Чистый

1202. Вторник. Самый обычный. Настолько обычный, что именно такие дни я всегда ненавидел больше всех остальных. Я просыпаюсь слишком рано, будильник Чимина даже не успевает заиграть своей привычной мелодией. В комнате тихо. Я чувствую тепло чужого тела, прижатого к моей груди, чувствую его размер и вес в своих руках. Импульсивно напрягаю мышцы, прижимая его ближе, будто хочу втереть его в свою кожу. Или самому раствориться в нем. Чимин слабо мычит, но не просыпается. Я запускаю ладонь под его футболку и оглаживаю теплую кожу живота. Меня донимает постоянное желание получить что-то быстро. В одну секунду, в моменте. Опыт с печатью книг и издательствами как ничто другое говорит мне: «Многие вещи приходят со временем, нужно просто продолжать двигаться в их сторону», но меня всё равно это не устраивает. Чертово мышление зависимого человека. Из-за него я постоянно хочу казаться, я не способен быть. Мне не нравится быть. И я воюю против этих навязчивых мыслей. Я научился не строить из себя того, кем на самом деле не являюсь, научился делиться своими чувствами, не скрывать их, но теперь это уродливое «казаться» приходит ко мне в абсолютно другой вещи. В новом обличии. Я снова прижимаю Чимина ближе к своей груди и несколько раз мысленно благодарю любовь за то, что могу это сделать. На самом деле, всё сложилось не так, как мы когда-то планировали. Наши оглушенные романтизмом и первой любовью мечты на деле оказались неосуществимы, но это не сломало нас, потому что мы изменили их на другие. Кажется, более разумные. Мы не переехали на побережье, я не стал тихушным писателем, а Чимин не стал учителем музыки в маленькой школе. Немного повзрослев, Чимин вообще решил пойти на окончательное примирение со своей семьей. Он устал что-то доказывать своему отцу и предложил ему то, что точно удовлетворило бы обе стороны конфликта. Он открыл свой магазин музыкальных инструментов, но сделал его таким до каждой мелочи особенным и душевным, что в итоге совершенно не потерял свою связь с творчеством. Для своей семьи он занимается бизнесом, для себя же — организовывает небольшие вечера живой музыки в своем магазине. Всё получилось лучше, чем могло бы быть. А моя история с собраниями двинулась в сторону того, что я заметил, как мало молодых людей приходят на них, как часто они считают, что это что-то страшное, непонятное, подходящее только законченным алкашам, которые валяются в грязи на улице. Мне не нравилось это, потому что после того, как это место помогло мне самому, мне до безумия сильно захотелось, чтобы оно помогло кому-то еще. Так мы с Иджоном пришли к решению о том, чтобы открыть свою группу анонимных и сделать ее максимально подходящей для молодых ребят. Но вместо того, чтобы сподвигнуть меня к тому, чтобы вообще больше никогда даже не задумываться об употреблении, это, кажется, уронило на мои плечи еще больше ответственности. Будто теперь, если я вдруг сорвусь, я вообще сойду с ума от стыда, потому что подведу невероятно огромное количество людей. Конечно, это неправильные выводы. Но почему-то вот в такие вторники они накатывают на меня снова и снова. Я снова хочу казаться. Казаться правильным, успешным, уверенным в себе. Чимин начинает шевелиться в моих руках, переворачивается, утыкается лицом в мою грудь и выдыхает слегка хриплое: — Ты знаешь, что начинаешь тяжело дышать, когда много думаешь? Черт. Я мгновенно обращаю внимание на то, как высоко поднимается моя грудь на каждом вдохе. Пытаюсь расслабиться, закапываюсь носом в мягких волосах Чимина и вдыхаю густой запах, который навсегда впитался в меня в связке только с ним одним. Он успокаивает, заставляет почувствовать, будто я там, где меня всегда примут в свои объятия и оберегут. — Прости, — я не повышаю голос громче хриплого шепота, оставляя мягкий поцелуй на его виске. — Я загнался. Его волосы щекочут мой нос, и я слабо фыркаю. Он слегка отдаляется и поднимает на меня внимательный взгляд. С таким он всегда напоминает о том, что не готов принять молчание. Я хорошо его знаю, потому что в первый год нашей новой совместной жизни, я часто возвращался к тому поведению, к которому привык. Где-то отвернуться и спрятать нахмуренные в напряжении брови, где-то скрыть дрожь в пальцах, где-то бросить лживое «всё нормально». — Расскажешь? Конечно. Больше я не молчу. — На меня давит наша с Иджоном группа, — я перемещаюсь в сидячее положение, прижимаюсь лопатками к мягкой спинке кровати, а Чимин движется за мной, умещая голову на моей груди и принимаясь перебирать пальцами полы моей футболки. — В последний раз на собрание пришел новенький, который изначально был каким-то наглым. Перебивал прямо во время чужих таймеров, болтал что-то о том, что это всё чушь, и он думал, что мы реально можем ему помочь, а на деле мы несем какую-то хуйню про то, что он сам должен справиться. Я понимаю, почему он так говорил, понимаю, что он хотел, но Иджона такие вещи быстро выводят от себя, и в итоге он с этим парнем немного посрался на чайной. А потом несколько ребят из спонсоров подошли ко мне и попросили ответственнее относится ко всему этому процессу, не реагировать на такие выпады, потому что, по сути, все собрания открытые, и на них может прийти, кто угодно. И если мы будем сраться с каждым непонятливым, то можем заставить новеньких, которые держатся свои первые дни, разочароваться во всей этой теме, — я затихаю на несколько секунд. Чимин цокает и собирается что-то сказать, но я почти перебиваю, чтобы добавить то, что крутится в моих мыслях все дни после этого случая: — Меня, если честно, не это подкосило. Это просто дало мне понять, что, наверное, мы взяли слишком много на себя. Мы еще не такие опытные, понимаешь? И черт его знает, что остальные думают про нас, но у меня появилось вот это ебаное желание поскорее им доказать, что мы справляемся. Поскорее опередить время и показать на количестве своих чистых дней какое-нибудь огромное число, чтобы все точно доверяли нашим словам. Я проговариваю это вслух, и мысли становятся тяжелее. Серее. Ты устал. Ты не справляешься. Отпусти это на один вечер. Один вечер ничего не изменит. Чимин выпускает из пальцев мою футболку и резко поднимается, усаживаясь напротив. Совсем близко, лицом к лицу. В его глазах плещется легкое раздражение, но я знаю, что оно направлено не на меня. — Придурки реально есть везде, — выдыхает он. — Каждый раз убеждаюсь. Я тепло усмехаюсь от того, каким надутым он становится, когда чем-то недоволен. И я хочу добавить: — Это не то, что… Но он перебивает: — Подожди, — он хватается пальцами за мою ладонь и слабо сжимает. — Я понял, о чем ты говоришь. Раньше ты тоже мучался из-за этого страха оценки, только это было из-за твоих книг. Сейчас ты начал что-то новое, и, наверное, это логично, что он снова появился. Ты ведь знаешь, что не можешь всем понравиться? Знаешь, что несмотря на это кому-то ты будешь нравиться всегда, каким бы ты не был? Оценка — это всегда про других людей, а не про тебя. Он говорит простые вещи, но иногда мне почему-то слишком важно снова их услышать. — Я знаю, но это немного другое. Это не так как раньше. Я скорее бешусь из-за ответственности. Она становится слишком большой. — Но ты накладываешь ее на себя из-за того, что ты боишься, что, если не справишься, другие разочаруются в тебе. Это опять выходит на чужое мнение. Мне вообще не нравится это слово, — он хмурится и подбирается еще ближе, почти оказываясь на моих коленях. Я убираю с его лица несколько длинных светлых прядей свободной рукой. — "Мнение" ведь от слова "мнить", а "мнить" постоянно употребляют в каком-то плохом контексте. Вроде, что ты вообще возомнил о себе? — он кривит голос, поднимая его до высоких нот, и тут же посмеивается, заставляя мои губы растянуться в мягкой улыбке. — Тебе не нужно чужое мнение, лучше следи за чужим опытом. По-моему, в этом и смысл ваших собраний. Это правда. Недавно один из спонсоров из нашей группы сорвался. Он даже умудрился прийти пьяным на собрание. Это строго запрещено, потому что для кого-то это может стать триггером, но это заставило нас поднять всю эту огромную тему срывов. Иджон тогда сказал, что это главное доказательство того, что мы действительно останемся с этим до конца наших дней, что мы реально алкоголики, потому что только алкоголик срывается, уходит в запои, пьет, не останавливаясь. Без этого нам тяжело самим себе доказать, что мы зависимы. Без этого мы становимся слишком самоуверенными и постепенно забываем о том, с чем нам необходимо жить. Чужой срыв стал опытом. — Наверное, на меня просто давит, что наша группа проживает не лучшие времена. — Милый, — Чимин делает свой голос до боли ласковым и заглядывает мне в глаза. — В мире больше ста тысяч таких групп. Иногда они болеют, иногда волнуются, иногда ошибаются, но это же такой же обычный процесс, как и просто наша жизнь. Ты пытаешься добиться какой-то идеальной и правдивой картинки человека, который ведет за собой других, но правда и искренность — это очень разные вещи. Перед кем ты пытаешься казаться лучше? Вы все равны в этой боли. Я млею от его мягкого тона и слов, которые он говорит. Млею от того, как шоколадные радужки его глаз всем своим существом источают любовь и тепло. Я делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Меня отпускает. Я притягиваю его ближе к себе, и он наваливается на меня всем телом, позволяя на секунды спрятаться в руках друг друга. — Спасибо, — я оставляю несколько влажных поцелуев на его лице. Мнение и мнить. Это хорошее замечание. Из него я вдруг нахожу еще два: в слове «просто» я вижу «рост», а в слове «сложно» — «ложь». И это не настраивает меня на то, что расти и двигаться вперед легче легкого, это скорее напоминает, что, когда я усложняю, я лгу сам себе. А моему мозгу, знаете ли, абсолютно похуй, что бухать. Это может быть гнев, обида, одиночество, грусть. Любая сложная эмоция, на которую алкоголь выводит за секунду, даже если ей не было места внутри меня. Он помогает питаться этими эмоциями, ранить других и в окончании снова жалеть себя. — То, что ты загоняешься, нормально, — бубнит Чимин куда-то в мою шею. — Это показывает тебе, в какой момент ты можешь сорваться и что тебя двигает к этому. Я вслушиваюсь в его тихий голос и думаю, что такое происходит не часто. В последнее время уж совсем редко, но это действительно помогает мне понять, какой именно дорогой я иногда приближаюсь к тому, чтобы сделать шаг назад. И из раза в раз меня плавит в благодарности тому, что в каждый такой момент Чимин не отворачивается. Он с холодной головой кладет в мою собственную правильные мысли. Он тот, кто является главной причиной словам, которые вошли у меня в привычку. Которые я произношу в начале каждой своей речи на собраниях: любовь — это единственная целительная сила.

***

1260. Есть в Чонгуке что-то взбалмошное. Такое моментами бесящее, что мне хочется шлепнуть его по лбу. На часах около полуночи. Чимин задерживается в своем магазине. Недавно к нему пришел его отец с какой-то дотошной проверкой того, как тратятся его вложение в этот небольшой бизнес. И он остался доволен, а потому выделил еще немного денег на перестройку второго этажа того домика, в котором Чимин арендовал первый. И теперь он погряз в ремонте. Винтажные деревянные полы, реставрация каких-то комодов, теплое освещение и еще куча всяких мелочей, которые делают это место до ужасного похожим на него. И как раз тогда, когда я решаю не спать до его прихода и стою на кухне, дожидаясь, пока кофемашина зальет в стакан порцию кофе, звук дверного звонка так неожиданно заполняет собой всё пространство, что я вздрагиваю. Это оказывается Чонгук, и я даже не удивляюсь, потому что эта его привычка заявляться без предупреждения становится какой-то его собственной фишкой. Раздражающей. Меня скорее удивляет другое. Вместо приветствия он выдает что-то смазанное и пару раз хлопает меня по плечу, тут же проходя внутрь. — Обувь! — я тут же хватаю его за предплечье и дергаю назад. — Бля-ять, точно, — он как-то криво усмехается, и до меня доходит. Он пьяный. Не так, чтобы не понимать, где он и как вообще сюда попал, но достаточно, чтобы запутаться в своих собственных ногах, пытаясь снять кроссовки, и грохнуться на пол. Я закатываю глаза, помогаю разуться и возвращаюсь на кухню, чтобы забрать готовый кофе. Я не замечал, чтобы Чонгук вел себя как-то странно в последнее время, но он редко выпивает, и видеть его таким разбитым довольно неожиданно. Он заваливается в небольшую комнату, падает на стул и тяжело вздыхает. — Ты пришел просто посидеть? — спрашиваю, опускаясь на стул напротив. — Я собираю мысли, — он медленно крутит пальцем у виска и глупо посмеивается. Мой внимательный взгляд проходится по его лицу, и я понимаю, что у меня нет неприятия или отвращения. Слова и мысли, которые узнаются и появляются в первое время нахождения в анонимных, часто заставляют загореться идеей доказать всем и каждому вокруг, что нужно как можно, блять, дальше держаться от этой гадости. Что нельзя вообще никогда употреблять. Ничего. Ни капельки. У меня такая идея тоже была. Мне казалось, что я во всех вокруг вижу эту проблему, просто я дохуя умный и смог ее заметить, а они, идиоты, не понимают. Загубят себя, и всё. Вообще, было как-то по-скотски нравоучать кого-то после того, как они все в своё время видели во мне вещи куда хуже и всё равно оставались на моей стороне. Я снова смотрю на Чонгука. Он пошатывается, хватается за край стола, чтобы удержать равновесие, и поднимает на меня стеклянный взгляд. В нем нет того, что есть во мне. От того, что он напился в этот прекрасный вечер, он совсем не стал зависимым, а я не должен кого-то лечить или учить без запроса. Бездействие моего эго — вот что важно. И я спрашиваю: — Что случилось? Потому что это то, за чем Чонгук пришел. Потому что он ценен для меня в любом состоянии. — Наён уехала к родителям, — выдает он с кривой ухмылкой. Ну, это не проблема. Она часто уезжает к родителям. И он тут же добавляет, склоняясь ближе ко мне: — Собрала вещи и уехала! О, вот как. — Почему? — Сказала, что устала ждать, пока я решусь на серьезные шаги. Бред какой-то, чесслово. Я че, мало делаю? Нет, скажи, я мало делаю? Да я всё для нее делаю! Он хлопает ладонью по столу, и ухмылка на его лице превращается в алеющую злость. Это не его эмоция. Это обида и непонимание, которые алкоголь волшебным образом превращает в агрессию. Но мое профессиональное помешательство на этой теме сейчас ему не поможет, и я ставлю перед ним свой стакан с кофе, по новой запускаю кофемашину и подхожу ближе к нему, чтобы несколько раз провести ладонью по его напряженной спине, подталкивая хотя бы немного успокоиться. Я догадываюсь, о чем он говорит, потому что несколько недель назад Иджон сказал мне, что Наён ждет от Чонгука предложение. Что в ее взглядах на серьезные отношения они уже давно перешли ту грань, когда люди играют красивенькую свадьбу и засматриваются в сторону детей. И, на самом деле, мы все задавались вопросом, почему Чонгук не делает этот шаг, ведь они оба уже неплохо устроились по жизни. Наверное, это опять его чертова взбалмошность. — Ты не сгоришь, если я скажу тебе правду? Он сжимает зубы, его скулы напрягаются, а потом он как-то опечаленно расслабляется и выдыхает тихое: — Скажи. — Вы уже давно вместе. Вы любите друг друга, у вас есть семьи и надежные друзья. Вы неплохо зарабатываете, — я спокойно перечисляю то, что является правдой, но Чонгук хмурится на последних словах, и я вздергиваю брови: — Напомнить, что вы купили квартиру в прошлом году? У вас шикарные родители, и они в любом случае помогут вам. Так в чем проблема? Я пожимаю плечами, потому что не получаю от него никакого ответа, и беру телефон с кухонной столешницы, чтобы предупредить Чимина, что скорее всего наш диван сегодня займет наш милый и пьяный друг. — Она говорила мне, что ждет предложение, — подает голос Чонгук. — Меня это выбесило. Зачем так напрямую тыкать в это? — я поднимаю на него хмурый взгляд, потому что не вижу в этом ничего плохого. Лучше сказать, чем молча терпеть. — Не надо так на меня смотреть! Я готовился. Уже всё спланировал. Просто я хотел, чтобы она не знала об этом, чтобы удивилась. Он снова пошатывается, чуть не роняя стакан со стола, и мне ужасно сильно кажется, что это всё какие-то детские отговорки, что ему просто алкашка по башке ударила, и в трезвом состоянии он бы позвонил Наён и сказал всё как есть. Это еще одна вещь, которая отличает его «выпил» от моего «сорвался бы и пробухал неделю», окажись я пару лет назад в такой ситуации. — Не надо ей никаких сюрпризов, если она уже попросила напрямую, — я отрицаю его слова и понимаю, что это не тот случай, когда нужно продолжать этот бессмысленный разговор. — Давай, допивай кофе, и я разложу тебе диван. Я коротко проверяю его реакцию на свои слова и понимаю, что вижу именно то, что ожидал увидеть. Он в секунду становится понуро уставшим и соглашается. Мы движемся по расписанию, которое я озвучил, и когда он окончательно отрубается, а Чимин возвращается домой, сразу же показывая, до какой стадии добрался ремонт, я понимаю, что очень хочу поделиться с ним тем, что принес мне этот разговор с Чонгуком. Рассказываю, как отчетливо и красочно вспомнил, какой отвратительной вещью является моя зависимость. Потому что я бы никогда не согласился на время отпустить и лечь спать. Я бы разосрался со всеми и продолжил бы бухать ровно до того момента, пока мог бы вливать в себя алкоголь. Я не знаю меры. Чонгук выпил, потому что ему просто захотелось немного выпустить свою злость, я бы выпил, потому что просто нашел бы причину. Я всегда искал причины. Чимин слушает меня до боли внимательно, оставляет мягкие прикосновения и ласковые поцелуи на моей коже, а потом спрашивает, ищу ли я причины сейчас. И я говорю, что, на самом деле, кажется, нет, потому что теперь он является моей причиной не делать этого.

***

1306. Спустя столько времени меня всё еще будоражат те моменты, когда Чимина становится каким-то по-особенному возбужденным. И не только от физической страсти или желания, но и от эмоций и чувств, которые вырываются из него в такие мгновения. Он заигрывает. Флиртует. По началу это мило, а потом «бам!», и он превращается в щеночка, который абсолютно точно знает, что он делает, и абсолютно нагло продолжает. Потому что хорошо разбирается в том, что именно доводит меня до крайней точки невозврата. Это был необычный вечер. Мы ходили в какую-то дешевую забегаловку недалеко от универа, в котором я когда-то работал. Там было душно, щеки Чимина раскраснелись, а по середине нашего стола стояла огромная сковорода, на которой мы самостоятельно жарили мясо и овощи. Разговор про тот случай с тачками профессоров зашел как-то сам собой. Я подумал, что хочу поделиться, а он признался, что узнал обо всем почти сразу после произошедшего. Он приезжал в библиотеку универа за книгами для диплома и, пока сидел в небольшом внутреннем дворике, поблизости него несколько студенток активно сплетничали про разбитые машины. Они не называли имени преподавателя, который это сделал, но в какой-то момент одна из них перешла на откровенные издевательства, и другая осудила ее, напомнив, что этот самый преподаватель, если что, вел шикарный дополнительный курс по литературе, и никто из них не знает, что случилось в его жизни, чтобы он пошел на такое. Мне было абсолютно без разницы на слова этих студенток, но Чимин сказал, что он сразу понял, о ком речь, и его это так взбесило, что он тоже не поленился осудить их, а потом потратил кучу времени, чтобы выяснить, какое наказание мне выберут, и с помощью своих отложенных денег закрыть счет. Сказал, что тогда отец как раз начал снова активно поддерживать его в финансовом плане. Вот это меня задело. Что-то продолжало донимать меня желанием заботиться о нем, в том числе и в плане денег. Еще больше задело понимание, что скорее всего именно поэтому позже он пошел работать в кофейню. Но всё сложилось так, как сложилось, и я всё равно поблагодарил его. Так или иначе, на тот момент это безумно спасло мое положение. А потом он заметил какую-то странную тоску в моем поведении, и, как только мы вернулись домой, сразу накинулся со своим игривым флиртом. Всё крутился рядом, шутил, делал глупые комплименты и, наконец, добился своего. — Что на тебя нашло, м? — я даже не скрываю довольную ухмылку в своем голосе, когда хватаю его за щиколотки и резко тяну на себя, заставляя полноценно разлечься на кровати. — Меня доводят эти твои джентельменские загоны, — он посмеивается, когда я задираю его футболку, наваливаюсь сверху и принимаюсь оставлять поцелуи и слабые покусывания на его животе и боках. Он всегда так быстро становится разгоряченным и податливым, что мое дыхание тяжелеет, а где-то внизу живота разливается огненная лава, отдавая стойким напряжением в нарастающее возбуждение. — Какие загоны? — хриплю я, полноценно стягивая с него футболку. Его темные соски кажутся идеальным продолжением для влажных поцелуев. — Ты всё больше становишься каким-то по-мужски заботливым. Обходительным? Не знаю, — его быстрая речь начинает сбиваться от тихих стонов, когда я провожу языком по его груди, отвлекаюсь, чтобы снять с себя сразу и футболку, и штаны, а потом сминаю пальцами его талию. Он тянет меня выше, требует поцелуй, и я тут же толкаюсь языком в его рот. Схожу с ума от ощущения его мягких губ, посасываю сначала нижнюю, а потом верхнюю, и, наконец, позволяю ему продолжить, опускаясь ниже: — Ну, знаешь, тут помочь, там придержать, здесь оплатить. Еще и обижаешься, когда у тебя это не получается. Хотя, я вообще-то тоже мужчина. — М-м, серьезно? — я как раз приспускаю его джинсы, открывая себе вид на твердый, налившийся кровью член под тканью его боксер, когда он напоминает мне о своей половой принадлежности. — Никогда бы не подумал. Мои губы растягиваются в ухмылке, и я оттягиваю резинку его нижнего белья и кладу ладонь на его горячий член, слабо сжимая. Он издает густой стон, и упирается затылком в кровать, прикрывая глаза. И несмотря на то, как я не хочу сейчас продолжать какой-либо серьезный разговор, я считаю важным добавить еще немного, тем более, когда часть этого нисколько не умаляет мое желание, а даже наоборот заставляет член странным образом тяжелеть: — Я не пытаюсь занять какую-то роль. И я знаю, что ты тоже мужчина, — вместе со словами я приспускаю свои боксеры, натягивая резинку под потяжелевшими яйцами, и склоняюсь ближе, чтобы соединить наши возбуждения, обхватить ладонью и несколько раз провести вверх и вниз. Он издает грудное мычание и начинает вздрагивать от ахуенной чувствительности. — Мне просто нравится это делать, — мой голос понижается. — Ты становишься таким ласковым в такие моменты. Или, как сейчас, мягким и чувствительным. Тебе не нравится? Я знаю, что ему нравится. О, он обожает это. Просто иногда любит побрыкаться. И его действия говорят за него. Он тянется своими пальцами к нашим возбуждениям, его ладонь кажется такой небольшой на фоне моей, сжимающей наши члены, и меня это до дикости волнует. Я не сдерживаю низкий стон, а он заставляет остановиться и полностью сбивает с толку, когда на подрагивающих ногах вторит мне, перемещаясь на колени, и склоняется ниже, прогибаясь в талии. Я дурею в такие моменты. Абсолютно теряю связь с миром. — Бля-ять, милый, — густой шепот срывается с губ, когда он широким мазком языка проходится по всей длине моего члена. Он так кайфует, что я вижу это в его мерцающих, помутневших глазах. Сначала просто лижет от основания до самого кончика, потом влажно посасывает головку, не жалея слюны, а потом полноценно берет в рот, сильнее прогибаясь в пояснице, и направляет мою ладонь на свою макушку. В нашем обычном постоянстве во мне нет напыщенной властности, но в постели это какой-то особенный сценарий, который нравится нам обоим, и я делаю то, о чем он просит. Закапываюсь пальцами в его волосах, сжимаю, натягиваю, заставляя взять глубже, и склоняюсь вперед, чтобы свободной ладонью сжать его мягкую, вздернутую вверх задницу. Он стонет, и этот звук отдается вибрацией по моему члену. — Милый, ты можешь лучше, — хриплю я. Он почти скулит в несдерживаемом желании угодить и насаживается до конца, заполняя комнату влажными, грязными звуками. Я выпрямляюсь, крепче удерживаю его волосы, и мои губы растягиваются в ухмылке чистого обожания, когда он поднимает на меня свои заполненные слезами глаза. — Какой хорошенький, — выдыхаю я, слабо похлопывая его по натянутой щеке. Он тянется руками к своему возбуждению и начинает судорожно дрочить, когда я отпускаю захват в его волосах, принимаясь ласково поглаживать макушку, и даю ему свободу в монотонных движениях его распухших губ. Жар, тяга, желание доходят до такого сладко-болезненного пика, что мне хватает всего нескольких минут, чтобы добраться до края. Я оттягиваю его от своего члена и довожу себя несколькими движениями ладони. У него есть выбор. Я отпускаю его. Он может отстраниться, может приблизиться, может сделать всё, что ему захочется, но, когда из головки выстреливает светлая жидкость, он выбирает прижаться губами и позволить ей растечься по его лицу. Мой густой стон перебивается его грудным мычанием, когда он тоже кончает. — Что ты делаешь со мной, м-м? — я замедляюсь, хрипло выдыхая вопрос. Он оставляет мягкие поцелуи на кончике моего члена, разводя грязь. А потом отдаляется и со слабыми подрагиваниями выпрямляется, почти ровняясь со мной. Я тяну руку к его лицу и прижимаюсь кончиком большого пальца к губам, плавно нажимая. Его глаза влажные, и он смотрит на меня так пронзительно, что мне становится плохо. — Люблю, — его горячее дыхание опаляет мои пальцы. Я кладу ладонь на его талию и тяну ближе. Он почти врезается в мою влажную грудь, и я тут же накрываю его губы своими. Он знает, что я тоже. Тоже люблю. И это единственная целительная сила.