За Пределами Кровной Защиты ~ Книга первая

Поддерживать жизнь в этом ребёнке оказалось каторжным трудом. По всем признакам, мальчик должен был умереть ещё до того, как Северус забрал его из этого проклятого дома Дурслей. Он подозревал, что здесь не обошлось без мощной магии мальчика, поскольку некоторые раны, казалось, вошли в своего рода стазис. Одна кисть была полностью раздроблена — бесполезное, изуродованное месиво. Четыре сломанных ребра, одно из которых пробило лёгкое. Бесчисленные переломы, в том числе трещина в черепе на затылке. Самые же страшные и опасные для жизни раны находились на спине. Повреждения были столь обширны, что обнажились мышечные волокна и кость. Кожа была повреждена настолько, что не оставалось и надежды срастить её заново — ни магией, ни маггловскими средствами. Северусу приходилось кропотливо, заклинание за заклинанием, зелье за зельем, поддерживать в мальчике жизнь, пока сам он варил чрезвычайно сложное снадобье для восстановления кожи. Оно было редким и труднодоступным, стоило столько, что на эти деньги можно было купить небольшой дом, а потому его никогда не закупали и не держали в запасе. Ему повезло, что все ингредиенты оказались под рукой: многие совпадали с теми, что требовались для его новейшей версии Аконитового Зелья. Ему пришлось приволочь котёл и инструменты в свою спальню, где на его кровати лежал мальчик. Когда Северус доставил мальчика домой, целые сутки ушли на то, чтобы залечить остальные внутренние травмы, и только после этого он смог приступить к варке зелья. Принц-Мэнор был огромен, ненаносим на карты и защищён заклятием Фиделиус, но при этом практически заброшен. В порядке он поддерживал лишь кухню, зельеварческую лабораторию и спальню, где останавливался на каникулах. Времени готовить для ребёнка отдельную комнату у него не было, а рисковать и звать кого-то на помощь он не мог. Поначалу он хотел позвать на помощь Поппи, но перед глазами стояла отчаянная мольба в сознании ребёнка, которому он обещал, что помощь придёт только от него. Он знал, что нельзя позволить обещанию помешать спасению жизни ребёнка, но что действительно его остановило — так это вопрос, почему Поппи ничего не сделала раньше. Ведь за все его, Гарри, многочисленные визиты в больничное крыло Хогвартса Поппи не могла не заметить состояния мальчика. Она знала и ничего не делала? Слишком рискованно было звать того, в ком не уверен. Будучи Мастером Зелий, Северус прошёл обширную целительскую подготовку и знал, что справится. Поддерживая себя Бодроперцовыми Зельями и чистой силой воли, Северус не спал трое суток, до последней капли истощая свою магию на целительские чары, пока наконец не закончил зелье. Это было чудо, что оно вообще сварилось. Чаще всего это зелье не удавалось, даже в те дни, когда он был полностью сосредоточен. Он влил Гарри последнее питательное зелье и лишь затем — то самое, для восстановления кожи. Наконец-то, наконец-то можно было сесть и ждать. В заброшенном поместье не нашлось стульев, а трансфигурировать ту немногочисленную мебель, что у него была, он не желал. Поэтому он сел на кровать рядом с Гарри, прислонился к изголовью и стал наблюдать, как на обнажённой спине мальчика медленно нарастает кожа. По его расчётам, на это уйдёт около шести часов. Убедившись, что следящие чары по-прежнему на месте и предупредят его, если мальчик очнётся или его жизненные показатели изменятся, Северус провалился в беспокойный сон. ~~~ Боль. Это было первое, о чём подумал Гарри, когда очнулся. Он лежал на животе в незнакомой кровати, и когда попытался пошевелиться, чтобы лучше разглядеть обстановку, боль стала такой невыносимой, что он решил остаться на месте. Оценить, в какой комнате он находился, было трудно. Он видел лишь окно с незнакомым небом за ним и небольшую тумбочку под ним. Знакомым был только запах, который он никак не мог определить. Пахло шалфеем и мятой — стерильный, но почему-то успокаивающий аромат. Где он уже чувствовал его раньше? Его мысли прервало медленное, щекочущее ощущение, коснувшееся его магического чутья откуда-то сзади. Что-то ровно пульсировало. Стиснув зубы, Гарри медленно поднял голову и повернул её в другую сторону. От этого движения в глазах помутилось, и закружилась голова. Когда зрение прояснилось, он увидел мужчину, который полулежал рядом, прислонившись к изголовью кровати. Магические волны, которые он чувствовал, исходили от палочки Снейпа. Он понял, что это какое-то сигнальное заклинание, но сам мужчина, казалось, крепко спал. Под глазами у него залегли огромные мешки, и Гарри показалось, что он выглядит бледнее и тощее, чем он его помнил. Гарри медленно потянул руку к палочке и едва коснулся её. Он направил в неё немного своей магии, мысленно моля о тишине. К счастью, палочка ответила взаимностью и прекратила свои настойчивые сигналы. Гарри всегда хорошо ладил с магическими предметами — казалось, у них была своя собственная жизнь, и если он относился к ним с уважением, они обычно отвечали ему тем же. Иногда ему казалось, что он даже чувствует саму жизнь Хогвартса. Школа часто ощущалась как тёплое присутствие где-то на краю его магического чутья. Он мог бы поклясться, что лестницы двигались именно так, как ему было нужно, когда он опаздывал на уроки. К Гарри начали возвращаться воспоминания о том, что случилось до того, как он потерял сознание. Он бы решил, что это был просто необычайно подробный сон, если бы не мужчина, лежавший рядом. Он вспомнил слова, которыми Снейп уговорил его принять помощь: «Я тебе поверю и никогда не буду тебе лгать». Две вещи, которых взрослые никогда не делали. Они всегда лгали и никогда не верили ему, когда он просил о помощи. В прошлом он трижды рассказывал о насилии, которому подвергался, — четырежды, если считать недавний разговор с Фаджем. И каждый раз Петунья убеждала их, что Гарри — лживая напасть, который только и ищет, как бы навлечь неприятности. Когда его отправляли домой, она уже ждала его со сковородкой наготове, чтобы ударить, а затем отправить к Вернону и его трости. Гарри быстро усвоил, что лучше не высовываться и держаться ото всех в стороне. Никому не было до него дела; никто не хотел связываться с проблемами, которые приносил Гарри. Гарри попытался вспомнить. Лгал ли ему Снейп когда-нибудь? Он, конечно, был злым, даже жестоким, но Гарри не мог припомнить ни единой лжи. Снейп всегда был до жестокости честен и не боялся говорить то, что думает. Правда, он часто не верил Гарри, всегда отметая его слова как попытки выкрутиться или скрыть свои проделки. Но… он ведь пришёл к Дурслям после того, как Гарри отправил фотографию, и, судя по всему, сдержал обещание никому не рассказывать. Он даже пригрозил Петунье и Вернону, и это был самый отрадный миг в жизни Гарри. Хоть Гарри и не видел из своего чулана, как Снейп обещал превратить его родственников в подопытных крыс, по тону голоса было легко представить угрожающее выражение на его лице. Впредь Гарри нужно будет вести себя со Снейпом умнее и осторожнее. Мужчина явно приложил серьёзные усилия, чтобы помочь ему, а уж в чём Гарри нельзя было упрекнуть, так это в преданности до безрассудства. Пока Снейп не докажет обратного, Гарри постарается быть учтивым с этим вечно брюзжащим волшебником, пока не сможет составить о нём полное мнение. Снейп сказал, что там, куда он его заберёт, его никто не найдёт, так что злить Мастера Зелий, не имея пути к отступлению или возможности позвать на помощь, было бы глупо. Составив в уме примерный план действий, Гарри принялся оценивать свои раны. Спина, очевидно, всё ещё была в ужасном состоянии, так как основная боль шла оттуда. Но и другая его рука — та, которой он ещё не шевелил, — пострадала почти так же сильно. Снова повернув голову, он увидел, что кисть превратилась в изуродованное месиво, туго затянутое бинтами, испещрёнными рунами. На самом деле, руническими повязками были покрыты все части тела, которые Гарри мог видеть. Он не так уж много знал о рунах, но узнал несколько целительских, которые искал в библиотеке в прошлом году в надежде найти способ лечить себя летом, не активируя датчики использования магии несовершеннолетними. Из одежды на нём были только свободные штаны, но холодно ему не было. Он чувствовал, как его согревает мягкое магическое покрывало. Стиснув зубы от боли, он слегка приподнял голову, чтобы взглянуть на свою спину. Увидеть удалось немного, но и этого хватило, чтобы его затошнило. Кожа медленно нарастала, сплетаясь над обнажёнными костями и мышцами. Вот откуда шла боль. От ощущения, как плоть натягивается и растягивается, закрывая раны, нервы горели огнём. Это напомнило ему, как в пять лет он опрокинул на грудь кипяток, пытаясь приготовить ужин. Боль была такой же неотступной, а волдыри — невероятно чувствительными к любому прикосновению или движению. Уронив голову обратно на подушку, Гарри понял, что ему остаётся лишь стиснуть зубы и терпеть. Было очевидно, что спина заживает, и это лишь часть процесса. С болью Гарри умел справляться. Она была его старой знакомой, встречавшей его каждый раз, когда он переступал порог дома Дурслей. Повернув голову в последний раз, чтобы снова посмотреть на Снейпа, Гарри приготовился ждать. Раньше у Гарри редко была возможность по-настоящему рассмотреть этого волшебника. Снейп был молод. Наверное, ровесник его матери, если судить по их совместным фотографиям. И тут он вспомнил. Он попросил Снейпа забрать его фотоальбом и палочку, но совсем забыл про фотографии под подушкой. Они даже не были спрятаны под половицей, так что Дурсли наверняка уже сожгли их, как и все остальные вещи, которые он по ошибке оставлял на виду. Ему захотелось плакать. Гарри не плакал с четырёх лет, с тех пор как Вернон на всю ночь оставил его зимой на улице. Тогда он понял, что слёзы ничего не меняют, так зачем давать им победить, показывая своё отчаяние? Крепко зажмурившись, чтобы сдержать слезы, он долго и хрипло выдохнул. — Гарри? Что случилось? Слишком больно? — спросил Снейп, и в его голосе слышалась тревога. Должно быть, он проснулся, когда Гарри затрясся, силясь сдержать отчаяние. Гарри едва заметно мотнул головой. Ему было больно, но самой страшной болью была потеря частички его матери. Гарри попытался заговорить, сказать, что всё в порядке, сказать хоть что-нибудь, но изо рта не вырвалось ни звука. Единственное, что у него получилось, — это тихий жалобный стон. Поразительно, но Снейп сполз по кровати и тоже лёг на живот. Глядя Гарри прямо в глаза, Снейп сказал: — Открой глаза, Гарри. Просто подумай о том, что хочешь сказать, и я тебя услышу. Вспомнив тот странный способ общения, который они опробовали на Тисовой Улице, Гарри так и сделал. Открыв глаза, он попытался собраться с мыслями. «Я их оставил. Я больше никогда их не увижу. Как я мог забыть о чём-то настолько важном?» — Кого ты оставил, Гарри? — спросил Снейп таким добрым и успокаивающим голосом, что Гарри не сдержался, и по его щеке медленно покатились слезы. «Н-не кого… а что. Мои фотографии. Дурсли, должно быть, уже сожгли их!» — Я принёс твой фотоальбом, помнишь, ты просил меня? «НЕТ! Не те… те, где вы с Лили! Я спрятал их под подушкой, когда дядя пришёл домой, и не успел спрятать как следует». Теперь Гарри плакал по-настоястоящему, оплакивая потерю юной улыбки своей матери. Внезапно Снейп встал и вышел из комнаты. Гарри решил, что, должно быть, расстроил его своим детским плачем. Он не мог не думать, какой же он дурак, что потерял контроль над собой, едва решив попытаться поладить со Снейпом. Теперь у этого человека появилось ещё больше причин ненавидеть Гарри, и он, вероятно, при первой же возможности расскажет всем в Слизерине, какая он плакса. И как раз в тот момент, когда Гарри потерял всякую надежду, Снейп вернулся. Он сел на кровать и положил перед лицом Гарри аккуратную стопку фотографий. Верхняя была слегка испачкана чем-то красным, но было видно, что её пытались отчистить. Это была та самая фотография, которую он отправил Снейпу с мольбой о помощи, а под ней — все те, что он оставил на Тисовой Улице. — Я заметил их, когда забирал твои остальные вещи. Не хотел оставлять то, по чему ты мог бы скучать, — сказал Снейп, снова откидываясь на изголовье. — Твои остальные обноски я оставил там; они явно отслужили своё. Пока ты спал, я заказал по совиной почте кое-что из одежды, так что ты не останешься голым. Гарри медленно протянул здоровую руку и поднёс фотографии к лицу. Он попытался сказать «спасибо», но из горла вырвался лишь бессловесный шёпот. — Пожалуйста, — тем не менее ответил Снейп, очевидно, поняв, что Гарри пытался сказать. Гарри стало немного неловко. Он устроил истерику из-за пары фотографий, которые даже не были потеряны. Почувствовав, как щёки теплеют от подступившего румянца, он снова посмотрел на Снейпа. — Как ты себя чувствуешь? Тебе что-нибудь нужно? — спросил Снейп, снова наклоняясь, чтобы встретиться с Гарри взглядом. «Я устал», — передал он мысленно, и это была правда. Гарри очень, очень устал. Казалось, он потратил всю свою энергию на этот маленький срыв. Снейп критически осмотрел его, словно заглядывая в самые глубины его мыслей, но Гарри не мог сказать наверняка. — Как твоя спина? Упоминание спины вернуло Гарри к жгучему ощущению, которое он пытался игнорировать. Какое бы заклинание Снейп ни использовал для общения с Гарри, он чувствовал, что тот находится в его сознании, словно сторонний наблюдатель в углу комнаты. Поэтому, когда Гарри снова подумал об ожоге, который получил в пять лет, он понял, что Снейп тоже это видит, но не знал, как это остановить. Воспоминание прокрутилось в его голове. Вода выплёскивается, тяжёлая кастрюля оказывается не под силу его ручонкам. Визгливый крик Петуньи, орущей на него за расточительство. Она ударила его по голове сковородкой и, схватив за рубашку, швырнула в чулан. Гарри сидел в чулане, тяжело дыша и мечтая о чём-нибудь холодном, чтобы приложить к ожогам. Он видел, как вздуваются волдыри, а когда попросил у Петуньи воды, она его проигнорировала. Он провёл в чулане три дня, стараясь не двигаться. В конце концов его магия включилась, помогла унять боль и залечить ожог, но остались толстые шрамы. Гарри видел, что лицо Снейпа оставалось непроницаемым; лишь стиснутая челюсть выдавала напряжение. — Спи, Гарри. Проснёшься — и тебе станет лучше. Было странно слышать, как Снейп называет его по имени после стольких лет, когда он только и делал, что выплёвывал его фамилию, словно яд. Но Гарри это не расстроило. Летом его имя почти никто не произносил, и было приятно услышать его снова. Он ведь и сам не знал своего имени до пяти лет. Его всегда звали «мальчишка» или «урод», пока Петуньи не пришлось назвать его имя, чтобы отправить в школу. Он был так счастлив, когда впервые услышал его; у него было имя, как и у всех остальных. Наконец, Гарри перестал смотреть в глаза Снейпа и позволил сну забрать себя. Он мог бы поклясться, что прямо перед тем, как потерять сознание, услышал, как его профессор Зельеварения сказал: «Спи спокойно, Гарри». ~~~ Когда Гарри закрыл глаза, Северус понял, что не в силах сдвинуться с места и выпустить мальчика из виду. Воспоминания, которые он увидел, отозвались в груди болью, какой он не чувствовал со смерти Лили. И хотя Гарри дал понять, что физическая боль его не тревожит, Северус ощущал в его сознании ту агонию, что испытывал ребёнок. Жгучее ощущение того, как его нервы срастаются с новой тканью, и стало спусковым крючком для воспоминания — верный признак невыносимой боли. Когда Северус наконец опустил щиты Окклюменции, которые с трудом удерживал с тех пор, как мальчик очнулся, нахлынувший поток эмоций оказался парализующим. Северус тяжело дышал, хватая ртом воздух. Он тихо пытался унять дыхание, чтобы не разбудить Гарри. Северус знал: он подвёл Лили во всём, что имело значение. Он подвёл её, когда подростком обозвал тем грязным словом; затем снова, когда пересказал Тёмному Лорду пророчество; и теперь, когда не сумел защитить её ребёнка. Он клялся оберегать Гарри, а всё это время мальчик страдал в жестоких руках Туни и её мужа. Детство самого Северуса тоже было несладким — отец был скор на расправу, особенно после пары стаканов. Но он никогда не заходил так далеко. Синяки под глазами и иссиня-чёрный от побоев живот самого Северуса казались смехотворными по сравнению с насилием, которое вытерпел этот ребёнок, а ведь он знал лишь о двух случаях. Глядя на мальчика, он видел множество давно заживших шрамов и ожогов. Стало ясно, что увиденное им воспоминание было для Гарри нормой. Когда Северус услышал мысли мальчика о том, что тот до пяти лет не знал собственного имени, его давно, казалось, омертвевшее сердце сжалось от боли. Каково это — быть никем, рабом, которого швыряют в чулан и которому даже не говорят, как его зовут? Северус был удивлён, что мальчик не стал Обскуром. То, как Гарри умудрился при всём этом вырасти заботливым и добрым к другим, было, мягко говоря, поразительно. Сам Северус обратился ко тьме и примкнул к худшему из злодеев, потому что считал себя вправе и жаждал признания. Гарри же, напротив, сражался, чтобы уберечь Философский Камень, и спас девчонку Уизли, одержимую Волдемортом. Пусть его поступки порой и были безрассудны, он, без сомнения, был храбр и готов поступать правильно. Сделав глубокий вдох, Северус понял. Понял, что должен действовать лучше. Он сам заберёт мальчика, а если понадобится — сбежит. Он убережёт его от бесконечных опасностей, которые, казалось, липли к нему, как к магниту. Северус знал, что ему никогда не искупить своих ошибок, и ребёнок, скорее всего, никогда не сможет по-настоящему ему доверять после того, как ужасно он с ним обращался. Но он мог сделать так, чтобы с этого момента Гарри больше никогда не был один. Северус не остановится ни перед чем, чтобы мальчик рос в заботе — в той мере, на какую был способен кто-то вроде него. Пусть Северус и был холодным человеком, но он умел бороться за других. Большую часть жизни он путался под ногами у двух могущественных волшебников и превратился в яростного человека, готового пойти на всё, чтобы сделать то, что должно. И в данном случае этим долгом было уберечь мальчика. Сделать это так, чтобы в дело не вмешались другие, те, у кого были самые дурные намерения, будет, мягко говоря, непросто. Но что бы ни говорили о Северусе, он никогда не пасовал перед трудностями.