Мир где ты улюбаешься

Вечер опустился на город мягким покрывалом. После чая Хаясэ настояла на том, чтобы вывести Наото из дома — «тебе нужен свежий воздух, а не четыре стены». Он не сопротивлялся. Сопротивляться этой новой, заботливой версии Нагаторо было решительно невозможно. Они зашли в небольшое уютное кафе на центральной улице — то самое, куда Наото иногда забегал после школы, чтобы в одиночестве порисовать за чашкой какао. Сейчас он сидел напротив Хаясэ, которая с сосредоточенным видом изучала меню десертов, и чувствовал, как внутри него борются два чувства: безграничная благодарность судьбе за этот вечер и липкий, подлый страх. Страх, что всё это исчезнет. — Я возьму чизкейк с малиной, а тебе... — Хаясэ подняла глаза и осеклась. Наото смотрел на неё с таким напряжением, будто ожидал удара. — Наото-кун? Что случилось? Она улыбнулась — мягко, ободряюще. Но что-то в изгибе её губ, в прищуре глаз, в том, как свет упал на её лицо, — что-то на долю секунды напомнило Наото ту самую ухмылку. Хищную. Опасную. Ухмылку Нагаторо, которая обычно предшествовала словам «Семпа-ай, а что это у тебя лицо такое красное?». Он вздрогнул и непроизвольно отшатнулся, вжавшись спиной в спинку стула. Чашка с водой в его руке предательски задрожала. — Н-нет... ничего... — выдавил он, но голос его прозвучал жалко и неубедительно. Хаясэ мгновенно стерла улыбку. Она поняла. Слишком хорошо поняла. В её груди что-то болезненно сжалось, но она не подала виду. Вместо этого она медленно, очень медленно положила свои ладони на стол — открытые, беззащитные — и тихо сказала: — Прости. Я не хотела тебя напугать. Посмотри на меня, Наото-кун. Это я, Хаясэ. Твоя Хаясэ. Здесь безопасно. Честно. Он посмотрел. В её глазах не было ни тени насмешки. Только тревога и нежность. — Извини, — прошептал он, чувствуя себя глупо. — Просто... твоя улыбка. На секунду она была как у... неё. Хаясэ кивнула, понимая, о ком речь. Наото долго молчал. Официантка принесла чизкейк и два какао с маршмэллоу. Пар от горячих чашек поднимался вверх, растворяясь в тусклом свете ламп. Наконец он заговорил. — Я думаю... нет, я уверен... что попал в другой мир. В параллельный. В этом мире есть в моём мире есть Твой двойник. Хаясэ аккуратно помешала ложечкой какао, стараясь, чтобы её голос звучал ровно: — Я уже догадалась. Честно говоря, я подозревала это с того момента, как ты потерял сознание в художественной комнате. Наото поднял на неё удивленный взгляд. — Подозревала? Но как?.. — В этом мире мы знаем, что такое возможно, — она говорила медленно, тщательно подбирая слова. Она словно шла по минному полю, где каждая неправильная фраза могла разрушить хрупкую реальность, которую она строила. — Перемещения между реальностями случаются. Крайне редко, но случаются. И я сразу заметила, что ты... другой. Ты смотрел на меня так, будто ожидал, что я тебя ударю. А я бы никогда. Никогда в жизни. Она произнесла это с такой убежденностью, что у Наото перехватило дыхание. — Расскажи мне про неё, — повторила Хаясэ, сжимая чашку в ладонях. — Про ту Нагаторо. Из твоего мира. Какая она? Что она делала? Наото опустил глаза. Он смотрел на свою кружку, на то, как крошечные пузырьки воздуха поднимаются со дна к поверхности, и чувствовал, как внутри закипает что-то темное. Он не хотел этого говорить. Та Нагаторо... ещё несколько часов назад он готов был признаться ей в любви. Он любил её — несмотря ни на что. Любил даже тогда, когда она унижала его, потому что верил, что за маской жестокости прячется что-то иное. Искра. Надежда. Но сейчас, сидя напротив Хаясэ — тёплой, заботливой, нежной Хаясэ, — он вдруг осознал чудовищный контраст. И прорвало. — Она... она чудовище, — сказал он, и голос его дрогнул. — Она демон. Она два месяца превращала мою жизнь в ад. Хаясэ замерла. Её пальцы, сжимавшие чашку, побелели. — Два месяца , — тихо повторила она. — Каждый день. Сначала я думал — это просто игра. Что она так общается. Но это не игра, Хаясэ. Это систематическое уничтожение. . Она называла меня бездарностью. Криворуким. Извращенцем . У него задрожали губы. Он пытался сдержаться, но голос предательски сорвался. — А сегодня... — он замолчал, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Сегодня я нарисовал её портрет. Лучший портрет в моей жизни. Я не спал ночь. Я старался. Я хотел... не знаю, чего я хотел. Может, чтобы она хоть раз сказала, что я не совсем безнадёжен. А она заставила меня произнести вслух: «Я плохо рисую». Она заставила меня поверить в это. Хаясэ сидела, не шевелясь. Её лицо застыло. Только ресницы мелко-мелко дрожали. Внутри неё рушились целые миры. «Он так ко мне относился. Он думал обо мне так . Два месяца . Я думала, это милая игра. Я думала, ему нравится. Я думала, он понимает, что я просто не умею иначе. А он плачет сейчас. Из-за меня. Черт, черт, черт...» Я был таким жалким. Настолько жалким, что вселенная, видимо, сжалилась надо мной и выдернула меня оттуда. Прямо посреди ссоры — бах! — и я здесь. Где ты добрая. Где ты проверяешь температуру чая и сидишь передо мной на коленях. Это рай, Хаясэ. А там был ад. А она... она была демоном. Хаясэ чувствовала, как к собственным глазам подступают слезы. Не из жалости к себе. Из жалости к нему. И из жгучего, невыносимого стыда. Она хотела прямо сейчас всё рассказать. Упасть перед ним на колени, разреветься, попросить прощения. Сказать: «Это была я! Это всё я! Я идиотка, я дура, я не знала, что тебе так больно!» Но она не могла. Если она признается сейчас, он возненавидит её навсегда. Он почувствует себя преданным, обманутым, растоптанным второй раз за день. Это его просто убьет. «Правду пока нельзя. Я должна искупить это. Я должна стать для него тем человеком, которого он заслуживает. Пусть даже под чужим именем. Пусть даже в роли «другой Нагаторо».» Она встала со своего стула, обошла стол и села рядом с ним. Взяла его дрожащую, мокрую от слез ладонь в свои руки. — Послушай меня, Наото-кун, — тихо сказала она. — То, что она делала... называть тебя бездарностью... это ужасно. Это непростительно. Мне так жаль, что кто-то с моим лицом, с моим голосом причинял тебе боль. Я хочу максимально на неё быть не похожей. Обещаю тебе это. Я никогда не назову тебя бездарностью. Я никогда не буду над тобой смеяться. Ты слышишь? Наото поднял на неё красные, опухшие глаза. — Я не хочу туда возвращаться, — прошептал он. — Здесь рай. Там ад. Там — демон. А ты... Он запнулся. Слова застряли где-то между сердцем и языком. Хаясэ ждала, затаив дыхание. Она видела, как он смотрит на неё — с надеждой, с благоговением, с чем-то, очень похожим на любовь. И когда он наконец выдохнул: «...ангел» — её собственное сердце пропустило удар. — Иди сюда, — прошептала она и, подавшись вперед, поцеловала его в макушку. Легко, почти невесомо. Но достаточно, чтобы он почувствовал. А потом она сделала то, чего не планировала. Она осторожно потянула его за плечи и уложила его голову себе на колени. Прямо там, в кафе, при немногочисленных посетителях. Её юбка чуть задралась, и Наото, даже в своем полуразбитом состоянии, не мог не заметить кружевной край её белья. Он дернулся, пытаясь отстраниться. Щеки моментально залились краской. — Х-Хаясэ! Что ты... Т-там... я вижу... Это неудобно!.. — Тсс, — она мягко, но настойчиво удержала его голову, поглаживая по волосам. Её собственное сердце колотилось где-то в горле от смущения, но голос звучал спокойно и ровно. — Всё нормально. В этом мире ты всегда так лежал на моих коленях, когда тебе было плохо. Это наша традиция. Ты что, не помнишь? — Я... мы... всегда? — его голос звучал приглушенно и недоверчиво. — Всегда, — подтвердила она. — С тех пор, как мы были детьми. Когда ты плакал из-за плохих оценок. Когда у тебя болела голова после школы. Когда твой первый рисунок не приняли на конкурс. Ты приходил ко мне, клал голову на колени, и я гладила тебя по голове, пока ты не успокаивался. Она рассказывала это, и картины сами собой рождались в её воображении. Красивая, несуществующая история их несуществующей нежной дружбы. И, рассказывая, она вдруг отчаянно захотела, чтобы всё это было правдой. Наото слушал, прикрыв глаза. Его дыхание постепенно выравнивалось. Тепло её коленей, мягкие прикосновения пальцев к его волосам, тихий, убаюкивающий голос — всё это окутывало его, как кокон. Он больше не пытался отстраниться. Он просто лежал и позволял этому происходить. — Расскажи ещё, — тихо попросил он. — Что-нибудь ещё. Чтобы я знал, что это правда. Что я действительно в другом мире. Докажи мне. Хаясэ улыбнулась. И начала говорить. — Хорошо. Помнишь твой восьмой день рождения? Мы устроили большой праздник на заднем дворе твоего дома. Я подарила тебе коробку цветных карандашей. Настоящих, профессиональных. — Правда — прошептал он, не открывая глаз. Восьмой день рождения? Настоящий Наото Хатиодзи в восемь лет получил на день рождения носки и одиноко съел торт перед телевизором, потому что друзей у него не было. Но эта выдуманная версия нравилась ему гораздо больше. — Да , — она погладила его по щеке. — А ещё помнишь нашу первую ссору? В средней школе. Ты обиделся на меня, потому что я случайно пролила сок на твой альбом. Ты дулся целую неделю, а потом нарисовал открытку с котиком и написал: «Хаясэ, давай мириться». Я до сих пор храню её в коробке с важными вещами. Наото открыл глаза и посмотрел на неё снизу вверх. Свет лампы обрамлял её лицо мягким ореолом. И она действительно улыбалась — но не той хищной улыбкой, которой он так боялся. Она улыбалась тепло, чуть грустно, как человек, который вспоминает что-то очень дорогое. — А мой первый художественный конкурс? — спросил он. — Тот, что я проиграл? — Ты не проиграл, — Хаясэ нахмурилась. — Ты занял второе место. Судьи просто были слепыми идиотами. Твоя работа была лучшей. Я лично кричала им об этом с трибуны, пока меня не вывела охрана. — Ты... кричала? В мою защиту? — А ты думал! Я чуть не подралась с одним из членов жюри. Отец потом неделю со мной не разговаривал. Сказал, что я позорю семью. Но мне было всё равно. Никто не смеет недооценивать моего Наото-куна. Наото не выдержал и тихо рассмеялся. Смех получился сдавленным, влажным — он всё ещё всхлипывал от недавних слез. Но это был настоящий смех. Облегчение. — Ты невероятная, — сказал он. — Ты просто... невероятная. Если бы кто-то сказал мне ещё вчера, что Нагаторо будет лежать на коленях у меня и вспоминать, как она кричала на судей ради меня... я бы решил, что этот человек сумасшедший. — Не Нагаторо, — мягко поправила она. — Хаясэ. Я — Хаясэ. Просто запомни это, хорошо? — Хаясэ, — послушно повторил он, и это имя прозвучало как молитва. Они просидели так ещё час. Она рассказывала ему их вымышленное прошлое — историю за историей, момент за моментом. О том, как они вместе запускали фейерверки на летнем фестивале и чуть не спалили чей-то сарай. О том, как они вместе собирали модель корабля для урока труда и поссорились из-за того, куда клеить парус. О том, как он впервые нарисовал её портрет — не тот, сегодняшний, а самый первый, ещё в средней школе, когда она позировала ему в школьной форме на крыше. И с каждым новым вымыслом Наото всё больше успокаивался. Его вера в «другой мир» крепла с каждой минутой. Он был нужен. Он был ценен. Он был любим пусть и в качестве друга, но любим. И это было всё, чего он когда-либо хотел. Когда они наконец вышли из кафе, ночное небо было усеяно звёздами. Наото проводил Хаясэ до перекрестка — она настояла, что дальше пойдет сама. На прощание она сжала его руку. — Завтра увидимся в школе? — спросила она, хотя в её новой версии реальности это был глупый вопрос. Но она хотела убедиться. — Да, — кивнул он. — Увидимся. И когда он шёл домой по пустынным улицам, в его голове не осталось сомнений. Вселенная сжалилась над ним. Судьба дала ему второй шанс. Он был в другом мире, где Нагаторо была Хаясэ. Доброй, заботливой, нежной Хаясэ. А настоящая Хаясэ, стоя на перекрестке и глядя ему вслед, чувствовала, как внутри неё что-то ломается и одновременно рождается заново. Она не знала, как долго сможет поддерживать эту ложь. Но она знала одно: она больше никогда не будет той Нагаторо, о которой он рассказал. Никогда. Она станет Хаясэ. По-настоящему. Чего бы ей это ни стоило.