Мир где ты улюбаешься

Хаясэ поняла: пути назад нет. Она зашла слишком далеко. Обратно в роль «злобной мучительницы» после того, как он видел её такой, уже не вернуться. Да и, честно говоря, не хотелось. «Ладно, — решила она про себя, украдкой разглядывая его растерянное, но больше не испуганное лицо. — Раз уж я для него теперь "другая Хаясэ", надо вести себя соответственно. Докажу, что я не та, кто его мучила. Сочиню такую историю, что он сам поверит». Она помогла ему подняться. Наото всё ещё был слаб, его слегка пошатывало, и он инстинктивно схватился за её плечо. — Осторожно, Наото-кун. Давай я провожу тебя до дома. Ты едва на ногах стоишь, — её голос звучал так искренне, так заботливо, что у него внутри что-то предательски таяло. — Н-не надо, я сам... — начал было он, но Хаясэ уже перекинула его сумку через своё плечо и взяла его под руку. По дороге она начала плести свою паутину. Легко, непринуждённо, словно пересказывая старые добрые воспоминания. — Знаешь, Наото-кун, я так рада, что ты наконец-то нарисовал меня. Помнишь, как в прошлом месяце ты обещал, что сделаешь портрет а теперь ты сделал . Наото слушал, и его брови медленно ползли вверх. Ничего такого не было. Он отчётливо помнил прошлый месяц никаких разговоров . Она говорила о событиях, которые никогда не происходили, с такой тёплой, ностальгической интонацией, что его мозг буквально скрипел от противоречия. «Что происходит? »— лихорадочно думал он, пока они медленно шли по вечерней улице, а Хаясэ продолжала щебетать. — У меня есть три варианта. Первая : это всё нереально. Я в коме. Ударился головой и лежу сейчас в больнице, а этот дивный сон — просто игра моего умирающего мозга. Второй вариант, самый разумный: она притворяется. Это очередная изощрённая игра, просто более тонкая, чем обычно. Завтра она посмотрит на меня своим обычным взглядом и скажет: семпай! Ты что, правда поверил, что я могу быть такой?" И все её друзья будут смеяться надо мной». Он покосился на неё. Хаясэ поймала его взгляд и улыбнулась — мягко, без намёка на насмешку, одними уголками губ. Его сердце пропустило удар. «И третий вариант, — продолжил он внутренний монолог, — самый нереалистичный, самый безумный. Я каким-то образом попал в другой мир. Параллельный мир, где Нагаторо... нет, где Хаясэ — добрая. Мир, где она никогда меня не мучила. Это звучит как сюжет плохого исекая. Но...» Она тем временем перешла к совсем уж абсурдным историям: — А помнишь, как на фестивале ты угощал меня тайяки, и мы просидели на крыше до самого вечера, обсуждая твои рисунки? Ты ещё так смешно нервничал, что уронил рыбку себе на штаны, и я полчаса пыталась оттереть пятно. А потом пошёл дождь, и мы бежали под одним зонтом... «Но если это притворство, то она явно переигрывает, — размышлял Наото. — Это уже не просто розыгрыш. Это слишком сложно. Слишком много деталей. Зачем ей это? Чтобы потом уничтожить меня окончательно? Слишком жестоко даже для неё. Да и не стала бы она...» Он осёкся в мыслях, потому что они подошли к его дому. Наото хотел просто попрощаться и завалиться спать, надеясь, что утром всё встанет на свои места. Но Хаясэ и не думала уходить. — Ну-ка, дай помогу, — сказала она тоном, не терпящим возражений, и, прежде чем он успел запротестовать, опустилась перед ним на колени прямо в прихожей. Наото замер. Сердце, которое только-только успокоилось, снова пустилось в галоп. Перед ним, на коленях, сидела самая красивая девушка школы. Та, от одного взгляда которой замирали старшеклассники. Та, которая могла бы повелевать кем угодно. Она сидела на полу его скромной прихожей и нежно, осторожно стягивала с него уличные туфли. Её тонкие пальцы касались его щиколоток, и от каждого прикосновения по его телу пробегали электрические разряды. — Хая... Хаясэ, не надо, я сам! — вспыхнул он до корней волос, пытаясь отстраниться. — Сиди спокойно, Наото-кун, — её голос прозвучал мягко, но твёрдо. — Ты едва на ногах держался. Дай я позабочусь о тебе. Что в этом такого? Ты же всегда заботишься обо мне. Помнишь, как рисовал меня до поздней ночи, забывая поесть? Это меньшее, что я могу сделать. Она аккуратно поставила туфли в сторонку и, всё ещё стоя на коленях, взялась за шнурки его домашних тапочек, чтобы надеть их на него. Её движения были плавными, почти невесомыми. Большие пальцы словно случайно прошлись по своду его стопы, и Наото едва не взвыл от смущения и странного, незнакомого удовольствия. Это было почти как массаж. «Всё, — пронеслось у него в голове. — Это точка невозврата. Никакая актриса не смогла бы так играть. Не стала бы она, гордая Нагаторо, стоять на коленях перед таким, как я. Ни за какие деньги. Ни за миллион йен. Ни за что. Это... это просто не она». Он сильно ущипнул себя за запястье. Кожа покраснела, отозвалась болью. «Не кома. Слишком реально. Слишком детально. Я чувствую каждое прикосновение, запах её волос, тепло её дыхания». Она поднялась с колен, отряхнула юбку и, всё ещё улыбаясь, прошла на кухню. Наото, словно в трансе, последовал за ней. Хаясэ по-хозяйски включила чайник, нашла его любимую кружку с котиком, насыпала заварку. Всё это так, будто делала сотню раз. А потом случилось то, что окончательно сломало в нём рациональное мышление. Она вытащила из своей сумки какой-то прибор. Это был... цифровой термометр. Но не обычный. С тонким металлическим щупом — такие повара используют, чтобы измерять температуру блюд. Хаясэ с невозмутимым видом опустила щуп в его кружку с только что заваренным чаем. Наото смотрел на это и чувствовал, как рушатся последние бастионы здравого смысла. «Термометр. Со щупом. Она проверяет температуру чая. Термометром со щупом». Он вспомнил все её прежние издёвки. Она могла дразнить его, могла унижать, могла притворяться. Но такого — такого она бы не придумала. Это было слишком абсурдно. Слишком специфично. Это не было похоже на злую шутку. Это было похоже на... привычку. Настоящую, устоявшуюся привычку заботливого человека. «Всё. Третья версия. Самая нереалистичная. Я попал в другой мир. Мир, где она добрая, милая и заботливая. Просто судьба решила сжалиться надо мной». На его лице медленно, словно рассвет, расплылась улыбка принятия. Он перестал сопротивляться. Он поверил. — Хаясэ, — тихо позвал он. — Что это за прибор? Она подняла на него глаза, и в них на долю секунды мелькнуло торжество, тут же скрытое за маской наигранного удивления: — Это? Термометр со щупом. Для проверки температуры еды и напитков. Наото-кун, ты что, не помнишь? У тебя что, амнезия после падения? Я всегда проверяю тебе чай. Ты же вечно обжигаешь язык, торопыга! Она говорила так легко, так естественно, словно делала это тысячу раз. «Отличная импровизация», — похвалила она себя мысленно. — Мой отец работает поваром, — продолжила Хаясэ, и это было чистой правдой. — Он меня научил, что напитки должны быть идеальной температуры. Я и тебя приучила. Неужели совсем не помнишь? Наото медленно покачал головой, всё ещё глядя на термометр как на нечто инопланетное. «Она даже выглядит по-другому», — вдруг заметил он, хотя внешне не изменилось ничего: тот же загар, те же длинные волосы, та же спортивная фигура. Но уголки губ — они были приподняты иначе. Глаза — они смотрели мягче. Даже то, как она стояла, держа дурацкий термометр, — всё кричало о том, что это другой человек. Хаясэ тем временем вытащила щуп, удовлетворённо кивнула и протянула ему кружку. — Идеально. Пей, Наото-кун. И снова это обращение по имени. Каждый раз, когда она его произносила, у него внутри разливалось тепло, сравнимое разве что с этим чаем. Реальные мысли Нагаторо были при этом совсем не такими невинными, как она показывала. «Господи, — думала она, осторожно косясь на его расслабленное, улыбающееся лицо, пока он пил чай. — Он и правда поверил. Я вижу это по его глазам. Он смотрит на меня так, как никогда раньше. Без страха. Без напряжения. С благодарностью и... чем-то ещё». Она заварила чай и себе, уселась напротив. «Я не планировала этого. Всё началось как нелепая попытка избежать неловкости. Но теперь... теперь мне это нравится. Я могу быть собой. Нет, не так. Я могу быть той, кем мне всегда хотелось быть рядом с ним. Без необходимости постоянно нападать первой, чтобы он не заметил, как сильно мне на самом деле не всё равно». Она прокручивала в голове свои же действия: как она убирала щуп обратно в сумку, как он смотрел на неё с этим новым, тёплым доверием. «Почему я не могу просто сказать ему правду? Сказать, что это всё игра? Но тогда он снова замкнётся. Он возненавидит меня за этот обман. А так... так у нас есть шанс. Шанс начать с чистого листа. Да, он думает, что я из другого мира, и это, наверное, ужасно глупо. Но посмотри на него. Он счастлив. Я делаю его счастливым». Хаясэ решила, что признается потом. Когда-нибудь. Когда они оба будут к этому готовы. Когда он поймёт, что настоящая Нагаторо и эта «добрая Хаясэ» — один человек, просто он увидел ту сторону, которую она всегда прятала. А пока... — Наото-кун, может, хочешь посмотреть кино? — спросила она. — Я могу остаться ещё ненадолго. Если ты не против. Просто... я волнуюсь за тебя после этого обморока. И... мне нравится проводить с тобой время. Ты же мой друг. Он на секунду замер. Потом кивнул, всё ещё слегка ошеломлённый, но уже не краснеющий до ушей. — Да... да, Хаясэ. Я... я был бы очень рад. Она просияла. И это была самая искренняя улыбка за весь вечер. Когда она доставала из его скромной коллекции дисков какую-то старую романтическую комедию, Наото сидел на футоне, обхватив кружку обеими руками, и чувствовал, как невидимые трещины в его душе начинают потихоньку затягиваться. «Я не знаю, как это работает. Не знаю, за какие заслуги мне это досталось. Но этот мир — этот прекрасный, безумный, нелогичный мир, где Хаясэ добрая, — я не хочу его покидать. Никогда». Он сделал глоток чая. Температура и правда была идеальной.