Под слоем идеального льда

Тишина давила на пространство, будто сама плоть коридора сжалась вокруг. Одинокие лампочки-полоски светили холодным светом, купая все вокруг в ледяной пустоте. Вдалеке эхом отдалялись чужие шаги — резкие, твердые, непривычно быстрые для этой ситуации. Белые стены с синими вставками и символикой олимпийских игр казались китайской стеной между двумя парнями. Но эта стена была не только физической. Она была внутри одного из них, невидимая, но ощутимая. Второй пытался заглянуть на ту сторону, но каждый его шаг сталкивался с пустотой и холодом, с невозможностью пробиться. Гуменник помнил это. Как Илья резко свернул от него, быстрым, молниеносным шагом удалился прочь. Холодный, как ледяной ветер, он пронесся мимо, точно так же, как на первой тренировке, где они чудом оказались на льду одновременно. Малинин убегал, а Петр оставался неподвижным, не понимая, почему. Почему он сбежал? Было ли это случайностью, или что-то глубже? Петр помнил, как Илья стоял, прислонившись к стене, тяжело дышал, хватался за грудь, за колено, взгляд его был испуганным, растерянным, будто он увидел что-то запретное, или даже хуже. Внутри Пети что-то сжалось, расплавилось, разгорелось — он не мог удержаться, не подойти к нему. Илья был странным. Не таким, каким его видел весь мир: на льду, перед фанатами, родителями, кем угодно. При Пете он становился другим, чужим, терял доброту, свет, который всегда был в нем. Казалось, что его искра исчезала и застревала глубоко внутри. Гуменник видел, как Илья пытался делать четверные через боль, скрывая травму. И чем больше Петр хотел помочь, тем сильнее Илья словно отталкивал его своим молчанием и скрытой агрессией. Петя не понимал этого, не мог. Он восхищался Малининым: семь квадов, первый четверной аксель — каждый прыжок Ильи был магнитом, бурей эмоций, не поддающихся контролю. Он помнил, как стоял и просто смотрел перед собой, не понимая, что произошло в коридоре минуты назад. Не понимал реакцию Ильи, его резкость, его дистанцию. Дыхание Пети стало почти невидимым, будто легкие исчезли, оставив место для чего-то нового — непостижимого, тревожного, напряженного. Ноги сами понесли его к раздевалке, будто тело слушалось кого-то другого. За углом слышались голоса — тихие, расплывшиеся, едва различимые. Дверь была слегка приоткрыта, щель пропускала звуки, которые становились явнее с приближением. Он остановился, но что-то внутри отталкивало его, говорило: «Не твое это место». И в то же время шептало: «Нужно увидеть». Дойдя до самой раздевалки, дверь была слегка приоткрыта, оставляя тонкую щель. Голоса стали явно громче, но всё равно оставались тихими, спокойными, почти интимными. Петя остановился. Он хотел войти, но что-то внутри его остановило — будто невидимая сила сказала: «Здесь тебе не место». Илья уже настолько сошёл с ума, что разговаривает сам с собой? Или в комнате есть кто-то ещё? Он осторожно, почти робко, заглянул в щель, не касаясь двери. Коридор был погружён во тьму, и каждая тень словно оживала в слабом свете. Перед ним предстала картина, от которой в груди сжалось что-то странное. Илья сидел сгорбившись, руки опирались на колени, взгляд пустой и сосредоточенный. Рядом… гуменник нахмурился, щурясь, словно пытаясь понять: «Кто это?» — мелькнуло в мыслях Пети. Петя сразу заметил взрослого мужчину с тёмными волосами, руку которого Илья не мог отвести от спины Малинина — поглаживание, которое будто говорило больше слов. Он увидел в нём черты, знакомые, слишком знакомые — это отец Ильи. Их разговор был тихим, осторожным: колено, аксель, движения, какие-то термины, понятные лишь им. Каждое слово, каждое дыхание — будто нож в сердце Пети. Он не любил подслушивать. Никогда. Но сейчас что-то цепляло его, держало на месте, заставляя вбирать каждую фразу, каждый вздох. Голос Ильи тихий, слегка хриплый, прорывается сквозь воздух, а спокойный, осторожный голос Скорнякова резал пустоту между ними, как лёгкий, но болезненный ток. В голове Пети слова складывались в текст, который он не хотел читать, но не мог оторваться. И всё же подсознание кричало: «Это отвратительно. Просто отвратительно. Ты вторгаешься в чужое пространство». И Петя мгновенно почувствовал стыд, сморщился, отпрянул от двери, отшатнулся, смотря на белую новую дверь. Внутри разливалось неприязненное, почти физическое чувство вторжения, которое жгло, кололо, сжимало грудь. Внутри него боролись два мира. Один кричал: «Уходи! Убирайся отсюда!» Другой шептал: «Нет, продолжай… смотри дальше… узнай». Петя сжал пальцы в кулак, потом разжал, вдохнул, выдохнул. Он прислушался к первому голосу. Он не такой. Он не станет подслушивать. Он не такой… И всё же шаги к выходу были медленными, неуверенными. Он развернулся на пятках, руки утопили в карманы свободных джинсов, и, будто скованная тяжестью совести, медленно двинулся к главному выходу из арены. Сзади в сознание прорывались посторонние голоса — волонтёры, журналисты, кто-то ещё. Кто-то пытался незаметно снимать Гуменника. Люди будут задаваться вопросом: что делает он на командных соревнованиях, если не участвует? За кого болеет? Русский интернет вскоре заполнится этим до предела, но в этот момент Пете было всё равно. Главное было — уйти, прежде чем что-то внутри него окончательно сломается. Парень помнил, как вышел на улицу, и будто мир сразу наполнился странной жизнью, в отличие от того коридора — мёртвого, пустого, как в морге. Он помнил тревожное ощущение того пространства, и воспоминание само по себе заставило его слегка передёрнуться. Но ему всё равно предстояло вернуться туда не один раз. Петя крепко сжал руку в кулак и провёл ей по темным волосам. Некоторые пряди выбивались, поднимались по потокам ветра из небрежного хвоста, сделанного наспех, будто бы он сам этого не замечал. В памяти мелькали лица — какие-то люди, другие фигуристы, сборные, которые шли в деревню. Кто-то был радостен, воодушевлён, кто-то — спокойно равнодушен. Петя невольно задерживал взгляд то на одних, то на других, ощущая странную отстранённость, будто всё это происходит не с ним. Сейчас же он безвольно лежал на кровати в олимпийской деревне, скрестив руки на груди, и просто смотрел в белый потолок. Воспоминания об арене сливались в хаос — он слабо помнил, как добрался до деревни. На такси? Нет, кажется, метро… или пешком? Неважно. Далеко. Очень далеко. Но Петя знал, что если бы захотел, прошёл бы этот путь сам. Он потянулся за телефоном, и яркий экран ударил в глаза, заставляя зажмуриться. Полседьмого вечера. Время словно высмеивающе скользило по стенам комнаты. Сколько он здесь пролежал, погружённый в воспоминания? Час? Два? Он сам не мог понять, когда пришёл в деревню, и не пытался. На улице давно стемнело. Петя никогда не зашторивал окна — любил, когда свет проникает в комнату, наполняет её жизнью. Но сейчас этот свет казался чужим. Издалека доносились голоса спортсменов, журналистов, какие-то медиа-шум. Он ощущал себя неуютно: в олимпийской деревне постоянное присутствие чужих глаз давило на него, на каждый шаг, на каждое движение. Вдруг раздался резкий, настойчивый стук в дверь — так, будто кто-то пытался ворваться. Петя дернулся от неожиданности, его тело будто замерло. Но потом он встал, подошёл к двери. Стук не прекращался, усиливался. Сердце стучало в висках. Он повернул замок, дернул ручку, выглядывая из-за двери, с лёгкой тревогой и неуверенностью. Перед ним стоял Миша Шайдоров, в куртке сборной, с довольной, задорной мордашкой, которая, казалось, светилась чем-то чужим, почти вызывающим. Петя на мгновение замер, пытаясь осмыслить эту встречу — и лишь слабое напряжение в груди напоминало, что мир вокруг него всё ещё существует. — Привет, — только сказала Шайдоров, перенося вес с носка на пятку и слегка качаясь. Петя смотрел на него. А когда они вообще познакомились? В памяти всплывали сборы в Сочи, где Миша был рядом, но особого обещания дружбы тогда не возникало. А здесь, на олимпиаде, что-то случилось резко и неожиданно. Петя сам не понял, как влился в их компанию, словно ручеёк, автоматически. И, странно, это его радовало. Не один, но всё же радовало. Большинство спортсменов игнорировали правило «не общаться с нейтральными», а Миша, похоже, считал его частью круга, и это давало Пете странное чувство защищенности и облегчения одновременно. — Привет-привет. Что ты, что-то хотел? — спросил Петя, устало всматриваясь в глаза Миши, который, казалось, был переполнен энергией до самых краёв. — Ты серьезно? — маленький смешок вырвался у Миши. — Ты на ужин вообще собираешься, или как? Петя немного замялся. Столовая? Он почти забыл про неё, но голод давал о себе знать — и, конечно, идти придётся. — Конечно собираюсь, что за вопросы, — пробормотал он, пулей накинув на себя белую куртку с голубой вставкой, надел первую попавшуюся обувь на глаза и вышел из номера. Миша отступил, давая место Пете. — Чо ты так забегал? — улыбаясь, спросил Михаил, наблюдая за Петей и его небрежными движениями, словно пытаясь прочесть его внутреннее состояние. Петя закрывал дверь номера и на секунду замер, обернувшись лицом к Шайдорову. — Если честно, я вообще забыл про ужин. — Ааа, ладно, оправдан, — Миша кивнул, подождав, пока Петя догонит его, и они вместе двинулись вдоль длинного, почти пустого коридора корпуса. Между ними на пару секунд повисло молчание, неожиданное и тяжёлое. Петя чувствовал, как в груди стучит усталость, и это молчание будто растягивало секунды, делая коридор длиннее, чем он есть на самом деле. Но Миша первым нарушил тишину: — Слышь, мы подождем Нику, Стивена и Сашу? На улице. Пойдем все вместе. Он сказал это спокойно, не оборачиваясь, но Петя заметил, что в каждом слове была лёгкая уверенность и лёгкая шутливая насмешка, словно Миша хотел сбить напряжение, которое Петя сам себе нагнал за минуту молчания. — Да, конечно, чего нет, — спокойно ответил Гуменник, не поворачивая головы, но в его взгляде мелькнула редкая, тихая улыбка, будто он сам себе позволил маленькую радость. В компании с Мишей они вышли на улицу деревни и остановились возле олимпийских колец, ожидая еще трех парней. Петя ощущал легкое дрожание в груди: впервые за четыре года бана он оказался на международной арене. Он касался этого момента, как чего-то почти священного — быть здесь, в олимпийской деревне, не зрителем, а спортсменом. Глубокое, теплое чувство переполняло его, будто невидимый свет мягко окутывал изнутри, прогоняя все сомнения. Гуменник на секунду даже позволил себе улыбнуться, то ли самому себе, то ли неведомо чему, и в этом мелькнуло что-то почти человеческое, не привычное для него. — Капец, Саша уже в столовой прийдет, — раздался голос справа. — Походу не ждем его, лопух какой, — Шайдоров не отрывал взгляд от телефона, будто так поддерживал баланс между реальностью и виртуальным миром. — Что? — Петя повернул голову к Мише, удивленно моргнув, не сразу выходя из своих мыслей. — Говорю, Селевко не ждем, — Миша наконец посмотрел на него, в его лице играла легкая усмешка, как будто он понимал абсурдность всей этой ситуации. — А, окей. А что с ним? — Принцесса долго собирается, — по-дружески усмехнулся Михаил, и его смех был заразителен, мягко рикошетя в груди Пети. — Ужас, — тихо сказал Петя, ловя улыбку Миши, будто заразу, и сам невольно расплылся в улыбке, ощущая странное, тихое счастье этого момента. Через несколько минут из-за угла какого-то здания вдалеке начали появляться две фигуры, медленно приближающиеся к ним. Петя сразу узнал Нику и Стивена. Сердце слегка пропустило удар, а мысли мелькнули — вот они, люди, которых он видел редко, но сейчас они здесь, и это ощущение усиливало каждый вздох, каждое движение вокруг. — О, идут, — широко улыбнулся Миша, не сводя с них взгляда. В этой улыбке было что-то большее, чем просто радость — будто ожидание наконец перестало тянуться и стало чем-то реальным, почти ощутимым. Эгадзе с Гоголевым и правда были лучшими друзьями — это чувствовалось в каждом их движении, в том, как они шли рядом, чуть наклоняясь друг к другу, как будто разговор между ними не прерывался ни на секунду. У обоих, кстати, хореограф — Бенуа Ришо, и, может быть, именно поэтому в их пластике было что-то общее — лёгкость, почти небрежная уверенность. Они почти всегда ходили вместе. И каким-то чудом время тренировок у них совпало на Олимпиаде — будто даже расписание подстроилось под их дружбу. Их голоса приближались — сначала глухо, неразборчиво, а потом всё чётче, громче, живее. С каждым шагом пространство будто наполнялось ими, и напряжение, которое до этого тихо висело в воздухе, начинало растворяться. Петя поймал себя на том, что прислушивается не столько к словам, сколько к самому звуку — к этому ощущению «свои рядом». И от этого внутри становилось легче. Намного. Когда они подошли к Пете и Мише, остановились напротив. Их взгляды были удивительно лёгкими — без давления, без лишних вопросов. Просто тёплые, живые. Такие, от которых внутри что-то отпускает, даже если ты сам не заметил, как был напряжён. — Что вы стоите, скучаете? — отозвался Ника, и в его голосе была та самая привычная насмешливая мягкость, от которой невозможно было обидеться. — Мы вас как раз и ждём. Капец голодные уже, — ответил Шайдоров, скрестив руки на груди, но в этом жесте не было раздражения — скорее, попытка скрыть, как сильно он действительно устал. — Согласен, — слева от Миши прозвучал голос Пети. Он сказал это почти автоматически, но в ту же секунду понял, насколько это правда: пустота внутри была не только от голода — от всего дня, от мыслей, от напряжения, которое не отпускало даже вне льда. — Что ты согласен? Ты вообще забыл про ужин, — уголки губ Миши дёрнулись вверх, и он посмотрел на Гуменника с тем самым выражением, где смешивается лёгкая насмешка и забота. — И что? Всё равно есть хочу. Петя пожал плечами, но внутри мелькнуло что-то упрямое — как будто признание в простом «хочу есть» было единственным честным. — Ну что, может пойдём? — послышался голос Стивена. Его русский был немного хуже, чем у остальных, слова иногда звучали чуть неровно, но он говорил — и это уже значило многое. Он старался быть частью этого круга, и это чувствовалось. Вообще, в этой компании всем был удобен именно русский язык. Да и на Олимпиаде его слышалось неожиданно много — иногда даже больше, чем английского. Забавно… и в то же время странно уютно. И в этом коротком моменте — между усталостью, голодом и тихими шутками — вдруг появилось ощущение, что всё не так уж и плохо. Что можно просто пойти вместе. И этого — достаточно. —Да пошлите, — отозвался кто-то из троих. И они вместе двинулись к зданию столовой. Парни уже успели взять подносы и выбрать еду и теперь двигались к большому свободному столику у панорамного окна — туда, где они обычно сидели, будто это место негласно принадлежало им. Звон столовых приборов, разговоры, смех, обрывки чужих фраз сливались в сплошной гул. Из кухни доносился шум посуды и приглушённые крики поваров. Петя пока ничего не ел — он просто смотрел в свою тарелку, словно там мог найти что-то важное, и слушал этот чужой, навязчивый шум. Рядом парни уже что-то бурно обсуждали, перебивая друг друга, смеясь, споря. Он иногда поднимал взгляд на панорамное окно: снаружи давно была ночь, фонари выхватывали куски олимпийской деревни — холодные, пустые, будто ненастоящие, и в этих пятнах света всё казалось отрезанным от остального мира. Петя чувствовал себя примерно так же — как будто он тоже где-то вне этого света, вне этого стола, вне этого разговора. Он слышал слова, но они проходили мимо, не цепляясь, мысли расползались, как по льду без кантов, и он пытался удержаться в моменте, вернуться к ребятам хотя бы ради того, чтобы не выглядеть совсем отстранённым. —Ребят, как короткая командника вам? — спросил Миша, ковыряя вилкой еду. — Вообще вы видели её? —Ну да, я с Никой участвовал даже, не поверишь, — не поднимая глаз, пробурчал Стивен. —И как? — Шайдоров повернул голову к нему. —Та норм вроде, — коротко отрезал Гоголев. —Норм? У вас там какое-то побоище было на льду, если честно, — сказал Шайдоров. Петя слушал их и пытался вспомнить короткую мужчин, но в голове было пусто, будто это произошло не с ним, а с кем-то другим.  В памяти не держалось ничего — ни программ других спортсменов, ни прыжков, ни других элементов, только глухой шум и обрывки, которые сразу же распадались. Зато прокат Малинина всплыл резко и слишком чётко — каждый элемент, каждый выезд, как будто это впечаталось в него против воли, слишком чисто, слишком правильно, и от этого становилось только хуже. —Они там с тройных падали, что это было вообще? — продолжил Миша, разводя руками. Слова будто ударялись о поверхность сознания и отскакивали, не проникая внутрь. Петя всё так же смотрел в тарелку. — Ты лучше откатал бы? — сказал Гоголев. — Ну, наверно… не гарантировал бы. Тем более Казахстан не всех нашёл по всем дисциплинам, — ответил Михаил, продолжая есть свою порцию, будто разговор его почти не задевает. Ложка двигалась ровно, автоматически — как будто это единственное, что сейчас не требовало усилий. — С твоим-то сезоном это было бы 50/50, — всё-таки вмешался в разговор Гуменник. — О, проснулся, — посмотрел на Петю Шайдоров, у которого уголки губ чуть поднялись вверх. Улыбка была лёгкая, почти ленивaя, но взгляд — внимательный, цепляющийся, как будто он слушал гораздо больше, чем показывал. — Ты-то видел короткие? — Ну да, я там и на арене был даже, — начиная ковырять свою еду вилкой, сказал Пётр, так и не притронувшись к ней. Металл тихо скреб по тарелке, и этот звук почему-то резал сильнее, чем сами слова. Он смотрел вниз, но будто не видел, что перед ним. — Ого… и как тебе, эксперт? — положив ложку в рот, немного невнятно спросил Миша, но взгляд всё же скользнул к Петру — быстро, почти украдкой. — Ну вроде нормально, командник же, — сказал Петя. Он на секунду замялся, словно пытаясь вытащить из памяти хоть какие-то детали — лица, прокаты, эмоции, — но внутри было странно пусто. Как будто всё прошло мимо него. Или он сам прошёл мимо всего этого. — Кстати да. На команднике не все на сто выкладываются, — сказал Ника. — И по твоей логике, ты так и поступил? — спросил Шайдоров, спокойно, почти без интонации, но в этом спокойствии что-то цепляло. — Не ну я старался, конечно, ты что… — сказал Эгадзе, не поднимая глаз. Он смотрел в тарелку так, будто там можно было найти оправдание. — Ладно-ладно, не наезжаю. Всё равно молодцы оба со Стивеном. Мы-то с Петей не катали, — Миша на секунду с тёплой улыбкой кинул взгляд на Петра, и в этом взгляде было что-то мягкое, почти поддерживающее. Пётр это заметил и не отвёл взгляд сразу. — Привет, парни, извиняюсь, задержался, — прозвучал голос Селевко. Он стоял возле их стола с подносом, почесывая затылок. Затем сел рядом с Мишей, напротив Стивена и Ники. — Я тут немного подслушал и хотел сказать только то, что с акселем сегодня почти у всех были какие-то траблы, если честно. Все фигуристы посмотрели на Селевко — Кстати да, согласен, — отозвался Ника. — Я тоже заметил, — подхватил Шайдоров. — У них там заходы какие-то кривые, если честно, — сказал Пётр с лёгкой профессиональной ноткой. — О, сейчас послушаем, как правильно делать заход на аксель от эксперта Петра Первого, — закатил глаза Шайдоров, улыбаясь. Кто-то из парней посмеялся, и атмосфера будто стала легче. — Не надо, мне этот аксель скоро во снах сниться будет, — с улыбкой сказал Гоголев. — Кстати, аксель, вы видели прокат Ильи? Мне кажется, что он был каким-то… — Миша на секунду завис, будто перебирая слова на вкус, — …не таким. Странным. — Да. Я впервые вижу, чтобы он перекрутил какой-либо элемент, ещё и прыжковый, — отозвался Стивен, хмурясь. — Даже я скажу, что он будто не свой был… — коротко бросил Селевко, не отрываясь от тарелки, но слишком уж сосредоточенно ковыряя еду. Пётр резко вернулся в реальность, словно его выдернули за шкирку, когда услышал имя — Илья. Звук будто ударил в грудную клетку изнутри, и все остальные слова стали глуше, но смысл — наоборот, острее. И правда, прокат был странным. Но ведь были причины. Его колено. Колено, которое он так тщательно скрывает, словно если никто не видит — значит, его не существует. Пётр слишком хорошо помнил тот выезд с акселя: секунду — и лицо Ильи, не просто сосредоточенное, там было что-то другое, от чего внутри неприятно сжималось, тревожное, ломкое. — У него колено, — тихо сказал Пётр, почти шёпотом, больше себе, чем кому-либо. Слова выскользнули сами, без разрешения. Секунда, вторая, третья — и тишина вдруг стала тяжёлой, вязкой. — Что? — моментально нахмурился Шайдоров, подаваясь ближе. Мысль ударила резко и почти болезненно: он сказал это вслух. Пётр будто провалился куда-то вниз, звук собственного дыхания стал слишком громким и неровным, воздух входил рывками, застревая где-то в груди. Сердце забилось быстро и резко, отдавая пульсом в висках, в горле, в кончиках пальцев. Все смотрели на него — каждый, и в этих взглядах было слишком много: ожидание, вопрос, подозрение, будто они пытались разрезать его насквозь и посмотреть, что внутри. Мысли путались, сталкивались, рвались, не давая зацепиться ни за одну. — Я… я не это имел в виду, — быстро, с запинками выпалил Пётр, слишком резко, слишком поспешно. — Ну, то есть… мне показалось. Вроде… Слова звучали пусто даже для него самого. — Ну знаете… — протянул Эгадзе, спасительно перехватывая разговор, — с таким прокатом всё может быть. И на разминке в зале перед шестиминуткой он тоже был какой-то странный, если честно. — Я тоже заметил, — тихо добавил Гоголев. Но Пётр уже почти не слышал. Он сидел, будто оглушённый, и одна и та же мысль билась в голове снова и снова: он сказал это, сказал вслух, не удержал. Пальцы сами сжались в замок — крепко, до боли, до побелевших костяшек, напряжение росло, поднималось вверх, сдавливало грудь. Хотелось исчезнуть прямо сейчас, раствориться в этом столе, в шуме зала, в чём угодно, только не быть здесь. Взгляд метался по поверхности стола, цеплялся за крошки, за линии, за что угодно, лишь бы не поднимать глаза. — Ну у него же была травма перед сезоном, и операция даже. Он же восстановился, нет? — осторожно спросил Саша. — Ну вот да, я тоже помню, — ответил Миша, который уже доел. — Может, рецидив? — Рецидив? — переспросил Гоголев, нахмурившись. — Ну да… если это и так, то… — Миша явно замялся, слова давались тяжело, он отвёл взгляд в сторону, — это реально волнительно. И даже как-то жаль его становится… Каждое слово било по Пете всё сильнее. Внутри будто медленно затягивали тугой узел, и с каждой секундой становилось тяжелее дышать. Он чувствовал, как напряжение расползается по телу — в грудь, в плечи, в шею, сдавливая изнутри. — Может, закроем эту тему? — резко сказал он, почти обрывая разговор. Слишком резко. Но он больше не мог это слушать. Не мог выдержать, как чужие голоса разбирают по кускам то, что он сам только что предал. Он облажался — в первую очередь перед Ильёй. Раскрыл то, что не должен был раскрывать ни при каких обстоятельствах. Его тайну, его боль. И теперь сидит здесь, среди чужих рассуждений, которые вообще не должны были происходить. Даже он сам не должен был этого знать. — Я, наверное, тоже так думаю, это не наше дело всё-таки, — сказал Ника. — Да, — тихо подтвердил Гуменник, уже глядя в сторону панорамного окна. Пётр тоже уставился вперёд, в стекло, в своё размытое отражение и город за ним, но почти ничего не видел. Парни уже говорили о чём-то другом, тема сменилась, голоса стали обычными, но до него это почти не доходило — слова проходили мимо, не цепляясь. В голове было только одно: всё уже случилось. Он уже сказал. Ничего не вернуть назад. Он облажался. Сильно. Очень. Пальцы под столом жили своей жизнью — то сжимались до боли, до побелевших костяшек, то разжимались, и снова сжимались, как будто в этом можно было найти хоть какое-то успокоение. Напряжение не уходило, наоборот, только нарастало. Он резко, почти дёргано начал оглядывать столовую, сам не понимая зачем — просто чтобы за что-то зацепиться, отвлечься, вырваться из этого состояния хотя бы на секунду. И вдруг он увидел его — отца Ильи. Взгляд зацепился сразу и намертво. Пётр смотрел слишком пристально, почти не моргая, и мысль вспыхнула мгновенно и тревожно: почему он один? Где Илья? Он продолжал смотреть. Скорняков взял одну порцию на поднос, а вторую — в пакет. Для него. Значит, Илья не придёт. Сегодня — точно нет. И от этого внутри стало ещё тяжелее, будто всё только подтверждало худшее. Пётр нахмурился, всё ещё не отпуская ту ситуацию, свои слова, которые уже никуда не денешь. Эта мысль застряла и крутилась снова и снова — он знал, что она не отпустит его ещё долго. Роман сел за отдельный стол, один, ел и одновременно активно переписывался в телефоне. Пётр следил за каждым его движением почти машинально — за тем, как он держит вилку, как наклоняется к экрану, как быстро двигаются его пальцы, будто в этом наблюдении можно было найти хоть какое-то объяснение или хотя бы заглушить собственные мысли. Но не получалось. Он всё-таки отвёл взгляд и снова уставился в свою тарелку. Еда уже не выглядела как еда — просто какая-то бесформенная смесь, расковырянная вилкой. Он почти не ел, только механически водил по ней, не чувствуя ни вкуса, ни желания. — Петь? — прозвучал рядом голос Миши, и Пётр дёрнулся, будто его резко выдернули обратно в реальность. — А… да? — растеряно повернул Гуменник в сторону Шайдорова, ощущая, как внутри что-то скручивается, будто узел, который не отпускает. — Говорю, что уже собираемся уходить. Может, тебя подождать? Или ты вообще есть не собираешься? — продолжил Михаил, внимательно смотря на Петю и на его полную тарелку. — Можете идти без меня, — тихо сказал Пётр, все же положив вилку в рот. Вкус еды едва ощущался, смешанный и пустой, он даже не разобрал, что именно взял. Каждая крошка казалась чуждой, как напоминание о том, что он сказал. — Ладно, спокойной ночки тебе, — улыбнулся Миша, похлопав Петра по плечу, догоняя парней у выхода из столовой. Петя лишь кивнул в пустоту, будто согласие было ему самой себе, не кому-то другому. Спустя пару минут он вернул взгляд к тому месту, где был отец Ильи, но его уже не было. Всё произошло слишком быстро, или Петя просто сидел здесь слишком долго? Паника, которая охватила его после его собственных слов, немного спадала, но ощущение безумного разочарования в себе оставалось. Он и вправду сказал это — случайно, неосознанно, но все услышали, и все запомнят. Он прекрасно понимал, что если Илья узнает, то хоть маленькая искра их взаимодействия угаснет навсегда, а любые последующие действия станут бессмысленными. Гуменник вышел на улицу Олимпийской деревни. Людей почти не было, ночь уже опустила город. Он нашёл лавочку возле корпуса и устало сел, проводя рукой по волосам и прикрывая глаза. Из груди сорвался тяжёлый, тягучий выдох, будто он пытался выпустить часть тревоги наружу, но она цеплялась за внутренние стены. Он достал телефон и набрал номер своего верного друга-фигуриста из России — Влада Дикиджи. Пётр был уверен, что разговор с ним облегчит душу, поможет хоть немного вырваться из этого внутреннего хаоса. Пальцы автоматически набрали номер, гудки прорезали ночную тишину. Разница во времени — всего два часа с Москвой, вряд ли Влад спит, но ожидание всё равно тянулось мучительно. — Алло? — прозвучал голос на другом конце. — Здарова, Влад, как ты? — максимально буднично спросил Гуменник, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Та норм, как обычно. Тренировки и всё такое… Ты там лучше расскажи, как ты, а то олимпиада, думаю, важнее, — усмехнулся Влад, и Петя будто почувствовал это сквозь трубку. — Олимпиада? Ну если честно, то уютно. Я думал, что мы с Аделией будем здесь как изгои, — короткий смешок вырвался из Гуменника, хотя он почти не чувствовал радости. — Хотя не знаю, как Аделя, но у меня тут компания каким-то образом родилась. — Компании? Выкладывай кто, — с интересом спросил Влад. — Ну я, Ника Эгадзе, Стивен Гоголев, Селевко, Шайдоров и… — точно, Илья. Но он максимально не любит Петра, — …и Малинин. — Ооо, прикольно. Нифига ты там кентов таких нашёл, это мощно. — Ну я ещё с Литвинцевым начал общаться, прикольно, — лениво проговорил Пётр, хотя внутри всё ещё была дрожь. — Ну ты там, конечно, я рад за тебя безумно, ты не представляешь, — по ту сторону слышались искренние нотки счастья, и Пётр усмехнулся, но в мыслях всё равно оставался хаос. — Я просто… не знаю даже, как объяснить, — тяжело выдохнул он. — Что? — Тут у меня какие-то разногласия с одним американцем… и, похоже, это надолго, с тем, что я сейчас сделал… — Пётр сгорбился, облокотившись локтями на колени, пальцы сжимались в замок. — В смысле? С каким американцем? Их там много. — Та, с Малининым, емае. — Так ты буквально сказал, что вы в одной компании и дружите, нет? — с недоумением спросил Влад. — Ну… он меня мягко говоря недолюбливает. Хотя я ничего такого не делал. — Странно. Но с ровного места не могло же быть. — Та и я об этом. А щас я сказал немного лишнего другим парням, и если он узнает, что это я… ну… не знаю, короче, сложно всё, — Пётр раздражённо отрезал, чувствуя, как сердце колотится и дыхание ускоряется, даже растерянность переплетается с паникой. — Что ты сказал? — осторожно спросил Влад. — Та, личное у него там что-то, злиться постоянно, то на меня, то на себя. И я неосознанно проболтался, и теперь чувствую себя мерзко, по правде, — свободной рукой провёл по лицу, словно хотел стереть себя. — Ну, Петь… что сказать, — начал Влад. — Ты как-то можешь загладить это? — Та, наверно… я не знаю, честно! — проторил последние слова Пётр, с трудом выдыхая. — Ну смотри, это не конец света, правильно? Ты у нас стратег, я уверен, ты всё разрулишь красиво, и будет мир, дружба, жвачка. Я тебя уверяю. — Но я не знаю, правда как, — вяло сказал Пётр. — Гуменник, а ну не унывать! Поверь, ситуация решится как нужно, — заверял Влад, и Пётр в голове представлял его улыбку, и от этого стало чуть легче, будто кто-то выдавил маленькую щель света сквозь темноту. — Ты так думаешь? — Ну да, конечно. Что за вопросы-то, Пётр первый? — Ладно… спасибо тебе, что хоть выслушал. — Да, звони всегда! Я тебя всегда поддержу, ты ж это знаешь. И я уверен, что ты правильно поступишь в этой ситуации в дальнейшем, я в тебе не сомневаюсь, — улыбка Влада сквозила даже через трубку, и Пётр почувствовал облегчение. — И не нагружай себя этим. — Договорились, спокойной ночи, — маленький смешок вырвался у Пети, едва заметный, но живой. — Взаимно, — сказал Влад, и звонок оборвался. На душе стало легче, но воспоминание о столовой и том, что он сказал, не отпускало.  «Надеюсь, Илья не узнает…» пробежало в мыслях. Пётр прижался спиной к спинке лавочки, устало прикрыл глаза, пытаясь дать голове хоть немного освободиться.  Он не знал, что будет дальше, но слабая надежда на счастливый исход всё же жила глубоко внутри, на самом дне, едва заметная, но теплая, словно маленький огонёк в ночи.