«Игра на два фронта»

Декабрьская стужа окончательно сковала Сеул, превратив улицы в монохромные полотна из серого асфальта, грязного снега и ледяного ветра, сбивающего с ног на открытых перекрёстках. Экзаменационная сессия приближалась с неотвратимостью лавины, заставляя коридоры университета гудеть от нервного напряжения. Студенты засыпали прямо на коленях друг у друга в холлах, обложившись распечатками, а запах кофе в кампусе, казалось, въелся даже в бетонные стены. Для Ким Сокджина этот месяц стал испытанием на прочность. Будучи выпускником, он разрывался между подготовкой к финальным тестам, написанием преддипломной работы и бесконечными часами на кафедре. Но, вопреки дикой усталости, его лицо светилось. Стоило Чонгуку просто прислать короткое «Удачи на зачёте, хён», как у Джина открывалось второе дыхание. Он любил. Любил так, как умеют только люди с огромным, открытым сердцем — без остатка, без страховки, отдавая себя до последнего ментального и физического ресурса. Чонгук же искусно лавировал в созданной им самим паутине. Их «отношения» длились уже больше месяца, и младший научился безупречно дозировать своё внимание. Он знал, когда нужно прийти и молча положить голову Джину на плечо, симулируя уязвимость, а когда можно сослаться на тяжёлые тренировки и не отвечать на звонки часами, заставляя старшего мягко изводиться от беспокойства. Самым сладким для Чонгука было то, как на это реагировал Чимин. Чимин изменился. Его весёлый, порхающий характер стал более дёрганым. На общих посиделках он больше не смеялся так беззаботно, его взгляд то и дело соскальзывал на Чонгука, в котором больше не было прежней собачьей преданности. Чонгук теперь демонстративно ухаживал за Джином, забирал его тяжёлую сумку, делился шарфом. Чимин замыкался в себе, начинал язвительно подкалывать Тэхёна или демонстративно флиртовать с другими, но Чонгук видел — за этой маской скрывалось уязвлённое эго. Чимин привык, что Чонгук принадлежит ему. Теперь, когда игрушку забрали, Чимин подсознательно хотел её вернуть. И Чонгук ждал. Он терпеливо выстраивал эту многоходовку, используя Ким Сокджина как самый надёжный, самый мягкий щит. Пятница выдалась особенно суровой. Метель разыгралась к вечеру, практически парализовав движение в районе Каннам. Автобусы стояли в глухих пробках, а цены на такси взлетели до небес. Джин стоял у окна своей небольшой арендованной квартиры на окраине студенческого городка. Это было его личное пространство — уютная «однушка» с деревянной мебелью, кучей книг, мягким ковром и вечным запахом домашней еды. Он только что закончил готовить согревающий суп с говядиной, надеясь, что Чонгук сможет приехать, хотя надежда была слабой: погода шептала остаться в общежитии. Вдруг в тишине квартиры раздался глухой стук в дверь. Не звонок, а именно нерешительный стук. Джин удивлённо нахмурился, быстро подошёл к прихожей и повернул замок. На пороге стоял Чонгук. Вид у него был потрёпанный: капюшон худи полностью засыпан снегом, ресницы и брови побелели от инея, а щёки и нос горели пунцовым цветом от мороза. Он стоял, обхватив себя руками, и мелко дрожал. — Боже мой, Чонгук-а! — Джин всплеснул руками, мгновенно затягивая младшего внутрь квартиры и закрывая дверь от ворвавшегося сквозняка. — Ты как здесь оказался? Погода же кошмарная! Почему не предупредил? — Телефон... выключился на морозе, — Чонгук попытался улыбнуться, но его губы посинели и едва слушались. — Транспорт не ходит. Я... я шёл пешком от кампуса, хён. Около сорока минут. В общежитии отопление отключили из-за аварии, там ледник. И я подумал... можно мне к тебе? На самом деле отопление в общежитии работало исправно. Но час назад Чонгук стал свидетелем того, как Чимин ушёл ужинать с каким-то старшекурсником из танцевального комитета. Чимин сделал это нарочно, бросив на Чонгука долгий, вызывающий взгляд перед уходом. Чонгука захлестнула такая волна ярости и удушающей ревности, что он не мог оставаться в комнате. Ему нужно было срочно заглушить эту боль. Сбежать туда, где его будут боготворить, где он снова почувствует себя главным, нужным и сильным. И он пошёл к Джину. Пешком, сквозь метель, подпитывая свою решимость злостью на Чимина. Но Джин, разумеется, ничего этого не знал. Для него поступок Чонгука выглядел как высшее проявление доверия и желания быть рядом. Сердце Джина обливалось кровью при виде замерзающего парня. — Так, живо снимай куртку и обувь, — скомандовал Джин, его голос звенел от панической заботы. Он помог Чонгуку расстегнуть намокшую джинсовку, стянул с него мокрые кроссовки. — Быстро в ванную. Включи горячую воду, согрейся. Я сейчас принесу тебе сухую одежду. Чонгук послушно кивнул и прошёл в ванную. Через несколько минут Джин постучал и приоткрыл дверь, оставляя на полке свой самый мягкий, большой флисовый свитер шоколадного цвета и свободные спортивные штаны. Когда Чонгук вышел, укутанный в тёплую одежду Джина, на кухне его уже ждал накрытый стол. Пар от горячего супа поднимался к потолку, наполняя комнату ароматом специй и уюта. Джин суетился у плиты, наливая в кружку чай с имбирём и лимоном. — Садись, ешь. Тебе нужно прогреться изнутри, иначе завтра сляжешь с лихорадкой, — Джин подтолкнул к нему тарелку. Чонгук сел. Одежда Джина была ему немного велика в талии, но плотно облегала широкие плечи. Главное — она насквозь пахла Джином. Этим успокаивающим, чистым запахом дорогого мыла, кондиционера для белья и домашнего тепла. Чонгук взял ложку и начал есть. Суп действительно был потрясающим. Джин готовил так, словно вкладывал в каждое блюдо душу. Старший сел напротив, подперев подбородок ладонями, и просто смотрел на Чонгука. В его глазах было столько нежности, столько чистой, незамутнённой любви, что Чонгуку на мгновение стало душно. Этот взгляд... он был слишком правильным. Слишком святым. Чонгук чувствовал себя грязным под этим сиянием, но одновременно с этим в нём просыпался эгоистичный азарт. «Он весь мой. По щелчку пальцев». — Спасибо, хён. Очень вкусно, — Чонгук отставил пустую тарелку и взял в руки горячую кружку с чаем, грея ладони. — Ты лучший. Я не знаю, что бы делал без тебя. — Ну, замёрз бы в своём общежитии, — пошутил Джин, хотя его глаза оставались серьёзными. Он протянул руку через стол, мягко накрывая пальцы Чонгука. — Больше никогда не ходи в такую метель пешком, хорошо? Я так испугался, когда увидел тебя на пороге. — Я просто очень хотел к тебе, — тихо соврал Чонгук, глядя прямо в глаза Джину. Его голос стал глубже, бархатистее. Они перешли в комнату. Квартира Джина была совмещена с небольшой гостиной зоной, где стоял мягкий диван и невысокий журнальный столик. Джин включил небольшой торшер в углу, погрузив комнату в мягкий, интимный полумрак. За окном выла буря, швыряя пригоршни снега в стекло, но здесь, внутри, казалось, существовал отдельный, изолированный от всего мира кокон. Они сели на диван. Джин накинул на ноги Чонгука тёплый плед. — Хён, включи какую-нибудь музыку, — попросил Чонгук, откидываясь на спинку дивана и прикрывая глаза. Джин дотянулся до телефона, и через мгновение из небольшой колонки полился тихий, тягучий инди-поп. Джин вернулся на место, собираясь что-то сказать, но Чонгук резко, без предупреждения, сдвинулся ближе. Он лёг головой на колени Джина, устраиваясь поудобнее, и устремил взгляд снизу вверх на лицо старшего. Джин замер. Его сердце заколотилось в грудную клетку, как пойманная птица. Он несмело, почти благоговейно опустил ладонь на тёмные, мягкие волосы Чонгука, мягко перебирая пряди пальцами. — Чонгук-а... — шёпотом позвал он. — Хён, ты ведь правда любишь меня? — вдруг спросил Чонгук. В его голосе послышалась странная, надрывная нотка. В этот момент он думал о Чимине, который сейчас, возможно, сидел в каком-нибудь дорогом ресторане и улыбался другому. Внутри Чонгука выжженная пустыня требовала заполнения. Ему нужно было подтверждение, что он ценен. Ему нужно было забрать у Джина всё его тепло, чтобы согреть собственную эгоистичную стужу. — Больше всего на свете, — без колебаний ответил Джин. Его голос дрожал от искренности. — Я никогда никого так не любил, Чонгук-а. Ты для меня... всё. Чонгук резко поднялся, сбрасывая плед. Он сел на колени прямо перед Джином, лицом к лицу. Между ними оставались считанные сантиметры. Джин видел, как потемнели, расширились зрачки младшего, превращая его глаза в два глубоких, затягивающих омута. — Тогда докажи мне это, — прошептал Чонгук. И прежде чем Джин успел осмыслить фразу, Чонгук подался вперёд, сминая его губы в поцелуе. Это не было похоже на их прежние, робкие и аккуратные поцелуи на прощание. Этот поцелуй был требовательным, голодным, почти отчаянным. Чонгук впился в его губы с какой-то яростной силой, заставляя Джина тихо ахнуть от неожиданности. Младший воспользовался этим, проникая языком глубже, подчиняя себе, задавая рваный, горячий темп. Его сильные ладони легли на шею Джина, пальцы зарылись в волосы на затылке, удерживая, не позволяя отстраниться. Джин на секунду растерялся от такого напора, но любовь, горевшая внутри него, мгновенно отозвалась на этот призыв. Он ответил со всей страстью, на которую был способен. Его руки взлетели вверх, обхватывая широкие плечи Чонгука, вцепившись во флисовую ткань собственного свитера. Внутри Джина всё пело и плавилось. Ему казалось, что этот порыв Чонгука — это проявление такой же сильной, безумной любви, которую испытывал он сам. Он верил, что Чонгук тянется к нему, потому что не может больше сдерживать чувства. Чонгук, не прерывая поцелуя, потянул Джина на себя, увлекая его вниз, на мягкую поверхность дивана. Теперь он возвышался над старшим, нависая грозной, непреклонной тенью. Его руки переместились на талию Джина, сжимая её до боли, собственнически, грубо. В голове Чонгука билась только одна шальная, злая мысль: «Я заставлю его забыть обо всём. Я заберу эту ночь себе. Пусть Чимин катится к чертям, у меня есть это. Я главный». Он проецировал всю свою обиду, всю свою нереализованную страсть к Чимину на Джина, вкладывая в каждое движение жестокую, эгоистичную энергетику. Чонгук спустился поцелуями к челюсти Джина, затем к шее, жадно вдыхая его запах. Он прикусил нежную кожу прямо у ключицы, заставляя Джина сладко, прерывисто вздохнуть и выгнуть спину навстречу его телу. — Чонгук... Ах, Чонгук-а... — срывалось с губ Джина. Он полностью потерял контроль над реальностью. Для него существовал только этот мальчик, его горячее дыхание, его сильные руки и эта сумасшедшая, огненная ночь. Чонгук потянул край свитера Джина вверх, избавляясь от одежды. В полумраке комнаты кожа Джина казалась фарфоровой, безупречной. Чонгук на секунду замер, разглядывая его. Джин смотрел на него снизу вверх — его глаза были затуманены страстью, губы припухли, а на лице застыло выражение абсолютного, безграничного доверия. Он отдавал себя на милость Чонгука, не ставя никаких условий. Этот взгляд на секунду уколол совесть Чонгука — глубоко, где-то на самом дне его эгоистичной души промелькнула мысль, что то, что он делает — это преступление. Он ломает чужую святыню. Но Чонгук быстро заглушил этот голос. Он не хотел думать. Он хотел чувствовать себя живым. Они любили друг друга всю эту долгую, штормовую ночь. Для Джина это было священнодействием, духовным слиянием, моментом, когда их души окончательно переплелись. Он целовал Чонгука в плечи, шептал ему слова любви, отдавал каждую искру своего тепла. Чонгук же брал это тепло жадно, ненасытно, двигаясь резко, на грани с болью, словно пытался выжечь внутри себя образ Чимина и заменить его этой физической судорогой. Когда всё закончилось, далеко за полночь, буря за окном начала стихать. Джин лежал, уткнувшись носом в грудь Чонгука, его рука покоилась на талии младшего. Он был абсолютно, бесконечно счастлив. Ему казалось, что теперь, после этой ночи, они связаны навечно. Что Чонгук — его судьба. Джин тихо, размеренно дышал, засыпая с блаженной улыбкой на губах. Чонгук не спал. Он лежал, уставившись в тёмный потолок. Волна адреналина спала, оставив после себя лишь звенящую, серую пустоту. Физическое удовлетворение ушло, а тупая, ноющая боль в груди никуда не делась. Он повернул голову, глядя на спящего Джина. Джин выглядел таким умиротворённым. Таким влюблённым даже во сне. И Чонгуку вдруг стало противно. Не от Джина — от самого себя. Он понял, что совершил то, откуда нет возврата. Он зашёл слишком далеко. Он привязал к себе этого человека намертво, зная, что никогда не сможет ответить ему тем же. Но вместо раскаяния в Чонгуке снова поднялась холодная, защитная броня. «Он сам этого хотел, — цинично подумал Чонгук, закрывая глаза. — Я его не заставлял. Он сам позволяет себя использовать». В эту же самую ночь в общежитии, в комнате на третьем этаже, было темно и тихо. Ким Тэхён сидел на подоконнике, поджав одну ногу к груди. Он не зажигал свет. В его руках был остывший стакан с водой, а взгляд был устремлён в окно, на затихающую метель. Тэхён знал, что Чонгук не вернулся в общежитие. Он заходил в их блок пару часов назад — комната Чонгука и Чимина была пуста. Чимин ушёл с тем парнем из танцевального, а Чонгук... Чонгук исчез чуть позже. Тэхёну не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять, куда направился младший. Общежитие действительно остывало из-за непогоды, но у Чонгука был тёплый пуховик и куча друзей. Но он пошёл именно туда. К Джину. Тэхён прислонился лбом к ледяному стеклу. Одинокая слеза, горячая и горькая, медленно скатилась по его щеке, оставляя влажный след. В его воображении с жестокой отчётливостью рисовали картины того, что сейчас происходило в квартире Джина. Он знал Джина слишком хорошо. Знал, как Джин трепетно относится к близости. Если Джин впустил Чонгука в свою постель, значит, он отдал ему своё сердце без остатка. Окончательно. «Ты опоздал, Тэхён. Ты проиграл, даже не вступив в бой», — шептал внутренний голос. Тэхён сжал зубы так, что заболели скулы. Боль внутри него трансформировалась, переплавляясь в нечто тёмное, тяжёлое и страшное. Это была чистая, концентрированная ненависть к Чонгуку. Чонгук забирал у него самое дорогое. Не потому, что ценил, а просто потому, что мог. Просто как расходный материал для своего эгоизма. Тэхён посмотрел на свои ладони в темноте. — Ты разобьёшь ему сердце, Чонгук, — тихо произнёс Тэхён в пустую комнату, и его голос прозвучал пугающе ровно. — Я знаю, что ты это сделаешь. Ты бросишь его, как только Чимин позовёт тебя обратно. Но клянусь... клянусь всем, что у меня осталось: я буду рядом, когда это случится. И я сделаю всё, чтобы он никогда, слышишь, никогда больше не вспомнил твоё имя. Ты пожалеешь о каждой минуте этой ночи. Тэхён поднялся с подоконника, поставил стакан на стол и лёг в кровать, укрывшись одеялом до самого подбородка. Его сердце сковал такой же лед, какой царил на улице. С этого момента Ким Тэхён больше не был просто пассивным наблюдателем. Он начал вести свой собственный, невидимый счёт. На следующее утро Сеул проснулся затопленным ярким, ослепительным зимним солнцем. Снег искрился так сильно, что резало глаза. Джин проснулся первым. Он повернулся на бок, чувствуя приятную тяжесть во всём теле, и улыбнулся. Чонгук спал рядом, уткнувшись лицом в подушку. Его длинные ресницы подрагивали во сне, а губы были слегка приоткрыты. Он выглядел таким невинным, таким домашним. Джин тихо, стараясь не разбудить, придвинулся ближе и невесомо поцеловал Чонгука в плечо. — Я люблю тебя, — едва слышно прошептал Джин, чувствуя себя самым счастливым человеком во вселенной. Чонгук не проснулся, лишь тихо замычал во сне и перевернулся на другой бок, отворачиваясь от Джина к стене. Джин не обиделся. Он лишь шире улыбнулся, поднялся с постели и пошёл на кухню — готовить для своего парня самый лучший завтрак. Он был уверен, что впереди их ждёт долгая, счастливая совместная жизнь. Он не знал, что обратный отсчёт до его личного ада уже запущен. И что Чонгук уже держит руку на рычаге, готовый в любой момент сорвать стоп-кран, как только на горизонте появится Пак Чимин.