со стола. — Странно, что тебе не заходят «Цветы для Элджернона». Тебе было бы полезно такое почитать. — Я знаю, о чем она, — фыркает Чонгук. Я хрипло смеюсь и погладываю на его недовольное лицо. Ему звонит Наён, говорит, что ждет нас внизу, и я накидываю дутую куртку поверх белой рубашки. Чонгук и Наён встречаются уже несколько месяцев, и она действительно оказалась хорошей. Взрослой не по годам, понимающей, и в то же время наивно веселой. Я даже разок сказал об этом Чонгуку, а тот нахмурил свои брови и с самым серьезным видом сказал, что он несказанно рад, что девушки меня не привлекают. Я промолчал, но мне хотелось ответить, что меня в принципе больше никто не привлекает. — Что в итоге? Ты вернешься на следующий семестр? — спрашивает Чонгук. Первая половина учебного года подошла к концу. Зимняя сессия в самом разгаре. Скоро каникулы. — Пока не решил. Мне дали время подумать. Что-то подсказывает мне, что, если я решу уйти с кафедры, я буквально задохнусь от ничегонеделания и умру от голода, потому что я не вижу себя ни в каком другом месте. И я уверяю себя, что нужно просто прожить этот сложный период, а потом всё станет лучше, и я снова буду брать дополнительные семинары и получать удовольствие от обучения. Небольшая фигура с длинными пепельно-черными волосами стоит, облокотившись на капот моей машины и уставившись в экран телефона. Чонгук подходит к ней и оставляет мягкий поцелуй на губах. Она сразу убирает телефон в сумку и расплывается в улыбке. — Здравствуйте, хенним! — наигранно важно обращается ко мне. — Могу я узнать, на какой балл справился этот студент? Она склоняет голову к плечу, а Чонгук вскидывает брови, в последний раз пытаясь заставить меня изменить свое решение. Ну уж нет. — Жалкие шестьдесят. — О-о, прелесть, — тянет Наён. Мы садимся в машину. — Этот балбес вчера весь вечер ломался над тем, читать «Цветы для Элджернона» или нет, — говорит она, усаживаясь в середине заднего сидения. — Пожалуйста, скажи, что ему попался вопрос по этой книжке. — Да, — мне смешно. Чонгук закатывает глаза и цокает. Несколько минут поездки проходят в рассказах Наён о том, как ей удалось закрыть почти все экзамены на отлично, но потом она отвлекается на писклявое уведомление с телефона, и салон заполняет тишина. Я замечаю, что Чонгук поглядывает в мою сторону. Он так делает всегда, когда хочет что-то спросить, но боится. — Ну что? — бросаю я. — Я вот чего забыл сказать, — начинает он, неловко потирая ладони о свои бедра. — Ты же знаешь, что Джин приедет на днях, — я киваю. — Так вот, Хосок предлагал съездить всем вместе к океану, у него получится вырваться ненадолго. — И? Не вижу в этом ничего плохого. Идея — класс. — Возможно, туда подъедут Намджун и Тэхён. Они сейчас в Сеуле, — на одном дыхании выдаёт Чонгук. — Ну и… Тэхен может быть не один. Что ж. Я мычу в ответ и впадаю в небольшой ступор. Я давно не слышал их имен. И второе заставляет меня сжать руль крепче, до побеления костяшек. Я знаю, что когда-то Тэхену удалось построить близкие отношения со всеми моими друзьями. Кроме Чонгука. Что-то их в друг друге раздражало. Но для остальных Тэхен стал апогеем веселья и оригинальности. Он всегда придумывал что-то необычное, чтобы наше время не улетало в бездну скуки. Он даже гулял с ними без меня. И тогда я не видел в этом ничего плохого, потому что Чимин любил его, а я любил Чимина, но сейчас… Сейчас меня это злит. Мне как-то ревниво хочется, чтобы мои друзья были только моими. Чтобы мы разделились на два лагеря, как это всегда происходит после расставаний. Чтобы у Чимина осталось что-то свое, а у меня что-то свое, и оно не смешивалось. Но вот Чонгук говорит эти слова, и я хочу узнать, кто же, блять, стал таким умным и позвал Тэхена. Кто додумался затащить на нашу встречу человека, которого я вычеркнул из своей жизни, как предвестника боли и страданий? И «может быть не один»? Серьезно? Что это, блять, значит? К чему эти загадки, если и так понятно, что вместе с ним может быть только один единственный в мире человек? Чимин. Какого черта? — Ладно, — говорю я, на самом деле сдерживая: «Да пошло оно нахуй». Чонгук молча разглядывает мое лицо. Мне неприятно. Наён спасает ситуацию и начинает показывать фотки дома, который они сняли на побережье. Становится душно. Я опускаю окно и делаю несколько глубоких вдохов. Морозный воздух отрезвляет. — Так ты поедешь? — спрашивает Чонгук. — Куда я денусь, — отвечаю я.

***

246. Ключи со звоном падают на деревянную тумбочку. Я прохожу на кухню, планируя сразу же разобраться с ужином. Я слегка горжусь собой. Я научился жить один. Вспомнил уроки из рехаба и составил для себя четкое расписание. По будням я веду лекции в универе, беру максимальное количество часов, чтобы сил не оставалось ни на что, кроме сна. Каждое утро субботы я сажусь перед открытым ноутбуком и пялюсь в полупустые документы в попытках родить хоть что-то стоящее. «Лобстер» остается в стороне. Вызывает неприязнь. Каждый вечер субботы я собираюсь с ребятами. Иногда Хосоку удается вырваться с базы, а иногда Чонгук и Наен вытаскивают меня в центр. Я как третье колесо, но они продолжают убеждать меня, что им весело со мной. Бывают совсем тяжелые недели, когда я готов пойти в магазин у дома и купить бутылку хорошенького виски на отложенные непонятно на что деньги, и, наконец, избавиться от всего дерьма в голове, но я исправно останавливаю себя. Кажется, алкоголики называют это «держаться на зубах» и уверяют, что ни к чему хорошему это не приведет. Я кладу хуй на их мнение. Каждое утро воскресенья я смотрю дораму. Одну и ту же. Глупый сюжет и неоправданно большое количество серий компенсируются неплохой актерской игрой и красивыми кадрами природы. Каждый вечер воскресенья я подготавливаю материалы на неделю и проверяю работы студентов. Жизнь одному не кажется плохой. Скорее — скучной. Я погружаюсь в ту самую рутину, которой всегда боялся. Я успокаиваю себя тем, что я взрослый, и сам решаю, чем хочу и буду заниматься, но почему-то спустя время понимаю, что делаю одно и то же. Изо дня в день. Бесчисленные часы, минуты и секунды с моего возвращения домой превращаются в море скуки. Я пробую продолжать жить. До безумия жаркое лето сменяется прохладной осенью, потом — промозглой зимой. Времена года, в целом, перестают меня интересовать. Я не злюсь на дожди или на морозы. Мне просто плевать. Прежде испытываемый романтизм к песням, вроде Yellow от Coldplay превращается в приверженность трекам, которые бьют сильно и решительно. Песня Red одной не очень известной группы Survive Said The Prophet так хорошо подходит под обстоятельства, что я пару раз врубаю ее в наушниках на всю и лежу на полу в гостиной. Тупая привычка слушать грустную музыку, чтобы добить себя еще сильнее, кажется не такой уж и тупой. Я вдруг верю в то, что там меня понимают лучше. Что мы на одной волне, в одной лодке. Я вдруг нахожу единомышленника. А потом я узнаю, что эта песня из аниме Banana Fish, которое обожает Тэхен. Мне становится противно ее слушать. Я прыгаю из крайности в крайность. Чимин не вернулся в университет, как предполагал Чонгук. Я сперва решил, что он и вовсе забрал свои документы. Но привилегии преподавательского места позволили узнать всё, что мне было нужно. Да, поначалу я сдерживался, но сдерживался ровно до того момента, пока не нашел сам себя стоящим в деканате и перебирающим архивы с информацией о студентах. Чимин перевелся на онлайн-обучение, отказавшись от всех литературных курсов. Вот что он сделал. Он решил скрываться от меня, словно от какого-то монстра, и мне стало так неприятно, так грязно внутри, прямо в желудке, что я ушел из деканата быстрее нужного, боясь выблевать всё, чем перебивался последний день, прямо там. Неужели я заслужил это? Чем я это заслужил? Лишь себе одному я признавался в том, что позорно продолжаю следить за инстой Чимина, делая это стабильно каждый вечер, как молитвы у верующих. И делал бы до сих пор, не узнай об этом Чонгук. Он тогда зачитал огромную лекцию о том, как это глупо и бессмысленно. О том, что этот самый Пак Чимин, тот, что был моим, уже давно строит новую жизнь. Без меня. А я всё еще пытаюсь украсть хотя бы кусочек этой самой жизни. Жизни Пак Чимина. Той, которая не моя. И неужели факт того, что после всех этих пряток, он просто возьмет и столкнется со мной в доме у океана, не кажется странным? Что это за бред, блять? Я дергано повожу плечами, чтобы вынырнуть из своих мыслей. Телевизор транслирует сводку новостей. На сковороде шипят жирные куски свинины. Раздается дверной звонок. Я наспех протираю руки кухонным полотенцем с какими-то дурацкими цветочными узорами и иду к двери. За ней стоит Джин. Дохуя довольный. Я точно помню, что он должен был приехать только через пару дней, а потому вопросительно выгибаю бровь. — Сюрпри-из, — протягивает тот, теснясь пройти внутрь квартиры через меня. — Смог вырваться пораньше, забыл предупредить. Я наблюдаю за тем, как он протаскивает в прихожую огромный чемодан, с облегчением выдыхая. Его русые волосы кудрявятся, а по лицу стекает пот. И я уверен, что он, будучи невероятным актером, катающимся по Северной Америке и получающим кучу бабок за свои мастер-классы, снова пожалел пару тысяч вон на такси. — Я уже забыл, что ты живешь в самых ебенях, — жалуется он, проходя в зал и осматривая всё вокруг. — Ну давай! Хотя бы сделай вид, что рад меня видеть. Он приносит в квартиру суету, но мне она нравится. Мне приятно. Я растягиваю губы в улыбке и пожимаю его ладонь. Наверное, с Джином нас объединяет больше, чем со всеми остальными моими друзьями. Мы оба родились в небольшой деревне под Тэгу, и мы оба грезили мечтами поскорее уехать оттуда. И мы оба с этим справились. Так или иначе. Мы мотивировали друг друга, разъезжались по разным уголкам мира, а потом снова встречались, и всё было ровно так же, как и раньше. Без неловкости. Без груза потерянного времени. — О, новый телек, — кричит Джин с кухни, пока я оттаскиваю его чемодан в угол гостиной. — Хосок отдал свой старый, — я самодовольно считаю достижением то, что теперь в моей квартире есть целых два места, где я могу зависнуть за просмотром глупых шоу и не думать ни о чем. А Джин ходит туда-сюда и осматривает каждый уголок. Я доделываю ужин, попутно раскладывая посуду на столе. Наступает момент разговора. Его не избежать, это нормально. — Тухло у тебя как-то, — вздыхает Джин. — А чего ты ожидал увидеть? — Не знаю. Когда я был здесь в последний раз, повсюду были разбросаны всякие неведомые штуки из магазина для хобби, стол был завален бумагами. Вот тут точно были горшки с какими-то полудохлыми цветами, — он тыкает пальцем в сторону окна. — Твой бутылочный склад был забит до отвала, а еще был паренек. Миленький такой, на фортепиано играл. Я хорошо понимаю, на что он намекает. Не заметить, что в квартире не осталось и следа от Чимина, просто невозможно. Видимо, до Америки новости не дошли. — Мы расстались, — бросаю я, как что-то незначительное. — С чего бы вдруг? Ты пялился на него, как Хосок на свои самолеты, — говорит Джин. — Я бы ответил тебе на этот вопрос, если бы сам, блять, знал, — я чувствую, что во мне роется раздражение, а потому делаю вид, что раскладка мяса по тарелке куда интереснее разговора со старым другом. — Я тоже расстался с Миной. Она оказалась такой занозой в заднице. Ха. Интересно.

***

247. — Где договорились встретиться? — спрашивает Джин, закидывая куртку на заднее сидение. — Под Мапо, как обычно. Местечко под мостом Мапо — это что-то особенное. Мы часто собирались там на машинах. Этот дурацкий мост знаменит своей историей о суицидах. Куча людей прыгали с него, не выдерживая давления вокруг, и власти решили выбрать хороший путь: вместо установки высоченных оград они расписали этот мост фразами поддержки. Расклеили номера круглосуточной психологической помощи. И мне сложно представить, что это могло бы спасти человека, который решился на такой отчаянный шаг. Вероятно, суицидники перебрались на другие мосты, но зато статистика по мосту Мапо вдруг стала слишком уж красивой. И мы собирались под ним, потому что это было единственным местом, где к воде можно было подъехать на машине. Здесь никогда не было толп людей, а набережная даже со своей уродской историей была довольно красивой. Я бросаю тачку на импровизированной парковке и радуюсь тому, что солнце наконец зашло за горизонт. Город ныряет в сумерки. Совсем скоро подъезжает Хосок, и из его машины выходят подвыпившие Чонгук и Наён. Они говорят, что празднуют закрытие сессии. Я закатываю глаза. Просто нашли повод выпить. Я их тоже ищу. Каждый ебаный день. Вечер проходит не совсем обычно. Джин активно рассказывает всем и каждому о своей поездке в Америку, Хосок с интересом слушает, Чонгук продолжает пить вино прямо из бутылки, а Наён старается быть в теме. Я же наблюдаю за всем этим, свесив ноги из багажника машины. Желание участвовать в разговоре пропадает в тот самый момент, когда накатывает грусть. Противная и не отпускающая от себя ни на шаг уже сотни дней к ряду. Все вокруг такие живые, с лиц не сходят улыбки, а мне противно. Противно оттого, что я не могу так же. Разучился. Я поднимаюсь с теплого места и иду к бетонному ограждению, ближе к реке. Ханган несильно широкая, да и цвет ее мне совсем не нравится. Серая вода, покрытая небольшой рябью от ветра. Я сажусь прямо под мостом, неподалеку от ребят, и хорошо слышу, как Чонгук с заплетающимся от алкоголя языком рассказывает, что его завалили на финальном экзамене. В мыслях выстраивается весь сюжет той самой книги, про которую Чонгук не смог написать ни слова. Довольно простой: главному герою с задержкой в развитии делают операцию, и он постепенно умнеет и понимает, насколько жесток на самом деле был мир вокруг него, он понимает, что было бы намного лучше, если бы он остался в прежнем состоянии. И этот сюжет наводит меня на мысли о том, что мне тоже было бы намного проще, если бы я не понимал всего, если бы не чувствовал настолько сильно, если бы мог переживать всё плохое с дебильной улыбкой. Но я продолжаю давиться этими дурацкими чувствами, спустя столько времени всё еще продолжаю. Я скучаю. Я так сильно скучаю, что само слово «скучать» уже не передает то чувство, которое я испытываю. Наён подходит сзади слишком тихо. Я вздрагиваю, когда она кладет руку мне на плечо. — Ты чего тут? — тихо спрашивает она. — Грустно. Она сжимает мое плечо. Я чувствую тепло. — Это нормально. Нам всем бывает грустно, — говорит она. — Но не каждый же день, — я жалуюсь, как ребенок, у которого отобрали любимые конфеты. Она усмехается. — Мне бы просто хотелось, чтобы ты не делал то, о чем будешь потом жалеть. Грусть хороша до тех пор, пока ты не начинаешь ей ранить себя, — она присаживается рядом. Мы сидим валетом. Я — к реке, она — к ребятам. — Я не раню себя. Всё нормально, — я замечаю боковым зрением, что она кивает. Кажется, я вру. Я режу себя ножом. Без наркоза. — Чонгук недавно показывал мне ваши с Чимином фотки. Он очень красивый. Теперь киваю я. Я стараюсь не заходить в фотопленку. Люди забываются быстро. Их черты лица или голос. Я выдерживаю аскезу. Но всё равно отчетливо представляю в голове образ Чимина. Вот он сидит за синтезатором и бездумно тыкает по клавишам, пытаясь сложить подходящую мелодию. Его брови сведены к переносице, светлые волосы падают на лицо, попадая в глаза. Он хмурится, и весь его внешний вид передает сосредоточенность. Губы поджаты, а взгляд напряжен. Он определённо красив. Он красивее всего, на чем когда-либо задерживался мой взгляд. Я пытаюсь сфокусироваться на панельках на противоположном берегу. — Я же говорила тебе, что ты хороший человек? — спрашивает Наён, опуская голову мне на плечо. Я слышу ее голос прямо у своего уха. — Сотни раз. — Я не знаю, что там у вас произошло, но я подумала, что, наверное, не хотела бы, чтобы меня любили так, как ты любишь его, — ее слова смешиваются с тяжелым вздохом. — Потому что это болезненно. И если он знал о твоих чувствах, если предполагал, как плохо тебе будет после, то он поступил отвратительно. Подходит Чонгук. Я понимаю это по тому, как быстро Наён убирает голову с моего плеча. А потом звучат слова. — Да как же вы заебали во всем обвинять Чимина! Я замираю и оборачиваюсь, бросая на него взгляд из-за плеча. Чонгук пьян, и он совершенно не контролирует то, что говорит. Хосок появляется рядом молниеносно, проговаривая свое стандартное: «Не надо». — А почему нет? — бросаю я, уже полностью разворачиваясь к друзьям и спускаясь с ограждения. — Пусть говорит. И, черт возьми, он говорит. — Наён то и дело ноет о том, как ей тебя жалко, как грустно, что с тобой так поступили, как обязательно надо позвать тебя туда и сюда, чтобы ты не был один, как надо тебя обнять и поддержать, — слова льются из его рта, и я уже не понимаю, настолько ли он пьян, что несет чушь, или это просто то, что он хотел сказать давно. — Прошел год, блять, а ты всё еще жалеешь себя. — Чонгук, перестань! — повторяет Хосок. А Чонгук делает шаг мне навстречу. Я вскидываю подбородок, распрямляя плечи. — И вы все считаете виноватым Чимина. Почему же он так поступил? Как он мог? Вот он сука! — уже выкрикивает Чонгук. Я чувствую, как кулаки непроизвольно сжимаются. — Но никто из вас даже не подумал о том, что у него могла быть причина, что сукой был ты, хён! И он не успевает добавить что-то еще. Мой кулак прилетает куда-то в середину его лица. Его голова откидывается назад, а затем он быстро зажимает нос ладонью и шипит от боли. Наверное, он хочет ударить в ответ. Он размахивается, но Хосок, оказавшийся ближе всего, обхватывает его тело руками. У меня сбивается дыхание. Я бегаю глазами по всем вокруг. Вижу в стороне напуганную Наён, а позади Джина, чьё удивление передают лишь чуть шире обычного раскрытые глаза. И вот он, тот самый позор, которого я боялся тогда в квартире у Чонгука. Четверо друзей наблюдают за этим представлением с жалким человеком в главной роли. Интересно, Чонгук думал так с самого начала? С той самой палаты, где я грохнулся с кушетки? Сколько времени он держал это в себе? Или его просто разозлило мое сближение с Наён? Может быть, он просто настолько сильно ревнует? Я не знаю. Я боюсь расплакаться прямо тут. При всех. Я теряюсь, пытаюсь найти ответы на вопросы, родившиеся в моей голове. Хосок подходит ближе, говорит, что Чонгук пьян, что мне не надо воспринимать это всерьез. Наен вытирает рукавом своей светлой куртки красную кровь с носа Чонгука. Говорит, что всё нормально. Всё наладится. А потом Джин хватает меня за предплечье и тащит к машине. Мы уезжаем, не говоря ни слова. И едем точно также, не говоря ни слова. В моей голове крутится только одна единственная мысль. Я ударил Чонгука. Пиздец.

***

247. Джин не говорит лишнего. Ничего не спрашивает. Он раскладывает диван, идет в душ, а затем роняет голову на подушку. Квартира — переделанная студия, а потому моя кровать и диван находятся в одном помещении. Я поворачиваюсь на бок, просунув руку под подушку, и смотрю на него. Тот долго зависает в телефоне, а я не могу уснуть. Чувство недосказанности заполняет каждый угол квартиры. И Джин, наконец, цокает и откидывает телефон в сторону. — Ну чего ты пялишься? — спрашивает. Я и сам не знаю, чего пялюсь, но отвечаю, что не могу уснуть, и Джин тяжело вздыхает. — Знаешь, что я думаю, — говорит он, и я вопросительно мычу. — Во-первых, ты походу и правда уже слишком долго раскисаешь. Не надо только мне сейчас нос разбивать. Не стоит обижаться на Чонгука. Они целый год крутились вокруг тебя, аккуратничали. Он просто устал. А, во-вторых, я хочу, чтобы ты мне всё рассказал. И я рассказываю. Рассказываю про всё, что я помню, про звонок Тэхёна после аварии, про алкоголь и рехаб. Про всё. Я жалуюсь Джину, а Джин ругает меня. Долго говорит о том, что я глупый, даже предлагает поехать с ним в Америку на пару месяцев. Но я отказываюсь. Это точно не мое. И потом он выключает тусклую лампу на столе и возвращается на своё место, продолжая ворочаться. А я всё думаю и думаю. — Юнги? — спрашивает он. — Почему Чонгук сказал, что все считают Чимина сукой? — Ну, — долго думать не приходится. Это ясно, как день. — Он бросил меня. — Но Чонгук так не считает. — Видимо, нет. — Может, он знает больше тебя и всех остальных? Вопрос распадается на буквы, разлетаясь по квартире, и всю оставшуюся ночь я пытаюсь собрать его по частям в бессмысленных поисках ответа.