Будь здесь

***

Стыд — чувство, которое Шерлоку, казалось бы, совершенно несвойственно. Он всегда говорит то, что думает, не фильтруя слова и не заботясь о том, как они отразятся на собеседнике. Он никогда не извиняется за содеянное, никогда не задумывается о том, кому причинил боль. Это же Шерлок Холмс — человек-загадка, робот без чувств, машина по раскрытию преступлений, которую полицейские Скотланд-Ярда используют вместо собственной профессиональной пригодности. Чувств у Шерлока нет, вместо них — пустота, механизм, работающий на сигаретах и опиуме. Социопаты не понимают людей, а люди не понимают социопатов. И Холмс не нуждался в их понимании — не всем ведь угодишь. Но то, что Шерлок всё ещё человек, а не машина, видел, знал и замечал его старший брат. Майкрофт с самого детства наблюдал за ним, за его взрослением — он ведь был не просто частью жизни младшего, а всей его жизнью. Старший Холмс должен был стать для брата примером, научить его отличать хорошее от плохого, потому что отец у Холмсов был редким кретином, а по отношению к младшему сыну его жестокость проявлялась особенно сильно. Майкрофт видел, как отец унижал Шерлока за столом, как поднимал на него руку, как кричал, что из него ничего не выйдет, что он бесполезен. И каждый раз старший прикрывал брата собой, заслонял от ударов и слов, потому что кто-то должен был это делать. Шерлок был сложным, упрямым, вредным до невозможности, но он точно не заслуживал такого отношения. И Майкрофт до сих пор задавался вопросом, не это ли сломало младшего окончательно. Правда, сейчас об этом думать не было смысла. Старший Холмс сидел на краю дивана, сжимая кисть брата, чтобы контролировать пульс, и ждал приезда врача. Очередное отравление опиумом, очередные ночные поиски по заброшенным зданиям Лондона, снова рвота, щипание за кожу, чтобы удержать брата в сознании. Майкрофт потерял счёт этим ночам — они слились в одну бесконечную череду страха, бессилия и тихой злости, которую он не мог выплеснуть на того, на кого следовало. Шерлок умел всё — выслеживать преступников, читать людей, видеть то, что остальным недоступно. Но контролировать дозировку он так и не научился. Будто не хотел. Будто каждый раз, когда игла входила в вену, он надеялся, что этой дозы станет достаточно. И Майкрофт это понимал — в этом и заключалась самая страшная часть их общей истории. Сейчас младший Холмс лежал на диване в гостиной на Бейкер-стрит, скорчившись в позе эмбриона, и шипел сквозь зубы, когда судороги сжимали его рёбра. Тело трясло от озноба, икры сводило так, что пальцы ног неестественно выгибались, кисти судорожно сжимались в кулаки, а пульс то учащался до бешеного ритма, то почти исчезал. Он не мог контролировать свои реакции, не мог остановить дрожь, и это раздражало его больше всего. Шерлок привык быть сильным, привык полагаться только на разум, но опиум лишал его этого контроля, превращал в дрожащий комок нервов, и он ненавидел каждую секунду этого состояния. Несмотря на всю показную вражду с братом, Шерлок мог позволить себе быть слабым в такие моменты — не в первый раз Майкрофт видел его в этом состоянии. Он видел его и зареванным, и запуганным, когда тот прятался за спиной старшего от отцовского ремня. Видел счастливым, когда Шерлок рассказывал о желании стать детективом, и его глаза горели так ярко, что Майкрофт верил — у него действительно всё получится. Видел закрытым, отстранённым, когда проблем накопилось так много, что младший перестал доверять даже ему. Но эта проблема была особенной. Она возвращалась снова и снова, как старый враг, от которого невозможно избавиться. Майкрофт был сыт ею по горло — этой бесконечной каруселью поисков, спасений, вызовов врачей и коротких периодов ремиссии, которые заканчивались новой дозой. Но он молчал. Он просто сидел, держал брата за руку, считал удары пульса и ждал. Он научился не показывать своих чувств — это было единственное, чему отец научил их обоих. Не показывать слабость, не показывать страха, не показывать, что тебе больно. Но внутри всё кипело. Свет в комнате был погашен — только тусклая настольная лампа на тумбочке отбрасывала жёлтые блики на бледное лицо Шерлока. Тишину нарушало его тяжёлое дыхание, иногда переходящее в судорожные всхлипы, и сдавленные вздохи старшего, который то и дело выглядывал в окно на каждый шорох с улицы. — Долго ещё будешь этим баловаться? — спросил Майкрофт, и голос его звучал ровно, почти безразлично — он давно научился скрывать эмоции за ледяной маской. Шерлок не ответил. Его тело содрогнулось в очередном спазме, и он выдохнул сквозь зубы. Он не мог говорить — каждое слово давалось с трудом, отдавалось тупой болью в рёбрах и желудке. Сейчас ему было больно как никогда, а брат словно подливал масла в огонь своими попытками достучаться до него. Но Шерлок знал — Майкрофт просто боится. Боится, что однажды он не успеет. Что однажды он снова найдет его, но уже будет слишком поздно. — А если бы я не успел? — вопрос повис в воздухе, и в этой фразе было всё — и злость, и отчаяние, и бесконечная усталость человека, который слишком долго носит эту ношу на плечах. Майкрофт не хотел даже представлять такой исход событий. Он всегда успевал — находил брата, вытаскивал его из рук барышников, звал врача. Он знал последовательность действий наизусть, мог оказать первую помощь с закрытыми глазами. Но однажды жизнь может не оставить ему выбора. Однажды она решит преподать ему самый страшный урок, запрятав Шерлока в том месте, где никто не найдёт его живым. И Майкрофт не знал, что будет делать тогда. Знал только, что перестанет быть собой. — Врач вот-вот прибудет, Шерли, — сказал он, и голос его стал мягче, хотя он сам не заметил этого изменения. — Потерпи. И Шерлоку хотелось верить. Верить спокойному голосу брата, даже несмотря на то, что час назад тот был готов свернуть ему голову за очередную глупость. Но сейчас Майкрофт не злился. Он всё ещё любил — даже не говорил об этом, но это чувство читалось в каждом жесте, в каждой секунде, проведённой рядом. Он любил и тогда, когда Шерлок ябедничал маме на старшего, когда тот прибегал с разбитыми коленками, когда младший сбежал из дома, послав всю семейку к чёрту. Любил даже когда тот убивал себя дозой за дозой. И от этого предательски начинало болеть в груди — то, что уже невозможно было объяснить словами. Кажется, впервые за долгое время Шерлок чувствовал стыд. — Прости, — прохрипел он так тихо, что Майкрофт едва разобрал слова. И тут же снова обхватил рёбра — новая волна боли накрыла его с головой, и он закусил губу, чувствуя на языке металлический привкус крови. А Майкрофт услышал. Он не мог не услышать — это слово было настолько чужим для уст Шерлока, что оно прозвучало как выстрел в тишине. Шерлок в последний раз извинялся только тогда, когда сбежал из дома и оставил старшего одного с отцом. И Майкрофт не остановил его. И до сих пор не знал, было ли это правильным решением. Сейчас он молча улыбнулся уголком губ, но сделал вид, что не услышал. Не хотел смущать брата в такой момент — Шерлок бы закрылся, ушёл в свою скорлупу, и этот момент уязвимости исчез бы навсегда. А Майкрофту он был нужен. Ему было важно знать, что внутри всё ещё жив человек, а не просто бездушный механизм. — Хочешь воды? — спросил он, поправляя плед, которым укрылся брат. Это не помогало от дрожи, но Шерлок сам попросил накрыть его, значит, нужно было сделать так, как он просит. Шерлок отрицательно качнул головой, не открывая глаз. Вдох — новый спазм. Выдох — короткий, болезненный. Майкрофт смотрел на его руки, сжатые в кулаки так, что костяшки побелели, и чувствовал, как внутри него закипает та самая ярость, которую он так долго сдерживал. — Чем я могу тебе помочь сейчас? — спросил он. — Помолчи, — прохрипел Шерлок, укутываясь в плед и поворачиваясь на бок, сворачиваясь в то самое положение, в котором он прятался от мира в детстве. — И побудь здесь. Майкрофт кивнул, хотя брат не мог его видеть. Он не убрал руки, продолжая держать его за кисть, чувствуя, как пульс постепенно выравнивается, как дрожь утихает, как дыхание становится глубже. Он сидел в тишине, слушал, как дождь стучит по стеклу, и думал о том, что его младший брат — самый талантливый, самый умный и самый больной человек, которого он когда-либо знал. Врач приехал через полчаса. Осмотрел Шерлока, проверил зрачки, пульс, давление, сделал инъекцию, которая должна была снять остатки спазмов и помочь организму восстановиться. Майкрофт слушал его рекомендации — больше отдыхать, избегать нагрузок, не принимать опиум хотя бы неделю, — но не слышал ни слова. Он смотрел на брата, который спал на диване, и чувствовал, как внутри него закипает отчаяние, которое он не мог позволить себе показать. — Он будет в порядке? — спросил он врача, когда тот собрал свой саквояж. — Если не будет повторять, — ответил тот. — Советую вам обратить внимание на его состояние. Это уже не просто зависимость, мистер Холмс. Это медленное самоубийство. Майкрофт ничего не ответил. Он проводил врача до двери, закрыл её и вернулся к брату. Шерлок спал — его лицо было спокойным, без боли, без напряжения, просто пустым. И в этой пустоте старший Холмс увидел всё, что пытался игнорировать годами. Он сел на пол рядом с диваном, упёрся спиной в стену и закрыл глаза. Дождь продолжал идти за окном. Где-то вдалеке слышались шаги запоздалых прохожих, и этот звук успокаивал — он напоминал, что мир продолжает существовать, даже когда внутри у тебя всё рушится. — Я буду рядом, — прошептал он, не открывая глаз. — Я всегда буду рядом, Шерли. Даже если ты не просишь. Шерлок спал и не слышал его. Но Майкрофт знал: в такие моменты главное — быть здесь. А остальное — вопрос времени. И кажется, у них обоих этого времени оставалось всё меньше.