Заштопаем сердце красными нитями

      Леви засыпает почти сразу, как уходит Микаса. Стоит только опустить голову на мягкую прохладную подушку, как веки становятся тяжелее, и мозг мгновенно отключается.       Этой ночью ему не снятся сны, не мучают кошмары. Тело не сводит судорогой, а нога не изнывает тягучей болью.       Просыпается он только утром, когда первый солнечный луч попадает на лицо.       Аккерман морщится, переворачивается на другой бок — туда, где тень.       Проваливается ещё, по ощущениям, минут на тридцать.       Когда сон маленькими шагами отступает сам, Леви открывает глаза, тянется всем телом и сразу встаёт на ноги — привычку валяться отбила служба. Бедро простреливает сильным спазмом так, что колено само собой подгибается. Приходится придерживаться за стену.       Аккерман чертыхается, пару минут старается прийти в себя, глубоко и медленно дыша.       Он, прихрамывая, выходит из комнаты. В доме тишина, только Конни храпит, раскинувшись на диване в гостиной. Леви бросает взгляд на часы. Чёрт. Полдевятого утра. Микаса угрожала расправой, если он не будет готов в семь. Неловко.       Аккерман подходит к окну и раздвигает шторы. Из гостиной открывается вид на задний двор. Конни не врал — у Микасы тут и правда целый сад. Многочисленные грядки, некоторые из которых укрыты белой тканью, две теплицы и несколько каких-то плодовых деревьев.       «Каждый сходит с ума по-своему», — усмехается Леви.       Солнце через окна попадает ровно на спящего Спрингера, и Аккерман решает не задёргивать шторы. Пусть поджарится. Это ему за вчерашний цирк.       Он медленно ковыляет к выходу. Дверь открывается с мерзким скрипом, впуская в дом лёгкий утренний ветерок.       На крыльце, уперев локти в колени, сидит Жан. Видимо, он как раз таки с семи утра на ногах — на нём лишь бежевые запачканные землёй и маслом шорты, а через плечо перекинуто такое же видавшее труд полотенце.       — Надо бы смазать. — Он подносит к губам сигарету, коротко затягивается и выпускает бледное облако дыма. — Всё время забываю.       Леви кое-как приземляется рядом. Вытягивает ноющую ногу. По мышцам прокатываются плотные, тяжёлые волны боли, разбивающие своим острым гребнем, кажется, последние нервные окончания. Он сжимает ладонью бедро, будто пытаясь поймать этого фантомного толстого червя, прогрызающего тоннели под кожей, и лопнуть его, как воздушный шар.       Кирштейн косится в его сторону.       — Скоро прибудут врачи из Хизуру. — Он делает очередную затяжку.       — Превосходно, — рычит Аккерман сквозь зубы. — Надеюсь, они отрежут мне ногу к хренам собачьим.       Жан хрипло, устало смеётся:       — Не отрежут. Микаса им потом глотки повскрывает — они знают.       Леви не отвечает. Лишь цокает. Складывается впечатление, что ни Конни, ни Жан не шутят по поводу отношения Микасы с хизурийцам. И чего они ей такого сделали, что она теперь весь их континент в страхе держит?       — Кстати, а где она? В конюшне? Не видел её на заднем дворе.       Жан выпускает изо рта дым и поворачивается к Леви. Смотрит насмешливо — снисходительно как-то.       — В постели.       — Чего? — Аккерман недоверчиво хмурит брови. — Сказала ж, что в семь подъём — и за работу.       Тут уже Кирштейн во всю смеётся.       — Да-а. Это она может! — Он тушит сигарету, снимает с плеча полотенце и вытирает им мокрое от пота лицо. — Микаса раньше одиннадцати из постели не вылезает.       Теперь Леви искренне удивляется. Микаса? До одиннадцати? Это та самая Микаса, которая раньше всех кадетов в разведке вскакивала и три часа до завтрака пропадала на пробежках? Они же сейчас о ней говорят?       Поймав задумчивый, непонимающий взгляд капитана, Жан, снова усмехнувшись, объясняет:       — Да-да. С тех пор, как ей таблетки выписали, она стала спать часов по двенадцать, наверное. Думаю, раньше всё это, — он неопределённо машет ладонью в воздухе, — бег, отжимания её дурацкие — были способом унять стресс и эмоции. Сейчас стресса нет, а значит, и выматывать себя нет нужды.       Логично. И правильно, наверное. Чего им сейчас на рассвете вскакивать?       — Понятно. — Леви наклоняется, опирается предплечьями на колени. — А ты чего тогда так рано?       — Уезжаю сегодня. Дел накопилось — хоть вешайся. — Кирштейн лениво поднимается на ноги, слегка склоняется вперёд-назад, разминая спину. — Конюшню прибрал, ветки сухие попилил, ну и так, по мелочи.       — То есть для нас со Спрингером дел не оставил?       — Вот ещё! — Жан оборачивается с хитрой ухмылкой. — Конни ещё все грядки окучивать! Он это терпеть не может, поэтому я всегда быстро разбираюсь со всем прочим, пока этот балбес дрыхнет, и тихонько сваливаю. А ему на десерт оставляю самое вкусное.       — Интересная система. — Аккерман качает головой. Вроде взрослые лбы, а ничуть не изменились со времён вступления в разведку. — Так, а мне что оставил?       Жан не отвечает, но на его лице прекрасно читается мстительная, ликующая насмешка. Он кивком даёт знак следовать за ним и, ни секунды не прождав страдающего от спазмов капитана, направляется в сторону амбара.       Когда они подходят к постройке, а голову Аккермана лезет уж очень тревожный жучок, наполненный сомнениями и предчувствием чего-то, что ему явно не придётся по душе.       Желание одним резким движением перерубить затылок Кирштейна достигает невероятного пика ровно в тот момент, когда Жан выпрямляется, словно на параде, и торжественно указывает на большую зловонную кучу, облепленную мухами и оводом.       — Пожалуйста!       — Спасибо… — Леви скрипит зубами, которые по ощущениям вот-вот рассыпятся пеплом от подобного натиска. — Решил заставить меня говно жрать?       Жан на агрессивные выпады не реагирует ни капли. Даже и бровью не ведёт. Весело ему, блять.       — Ну что вы! — Он наигранно усмехается. — Это больше в вашем духу, капитан!       Леви смотрит прямо в глаза. Со всей злостью и ненавистью и к Кирштейну и к говну одинаково. Совсем страх потерял? Думает, что раз Аккерман не капитан, да ещё и инвалид, то не сможет эту шпалу перекачанную по горло в землю прикопать?       Посмеяться решил?              — Это навоз, капитан, — более спокойно, без той насмешки, что читалась пару секунд назад, разъясняет Кирштейн. — Формально — да, говно. Но на нём прекрасно растёт… да всё, если честно. Тебе нужно действовать по простой схеме. Из кучи — в тачку, из тачки — на грядки.       — Огурцы с говном жрёте? — брезгливо морщится Аккерман.       — Да нет. Предпочитаем мыть их перед едой. Насчёт вас не знаю, но, если что, осуждать не стану. Как говорится — у всех вкусы разные, — язвит Жан, но, поймав пламенный взгляд капитана и заметив пар, вырывающийся из его носа густыми клубами, виновато прокашливается. — Ладно. На самом деле это самая лёгкая работа, которую я нашёл. Да и ты, капитан, уже не капитан. Поэтому, как сам когда-то говорил, — нет плохой работы, если это работа на благо команды.       За время, пока Аккерман, скрипя зубами и проклиная Кирштейна и весь его род, разгребал по грядкам кучки отборного навоза, проснулся Конни, а следом за ним и Микаса, которую, вполне вероятно, разбудил заливистый хохот первого.       В отличие от друга, надрывающего брюхо от смеха над хромым сильнейшим воином человечества, копающимся в говне, Микаса лишь виновато опустила глаза и, не успев появиться на крыльце, скрылась в доме.       Кирштейн не соврал. Проснулась она действительно только в двенадцать дня, и то не сама. Это и забавляло, и как-то непривычно покалывало дискомфортом за рёбрами.       Пока Леви отдыхал от своей грязной работёнки под тенью яблони, ему вдруг подумалось: а как выглядит сонная Микаса? Не та, что сломя голову утром мчится на построение, а другая — домашняя. Он представил, как первый утренний луч падает ей на лицо, заставляя поморщиться, как она прячет нос за одеялом, стараясь хоть немного прикрыть тенью веки.       Потом, когда уже приходит время вставать, она лениво тянется на простыни, растягивая сладкий момент спокойствия. Почему-то подумалось, что утром её кожа особенно мягкая, тёплая, словно бархатная на ощупь.       Микаса лишь парой движений поправляет взъерошенные после сна волосы, потому что не зацикливается на таких мелочах. На ней невесомая белая сорочка, одновременно скрывающая и очерчивающая изгибы тела. Оно у неё наверняка теперь не такое сухое и твёрдое, как во времена регулярных тренировок. Она неспешно двигается по кухне, готовя любимый завтрак, и напевает под нос какую-то известную только ей мелодию. А потом…       — Эй, кэп! — Конни окрикивает его через воронку, сложенную ладонями, выдёргивая из размышлений. — Кати следующую партию!       Аккерман вздрагивает. Осторожно поднимается на ноги и даёт Спрингеру отмашку, что указание принято. А у самого сердце колотится бешено, будто в груди табун мустангов через степь несётся. Это что сейчас было? Это он сейчас о Микасе думал? О том, какая она, когда только проснулась? О том, как он её кожу гладит? Какого хера…       Нет, он, конечно, и в старые времена её как женщину замечал — как не заметить? Но, блять, не для него она. Одно дело подумать, мол, хороша. Совсем другое — представлять, как рядом с ней просыпаешься.       Перед тем, как продолжить работу, Леви поспешил к бочке. Голову нужно остудить, ему явно напекло сегодня нехило.       Кирштейн уехал часов в пять, когда вся работа по хозяйству была закончена, а подросший урожай собран. Микаса приготовила на всех отменный ужин, но Жан отказался, сославшись на то, что времени у него в обрез. Бегло попрощавшись, он оседлал своего коня и трусцой скрылся в гуще леса.       А вот Конни накинулся на еду быстрее, чем Леви с Микасой успели дойти до стола.       — Тц, — цокнул Аккерман. — Спрингер, годы идут, а ты так и не научился манерам. Жрёшь, как изголодавшийся пёс.       — Прости, Леви! — Он лишь без обиды хохотнул набитым ртом. — В то время за еду приходилось с Сашей драться, вот и привык!       Аккерман не нашёл ответа. Саша действительно была проглотом похлеще любого мужика в разведке. С ней действительно было опасно еду оставлять без присмотра. Но сказать, чтоб Спрингер сбавил темп, потому что… Саши нет… Мда, язык не повернётся. От одной мысли сердце щемит.       — А вообще, — Конни ответа ждать не стал — спасибо ему, — ты только попробуй! Это тебе не армейское хрючево! Микаса готовит так, что её еда тебе сниться будет ночами!       — Надеюсь, не в кошмарах, — буркнул Аккерман.       Неожиданно для него раздался глухой хлопок, и ногу пронзило острой болью. Он перевёл полный удивления и непонимания взгляд в сторону, откуда прилетела неожиданная и такая подлая — по больной ноге — атака.       — Могу делать для вас недоваренную картошку и бульон на одном луке! — Микаса смотрела на него злыми глазами, но обиженно надув губы.       Леви казалось он не дышит. Не может. Это её действие, этот взгляд и в целом её непривычно расстроенная моська ударили под дых щемящей нежностью. Почему-то это ощущалось как-то… по родному.       Микаса отвернулась, продолжив насаживать на вилку кусочки свежего томата и зелени под громкий смех Спрингера. Но Леви — нет. Не может заставить тело двигаться, лишь смотрит на её профиль, с наслаждением жующий овощи, и, незаметно для остальных, хватает маленькими урывками воздух сквозь тонкую щель между губ.       Он в который раз благодарен Конни за то, что тот освобождает его от ступора, вызванного Микасой.       — Что такое? — Он противно подёргивает бровями, глядя на Леви. — В самое сердечко?       — Чего? — Голос предательски хрипит, и Аккерман прочищает горло.       — Ну ты даёшь, Леви! — Спрингер снова надрывисто ржёт по одному ему известной причине.       Аккерманам остаётся лишь неловко переглянуться и пожать плечами.       Хорошенько отсмеявшись, Конни делает пару глотков травяного чая, затем ставит локти на стол и кладёт подбородок в ладони, будто, пока он ржал, на него снизошло и теперь он готов обсудить какую-то важную секретную тему.       Он не успевает издать и звука, как у входной двери слышится непрерывный стук.       Микаса тут же вскакивает, оставив Леви наедине с до дрожи пугающим своим загадочным лицом Спрингером. Аккерман делает вид, что не замечает того, как Конни пытается поймать его взгляд.       — Капитан!       Он поднимает голову.       В гостиной теперь неприятно много глаз. Микаса стоит в центре, нервно теребя лёгкое платье, а позади неё трое людей с нетипичными для их местности чертами. Хизурийцы.       — Капитан, — Микаса старается нежно улыбнуться, но видно, что нервничает, — прибыл ваш доктор.