«Игра на два фронта»

Весенний вечер в Сеуле опускался на плечи города мягкой, сиреневой прохладой. Неоновые вывески только загорались, отражаясь в стёклах витрин, а воздух был пропитан тонким ароматом цветущей вишни и бензинового угара. В салоне машины Намджуна пахло лавандовым освежителем и старой кожей. На заднем сиденье расположились Джин и Юнги, а Хосок, занявший переднее пассажирское, без умолку крутил ручку радио, пока не наткнулся на какую-то старую, до боли знакомую инди-мелодию, под которую они когда-то, ещё зелёными первокурсниками, возвращались со своих первых совместных посиделок. Тэхён ехал следом на своей машине. Его внедорожник шёл ровно, держась на безопасной, но неизменной дистанции от автомобиля Намджуна. Тэхён не упускал их из виду ни на секунду, словно невидимый конвой, охраняющий самое ценное, что у него было. Шашлычная на окраине округа Мапо почти не изменилась за эти два года. Всё та же выцветшая пластиковая вывеска с улыбающейся свиньёй, те же низкие деревянные столы, потемневшие от времени и въевшегося жира, и старая аджумма, которая, едва завидев вошедших, всплеснула руками и запричитала на весь зал: — Омо, поглядите-ка! Мои вечно голодные студенты вернулись! Да ещё какие красавцы стали! Садитесь, садитесь скорее, сейчас я принесу вам самое лучшее мясо! Они заняли угловой стол у окна — их привычное, «законное» место. Джин сел у стены, Тэхён тут же опустился на стул рядом с ним, обозначая свои границы так естественно и молчаливо, что никто даже не посмел возразить. Напротив устроились Намджун и Юнги, а Хосок сел с краю, сразу же принимаясь протирать салфетками стаканы и раскладывать металлические палочки. Поначалу в воздухе висело лёгкое, едва уловимое напряжение. Два года разлуки невозможно было стереть за пять минут разговора в галерее. Парни украдкой разглядывали Джина, словно не верили, что он действительно сидит рядом. — Хён… — Намджун первым нарушил молчание, аккуратно наливая в стопки прохладное соджу. Его руки, привыкшие уверенно держать ручку на судебных заседаниях, сейчас слегка подрагивали. — Я всё равно должен это сказать. Мне жаль. Жаль, что я был слеп. Жаль, что мы все тогда не проявили должной чуткости. Мы трусливо молчали, когда должны были кричать. Джин поднял свою стопку, внимательно посмотрев на Намджуна. В его тёмных глазах не было прежней ледяной брони — здесь, среди этих запахов и этих людей, он наконец позволил себе немного расслабиться. — Джун-а, посмотри на меня, — мягко сказал Джин, и его голос разлился по столу тёплым бальзамом. — Всё в порядке. Тот Сокджин, которого вы знали, действительно был слишком ранимым. Ему нужно было пройти через это, чтобы повзрослеть. Если бы не тот финал, я бы, наверное, так и остался домашним мальчиком, который боится сделать шаг за пределы зоны комфорта. Я не виню вас. Никого из вас троих. Вы были моей лучшей частью юности, и я чертовски скучал по нашему шуму. Хосок шмыгнул носом, поспешно опрокидывая стопку соджу в рот, чтобы скрыть подступившие слёзы. — Хён, ты бы видел Юнги-хёна, — попытался перевести всё в шутку Хосок, толкнув продюсера в плечо. — Он как написал свой первый хит, который взорвал чарты, напился в хлам в этой самой шашлычной. Сидел, обнимал бутылку и бормотал: «Джин-хён бы оценил эту аранжировку, он ведь любит такую мягкую гитару…» Юнги густо покраснел, уставившись в свою тарелку, и принялся усердно переворачивать щипцами шкворчащее на углях мясо. — Я просто… привык, что у Ким Сокджина самый дурацкий, но самый честный вкус на музыку, — буркнул Юнги, но под столом его нога дружески толкнула ногу Джина. — Без твоих дурацких шуток в студии было слишком тихо, хён. Намджун со своими кодексами только тоску нагонял. Разговор потёк легче. Словно старая река, прорвав плотину, снова нашла своё русло. Они вспоминали университетские курьёзы, Намджун рассказывал о своём первом проигранном (и последующем выигранном) деле, Хосок хвастался своими учениками, а Юнги ворчал на бездарных айдолов, с которыми ему приходилось работать на лейбле. Джин делился историями о лондонских забастовках, о том, как тяжело было привыкнуть к пресной английской еде и как он скучал по острой корейской кухне. Тэхён почти всё время молчал. Он сидел чуть сбоку, лениво подпирая подбородок ладонью, и просто смотрел на Джина. Он не пил алкоголь — ему нужно было вести машину, — но его взгляд был пьянее, чем у всех присутствующих. В этом взгляде была глубокая, выстраданная гордость. Тэхён видел, как Джин расцветает, возвращая себе своё законное место старшего брата, и понимал, что все его двухлетние усилия, его молчание и его верность окупились с лихвой. Имя Чонгука и Чимина за столом не прозвучало ни разу. Это была негласная зона табу, которую никто не хотел нарушать. Для этой возродившейся компании тех двоих больше не существовало. Они остались там, за стенами этой тёплой, пахнущей мясом и уютом шашлычной — в своём собственном, холодном и глянцевом мире. Около двух часов ночи они наконец вышли на улицу. Намджун и Юнги, изрядно захмелевшие, обнимали Джина на прощание так крепко, словно боялись, что он снова растворится в воздухе. — Мы теперь не потеряемся, хён? — тихо спросил Юнги, заглядывая Джину в глаза. — Твой номер… он ведь настоящий? — Настоящий, Юнги-я, — улыбнулся Джин, потрепав младшего по плечу. — Я никуда больше не исчезну. Мой контракт в Сеуле рассчитан минимум на три года. Так что вам ещё надоедят мои шутки. Когда такси увезло троих друзей, на пустой, залитой светом фонарей улице остались только Джин и Тэхён. Ветер стал холоднее, заставляя Джина плотнее запахнуть полы своего тёмно-синего пальто. — Поедем ко мне, хён? — негромко спросил Тэхён, делая шаг ближе к старшему. — Твои вещи из отеля я уже попросил перевезти. Моя новая квартира… в ней много места. И там тихо. Джин посмотрел на Тэхёна. Внимательно, глубоко, словно видя его впервые за эти два года. Перед ним стоял не просто верный друг, который летал к нему через океан. Перед ним стоял мужчина, который ради него пожертвовал общением с прежней компанией, который терпеливо ждал, пока затянутся чужие раны, и который никогда, ни единым словом или жестом не потребовал ничего взамен своего абсолютного обожания. — Поехали, Тэхён-а, — тихо ответил Джин. Новая квартира Тэхёна находилась в тихом районе неподалёку от реки Хан. Это был просторный пентхаус с огромными панорамными окнами от пола до потолка и высокими потолками. Интерьер больше напоминал художественную галерею: минимум мебели, стены из необработанного бетона, повсюду расставлены подрамники с незавершёнными холстами, банки с кистями и тяжёлые фотокниги. Воздух здесь был пропитан тонким, терпким запахом масляной краски, льняного масла и дорогого кофе. В центре гостиной, прямо у огромного окна, за которым раскинулся спящий, сияющий миллионами огней Сеул, стояли чемоданы Джина. Тэхён действительно позаботился обо всём заранее. Джин прошёл вглубь комнаты, снимая пальто и оставаясь в одной белой рубашке. Он подошёл к окну, всматриваясь в далёкую чёрную ленту реки. — Красиво, — негромко произнёс Джин. — Здесь чувствуется свобода. Тэхён подошёл сзади. Он не стал включать верхний свет, оставив лишь приглушённую подсветку вдоль плинтусов. Полумрак окутал их, стирая границы реальности. — Я искал это место целый год, хён, — Тэхён остановился в шаге от Джина. Его голос звучал низко, бархатно, с едва заметной хрипотцой. — Я смотрел на эти окна и думал только об одном: как ты будешь стоять здесь со мной, когда вернёшься. Я рисовал этот момент в своей голове тысячи раз. Джин медленно повернулся к нему. Расстояние между ними сократилось до нескольких сантиметров. Джин поднял руку и мягко, едва касаясь, провёл кончиками пальцев по резкой, повзрослевшей линии челюсти Тэхёна, скользнул к шее. Тэхён от этого прикосновения судорожно выдохнул, его глаза потемнели, превратившись в бездонные омуты. — Два года, Тэхён-а… — прошептал Джин, глядя прямо в эти омуты. — Два года ты летал ко мне в этот лондонский туман. Ты тратил свои силы, своё время, свои деньги. Ты терпел моё молчание, мою холодность, мою поломанность. Зачем? Тэхён не выдержал. Он перехватил запястье Джина, но не грубо, а бережно, прижимая его ладонь к своей груди — прямо туда, где под тонкой тканью чёрной рубашки сумасшедшим, диким ритмом билось его сердце. — Ты действительно до сих пор не понял, хён? — в голосе Тэхёна послышалась застарелая, рвущаяся наружу боль. — Чонгук был слеп. Он был эгоистичным мальчишкой, который использовал солнце, чтобы согреть свою маленькую лужу. А я… я люблю тебя, Ким Сокджин. Люблю уже больше четырёх лет. Ещё тогда, когда ты варил ему этот чертов кофе и заглядывал в его неблагодарные глаза, я умирал от зависти и злости в углу комнаты. Я ждал. Я собирал твои осколки не потому, что я хороший друг. А потому, что ты — моя единственная жизнь. Мой единственный чистый холст. Если ты прогонишь меня сейчас, я уйду. Но я никогда не перестану принадлежать тебе. Джин смотрел на него, и внутри него наконец рухнули последние остатки старых оборонительных сооружений. Та стена, которую он так усердно строил в Лондоне, защищаясь от чувств, рассыпалась в прах под напором этой чистой, безумной и честной любви Ким Тэхёна. Чонгук требовал подчинения и заботы, ничего не отдавая взамен. Тэхён же отдавал всего себя, требуя лишь одного — позволения быть рядом. — Я не прогоню тебя, Тэ-тэ, — тихо, но с абсолютной уверенностью сказал Джин. В следующую секунду Тэхён подался вперёд. Его руки взлетели к лицу Джина, пальцы запутались в его мягких тёмных волосах, и он впился в его губы поцелуем. Это не было похоже на то, что Джин испытывал раньше. В этом поцелуе не было юношеской спешки, не было эгоистичного желания обладать. Это было отчаянное, голодное и одновременно невероятно нежное признание, которое Тэхён копил в себе годами. Он целовал Джина так, словно вкладывал в это движение всю свою душу, все свои невысказанные слова, все свои одинокие ночи в Сеуле и долгие перелёты над океаном. Джин ответил. Его руки скользнули на широкие плечи Тэхёна, крепко сжимая ткань рубашки, притягивая младшего к себе ещё ближе, убирая последний воздух между ними. Джин приоткрыл губы, впуская этот горячий, сандаловый шторм внутрь себя, чувствуя, как по венам разливается забытое, живое и такое сладкое тепло. Это было исцеление. Полное, окончательное отпущение прошлого. Тэхён прервал поцелуй всего на секунду, чтобы уткнуться лбом в лоб Джина. Его дыхание было рваным, тяжёлым, а на губах играла счастливая, почти безумная улыбка. — Хён… ты здесь. Ты правда здесь, — шептал Тэхён, осыпая быстрыми, нежными поцелуями щеки Джина, его заплаканные ресницы, его аккуратный нос. — Мой… только мой. — Твой, Тэхён-а. Теперь только твой, — выдохнул Джин, закрывая глаза и позволяя Тэхёну подхватить себя на руки. Тэхён легко перенёс его на широкий диван, заваленный мягкими подушками, прямо у окна с видом на ночной мегаполис. Одежда летела на пол в полумраке комнаты, как ненужная шелуха прошлого. Каждое прикосновение Тэхёна к бледной коже Джина было благоговейным, словно художник прикасался к самому дорогому шедевру в своей жизни. Он изучал его тело заново: целовал шрам на плече, ласкал тонкую талию, очерчивал пальцами линию бёдер. Джин выгибался навстречу этим ласкам, его тихие, сдавленные вздохи растворялись в тишине пентхауса. В эту ночь между ними не было тени Чонгука. Не было обид, не было Лондона, не было Сеула. Были только двое мужчин, которые нашли друг друга сквозь изломы времени и предательства, чтобы наконец стать единым целым. Когда Тэхён вошёл в него — медленно, давая привыкнуть, до хруста в суставах сжимая пальцы Джина в своих, — Джин тихо вскрикнул, пряча лицо в изгибе шеи младшего. Это была чистая, концентрированная лавина ощущений, от которой кружилась голова. Тэхён двигался ритмично, глубоко, с каждым толчком выжигая из памяти Джина последние остатки чужого имени, заменяя его своим — своим собственным, тёплым и вечным. Они любили друг друга долго, до рассвета, пока первые робкие лучи майского солнца не окрасили небо над рекой Хан в нежно-розовые и золотистые тона. Утро застало их в огромной постели в спальне. Джин спал, уткнувшись носом в грудь Тэхёна, его рука расслабленно лежала на его животе. Тэхён уже проснулся. Он лежал неподвижно, боясь потревожить покой старшего, и просто перебирал пальцами его растрёпанные волосы. Солнечный свет заливал комнату, отражаясь от белых стен и расставленных повсюду картин. Джин зашевелился, медленно открывая глаза. Он зажмурился от яркого света, а затем посмотрел на Тэхёна. Его лицо было спокойным, расслабленным, а в глазах светилась та самая тихая, глубокая нежность, которую Тэхён так долго ждал. — Доброе утро, Тэ-хён, — хриплым от сна голосом произнёс Джин, чуть приподнимаясь и целуя Тэхёна в подбородок. — Доброе утро, моя жизнь, — Тэхён улыбнулся своей фирменной квадратной улыбкой, сильнее прижимая Джина к себе. — Как ты себя чувствуешь? — Живым, — Джин повернулся на спину, глядя в потолок. — Знаешь… я впервые за два года чувствую, что я дома. Не просто в Корее, а именно дома. Тэхён приподнялся на локте, глядя на него сверху вниз. — Сегодня суббота, хён. У тебя нет дел в галерее. Намджун и Юнги уже оборвали мне телефон утром — они хотят вытащить тебя на пикник у реки. Хосок обещал привезти домашний кимбап, который приготовила его мама. Что скажешь? Джин улыбнулся — открыто, громко, той самой своей прежней, яркой улыбкой, которая когда-то освещала их студенческие будни. Он обхватил шею Тэхёна руками, притягивая его для короткого, но сладкого утреннего поцелуя. — Скажу, что нам нужно поторопиться, — ответил Джин. — Я не хочу заставлять наших друзей ждать. Они уходили в это новое майское утро вместе. Ким Сокджин вернулся в Сеул. Он вернул себе своих настоящих друзей, обрёл истинную, преданную любовь и навсегда закрыл книгу своего прошлого. Осколки старого фарфора были выброшены, а на их месте Ким Тэхён начал писать совершенно новый, безупречный и чистый холст их общей жизни. Жизни, в которой больше не было места лжи.