Заштопаем сердце красными нитями

      Холод и сырость окутывают, словно туман. Тело ватное, тяжёлое. Желудок скручивается спазмами, требуя новой порции еды или желая вернуть съеденное накануне. Если он вообще получал что-то последние дни, помимо обжигающего глотку виски.       Нога ноет так, что, кажется, проще её уже наконец отрезать. Во рту сухо и мерзко — необходим стакан воды. Или весь чайник.       Леви пытается пошевелить рукой — выходит плохо, будто на ней лежит огромный мешок с песком.       — Блять.              Мысленно обещает себе никогда больше так не нажираться. Знает, что ложь. Организм так и тянется к этой дряни, как к грёбаному спасательному кругу.       Война закончилась почти три года назад, а лица друзей — живых и мёртвых — по сей день являются в кошмарах. Живых он, правда, не видел с тех пор. Зато слухи о них расползаются по Марли словно змеи.       Весь бывший сто четвёртый вернулся на Парадис. Говорят, королева обеспечила каждому жильё и нехилое пособие. Говорят, Жан теперь капитан военной полиции — ведь мечтал же об этом когда-то, гадёныш. Конни служит под его началом. Армин какая-то важная шишка при дворце — нашёл достойное применение мозгам, — налаживает отношения между континентами. Он сможет, это даже без сомнений. Об Аккерман не слышно ничего. Забрала голову своего недолюбовника — вернуть на родину, — и на этом всё. Ни единого слуха. Осела поди, замуж вышла, может, даже за Кирштейна.       Сам Леви остался в Марли. Чёрт знает почему, да и кому он нужен теперь на родном острове? Ему в подарок за спасение человечества достались раздробленная кость и жалкая гнилая комната в местном общежитии. Хотя пособие Хистории до него всё же дошло. В городском банке по жалованию королевы на имя Аккермана завели счёт на неизвестную ему сумму. Прекрасная жизнь — без зазрения совести, потакая желаниям, вписывать в бумажки суммы с необходимым количеством нулей. Хочешь дом на берегу моря — выбирай, какой понравится, риэлтор предложит самый шикарный, с лучшим видом. Каждый портной руки до локтя оближет, лишь бы благородный господин выбрал именно его достойным шить одежду на каждый сезон.       Только Леви не хочет. Заебался настолько, что желания ограничиваются баром в конце улицы, где паршивая выпивка, полуголые бабы и алкаши-картежники. Ну, иногда, правда, появляется желание сдохнуть. Особенно по утрам, после дрянного виски и спущенного в покер пособия, лёжа в холодной постели своей гнилой комнатушки. Достойная жизнь для сильнейшего.       Третья попытка сесть увенчалась успехом. Леви разминает затёкшую шею, хрустит позвонками. В помещении, как обычно, холодно и сыро, по окну прокладывают мокрые дорожки крупные капли. Снова дождь. Как будто другую погоду в Марли завезти забыли. Отводит взгляд, осматриваясь. Находит кресло-каталку в дальнем углу комнаты. Блять. Придётся с тростью вставать, ногу тревожить — нехорошо. Это вне дома Леви позволяет себе быть менее ущербным — так меньше косых взглядов и какой-никакой авторитет со стороны пьянчуг. В своей коробке он, как ни смешно, послушный пациент: перемещается в кресле, принимает препараты по времени, разминает повреждённую конечность. Почти каждый день.       — Прости, док, придётся нарушать.       Встаёт не спеша, опираясь на трость. Раздробленная кость передаёт привет, прошибая электрическим разрядом до самого затылка. Аккерман морщится, глубоко и медленно дышит, стараясь справиться с головокружением. Пить хочется невыносимо. Полушагами хромает до тумбы со спасательным кувшином. Пьёт жадно, выпуская с уголка губ капельку жидкости.       Наконец, добирается до заветного кресла, откидывает трость в сторону дивана.       Появляется желание поесть. Не просто поесть — сожрать чего-нибудь, да побольше. В холодильнике мышь повесилась, а в голове мелькает шальная мысль составить ей компанию. На нижней полке находит заросшие, мохнатые помидоры, которые грезит выкинуть неделю точно. Но это не сегодня. Там же коробка с чем-то уже готовым, кажется, блины с мясом. Самое то.       Грёбаный день сурка преследует все эти три года, начинаясь с перегара и боли во всём теле и заканчиваясь обыгрыванием кабачных отбросов в покер. Кажется, кто-то решил вернуться к жизни Подземного города.       Вечером Леви принимает решение покинуть квартиру с целью добраться до бара и отыграть то, что так позорно потерял вчера. Ну и, конечно, с целью выпить и закинуть ещё какое-то подобие еды в желудок.       Пробираясь по узким серым улицам, он мысленно желает гореть в аду человеку, который придумал мощёные дорожки. Трость предательски соскальзывает в щели меж камней, сбивая и без того шаткую походку.       Аккерман чертыхается, в очередной раз оступаясь на скользкой поверхности. Ему бы УПМ, и хоть две ноги оторви — не будет чувствовать себя настолько убогим. Понимает, что сейчас ему просто необходимо это почувствовать, вспомнить.       Найти цель, одним нажатием выпустить захваты, вдох, спустить рычаг привода, сорвавшись с места, выдох в конечной точке. Чувства мнимой свободы критически не хватает в нынешней жизни. Чтобы все мысли вылетели вслед за газом из баллона. Для солдат разведки перемещаться по воздуху было так же естественно, как ходить, кому-то даже роднее. Более искусным умением маневрировать когда-то отличился Кирштейн. Аккерман не уступала. На самом деле она была лучшей среди этих кретинов. Многим недоставало такой скорости, изящности, холодности ума и жажды крови. Леви считал, что Микаса станет ему достойной заменой.       Вспомнилась Ханджи, которая восхищалась схожестью «сильнейших», отпускала шутки про завод, где штампуют Аккерманов.       Мысли о разведкорпусе отдают чем-то неоднозначным — родным, тёплым, но с привкусом пресной каши и крови.       Леви морщится, между рёбер завязывается узел воспоминаний, поднимается куда-то вверх, к горлу. Надо срочно смыть этот ком. Благо рука уже тянется к дверям кабака.       В нос, как обычно, бьёт запах дешёвого алкоголя, табачного дыма и мочи. Играет громкая мерзкая музыка, среди которой пробивается пьяный хохот.       — Двойной виски со льдом? — Женщина за баром хищно улыбается, кладёт на стойку прямо перед Леви свою огромную грудь и проводит пальцами по его здоровой ладони.       Она могла бы быть красива, если бы не жила в этом забытым богом гадюшнике, но увы. Сейчас она воняет спиртом, лицо её отёкшее и заплывшее от попоек, а под ногтями видно чёрную грязь.       Женщина наливает палёный алкоголь всем этим доходягам, мило улыбается, а после продаёт им своё тело за гроши. Мерзость.       Аккерман берёт поставленный перед ним стакан и разом опрокидывает в себя, затем просит повторить.       Бесконечный круговорот: проснуться, поблевать, нажраться в хлам, уснуть, проснуться, поблевать…       Может, когда-нибудь эту цепочку прервёт одно простое «умереть».       Леви выливает в себя ещё три стакана, затем поворачивается, глазами выискивая свободное место за покерным столом.       — Эй, урод перешитый!       Взгляд останавливается на здоровом бородатом мужике, машущем ему рукой. Пит.       Весёлый тип. В целом он хорошо относится к Аккерману, но не упускает возможности сделать акцент на его изъянах. Леви насрать.       Он подходит к нему, жмёт руку.       — Раздавай карты! — Пит подзывает крупье. — Размажу сегодня этого одноглазого, как говно по стенке!       Леви ничего не отвечает, лишь хмыкает.       За позеленевшим от времени столом, словно стервятники на ветках, восседают ещё пятеро пьянчуг. Их лица, искажённые алчностью и усталостью, напоминают мерзкие морды титанов, жаждущих крови и жертв. В полумраке прокуренного кабака, где воздух густой, как патока, а свет лампы льётся на голову тусклым жёлтым ядом, разворачивается игра порока и отчаяния. Карты ложатся на стол с тихим шелестом, словно предсмертный вздох, а фишки — монеты лжи — перетекают из рук в руки.       Каждый взгляд, каждый жест пропитан цинизмом и скрытой угрозой. Улыбки — кривые зеркала, полные гнили и презрения. Власть, обман и мимолётное ощущение контроля — вот истинные ставки в этой игре.       Виски льётся рекой, обжигая горло и притупляя остатки совести.       Атмосфера с каждой минутой сгущается, словно тучи перед весенней грозой.       Кажется, что эта ночь никогда не закончится, что эта игра — проклятие, обрекающее Леви на вечные муки в этом мерзком городе. Каждая карта, словно смертный приговор, падает на стол под аккомпанемент циничных шуток и зловещего молчания. Взгляды, холодные и расчётливые, пересекаются, словно клинки, в поисках слабости противника.       — Две пары. — Седой старик бросает карты на стол.       Его слова отзываются эхом в тишине, нарушаемой лишь едва слышным шелестом карт и редкими вздохами.       — Фулл-хаус, — отвечает Пит, и его голос звучит как триумфальный марш победителя.       Леви выкладывает свои карты поверх карт противника.       — Стрит-флеш. — Выстрел в упор.       Лица за столом окаменели.       — Вот это удача. — Лысый мужик растягивает рот в кривой усмешке.       — Удача — это удел глупцов, — рычит Пит.       Напряжение нарастает, как шторм в открытом море. Колода карт гадкой змеёй скользит между пальцами дилера, раздающего судьбу направо и налево.       Игрок с лицом, изрезанным морщинами, делает ставку, его глаза блестят алчностью.       Второй, молодой парень в рваной грязной рубахе, надменно ухмыляется.       — Флеш, господа? — спрашивает он, словно дразня зверя.       На лицах игроков отражается борьба между надеждой и отчаянием. Кто-то блефует, продавая душу дьяволу, кто-то дрожащими руками тянет карту, как последнюю соломинку.       В финале, когда в центре стола лежит уже целый капитал, старый игрок раскрывает свою руку.       — Флеш-рояль, — шепчет он, вынося почти смертный приговор.       Его глаза выражают триумф, будто он выиграл войну. Старик обводит других игроков надменным взглядом и останавливается на Леви. Когда на столе образовался флеш-рояль, стало ясно, что судьба его предрешена.       Аккерман выписывает чек на приличную сумму, залпом осушает неизвестно какой по счёту стакан виски и встаёт из-за стола. Старая травма тут же напоминает о себе, полоснув острой болью, словно кинжалом, по бедру. Леви шипит, прикрывает глаза. Нервы напрягаются до предела, и разум заполняется дикой злостью. Он подхватывает трость и, хромая, вылетает из бара. Желание как можно скорее покинуть этот гадюшник, полный лживых вонючих крыс, подгоняет быстрее ветра.       Зайдя в свою комнату, Леви отбрасывает трость и сразу направляется к унитазу. Ещё один блядский день в аду — его нужно выблевать и смыть.       Он умывается ледяной водой, проводит пальцами по липким волосам, отросшим почти до плеч, смотрит на себя в зеркало с отвращением. Кое-как чистит зубы, чтобы смыть вязкую алкогольную слюну и замаскировать смрад из глотки мятой.       Аккерман садится на хлипкую холодную постель, достаёт из прикроватной тумбы банку с сильным анальгетиком, закидывает в рот две таблетки и запивает остывшим позавчерашним чаем.       Он опускается на подушку, и картинка перед глазами закручивается, как карусель. Леви прикрывает веки, старается дышать глубоко, не давая содержимому желудка вырваться наружу. Он постепенно проваливается в неприятную похмельную дрёму. Кожу покрывает липкий холодный пот, мышцы по очереди сводит судорогой, в глазах песок.       Вдалеке, прорываясь сквозь пелену сна, раздаётся тихий стук. Прислушаться не получается. Звук повторяется ещё три раза, прежде чем Леви приходит в себя и, собирая по кусочкам остатки разума, понимает, что стучат в его комнату.       Он хрипло стонет, приподнимается на кровати и свешивает ноги. В голове звенит, будто кто-то надел на неё чугунный чан и херачит по нему палками.       — Кто? — Выходит тихо, хрипло и жалко.       Вставать совсем не хочется, но какой-то идиот назойливо долбит по двери, того гляди проломит.       Аккерман с трудом встаёт на ноги. Трость не находит. Делает несколько неуверенных шагов, которые сводят бедренную кость тугой болью.       «К чёрту! — думает он. — Больше ни шагу!»       Он прочищает горло, делает вдох и кричит на выдохе:       — Да войди уже, чтоб тебя!       Стук стих. В воздухе повисла звенящая тишина, словно Леви криком спугнул свою смерть, так отчаянно желавшую проникнуть в его комнату.       Он вздохнул и сделал шаг назад — грёбаные галлюцинации.       За дверью снова послышался шорох, ручка медленно, неуверенно опустилась, петли заскрипели, и в проёме появился женский силуэт.       «Призрак». Леви сморгнул пелену с глаз, но фигура никуда не делась.       — Капитан? — Голос сладким тягучим мёдом обволакивает слух.       «Блядские галлюцинации!» Он жмурится до красных пятен на зрачке.       Ничего не изменилось. Она всё так же стоит перед ним.       — Аккерман?       Девушка расходится в широкой улыбке, закрывает дверь и делает пару шагов навстречу Леви.       — Да! Боже, как я рада, что нашла вас! — Она резко останавливается, замечая мрачный взгляд капитана. — Простите нас…       — Какого хера ты тут делаешь?       Это не она. Это не может быть Аккерман. Она там, на острове, вышла замуж, живёт свою беззаботную жизнь. Ей нечего делать в этом мерзком городе, тем более искать грязного и побитого давнего знакомого. Но она здесь, перед ним. Микаса безумно красива, ухожена, её черты стали мягче, а ситцевое бежевое платье, утянутое на груди тёмным корсетом, придаёт фигуре нотки тепла и свежести. Микаса озаряет комнату сильнее сотни свечей, и Леви кажется, что он, словно воск, плавится под её нежным взглядом.       Нет. Это не может быть Аккерман.       — Мы вернулись за вами, капитан.       Слова разносятся эхом в голове. Сознание мутнеет, окутывает странная паника. Рёбра будто сдавливает лапа титана, воздух поступает короткими резкими вдохами, а надышаться не получается. Тело сковывает, пробивает мелкая дрожь.       Микаса в одно мгновение оказывается рядом, обхватывает за плечи, притягивая к себе. Доносится слишком знакомый, слишком родной запах. Леви подаётся чуть ближе, склоняет голову, кончиком носа находит ямку над ключицей, вдыхает. Пахнет, как и тогда, несколько лет назад, в разведкорпусе, — хозяйственным мылом и пихтой.       Одинаковыми кусками все тёрлись — не перепутаешь. Ему кажется, она нереальна — игры больного разума, цепляющегося за прошлое. Глаза печёт, к горлу подкрадывается огромный болезненный ком, рвётся наружу.       Нет смысла его сдерживать — это иллюзия, она не осудит. Леви рвано выдыхает, первая мокрая дорожка прокладывает путь по щеке, пробираясь к чужому плечу. За ней следуют вторая и третья.       — Всё хорошо, капитан. Мы здесь. Мы вернулись за вами. Я рядом, я не уйду. — Тихий шёпот над ухом ослабляет цепи на теле.       Микаса ладонями водит по его спине, затем зарывается пятернёй в волосы, нежно массирует затылок и щекой прижимается к макушке.       Руки Леви медленно, тяжело поднимаются, пальцами невесомо касаясь женской талии. Она тёплая, живая, настоящая. Он обхватывает её, прижимает сильнее, держит так крепко, как только может, — лишь бы не исчезла.       Страх снова остаться одному в этой грязи и плесени душит, сдавливает горло склизкой холодной ладонью. Только не снова.       — Завтра мы уедем отсюда, — шепчет Микаса.       Слёзы горячим непрошенным потоком срываются с глаз, обжигая женское плечо.       Кошмар закончился. Дождь перестал заливать улицы, а туман постепенно рассеивается, уступая место тёплым солнечным лучам.       На горизонте алеет рассвет, неся с собой чувство покоя и надежды на счастье.

***

      Леви резко выкинуло из сна чувством дикой нарастающей паники. Нет… Нет, нет, нет! Не могло быть это простыми фантазиями отчаявшегося мозга. Только не это… Пожалуйста!       Дыхание учащается, тело бьёт озноб, а к горлу тянется огромный клубок, сотканный из сожаления и горя. Леви открывает глаза, жмурится от щиплющей боли и снова пытается разомкнуть веки.       Микаса была здесь. Живая, яркая и такая тёплая. Леви помнит, как касался её, как руки Микасы гладили его по затылку, как она обещала уехать подальше отсюда. Сказала, что завтра придут Кирштейн и Спрингер, помогут собрать вещи и документы, а затем на ближайшем пароме они вчетвером отправятся домой — на Парадис.       Это был сон.       Чувство потери расползается по груди тяжёлыми ядовитыми каплями ртути. Хочется кричать от несправедливости. И он кричит. Протяжно, истошно.       Вместе с этим звуком из тела уходят все оставшиеся эмоции. Мышцы слабеют, а в уголках глаз скапливаются горячие слёзы.       Достаточно. С него хватит этого дерьма. Сегодня вечером Леви поднимется на тот крутой склон на окраине города, последний раз посмотрит на звёздное небо, а затем его боль растворится в пучине морских волн.