Герцог вас обожает

Утро обрушилось на Феликса не ласковым солнечным лучом, а ледяной глыбой чужого решения. Ещё минуту назад он был просто собой — возможно, немного праздным, но абсолютно свободным юношей, чьё самое большое беспокойство сводилось к выбору книги для вечернего чтения или мелодии для флейты. А теперь его жизнь, словно хрупкая фарфоровая чашка, разлетелась вдребезги от одного небрежно брошенного слова: «Женят». Слуги сновали по комнате как тени, их суета казалась издевательством над его оцепенением. Они сноровисто укладывали в огромный дорожный сундук его костюмы, ленты и безделушки — всё то, что составляло его мир. Для них это была лишь очередная хозяйственная задача, для него же — упаковка собственного будущего, которое ему больше не принадлежало. — Сказали, богат, красив... Что тебе ещё надо вообще? — ворчала старая нянька, пытаясь застегнуть тугой ремень на кофре. Её голос звучал глухо, доносясь откуда-то издалека, будто из-под толщи воды. Богат? Красив? Эти слова были пустым звуком. Какая разница, сколько у незнакомца золота и насколько правильны черты его лица, если этот союз начертан не пером любви, а холодным клинком династического расчёта? Омега вышел во двор хмурый, как грозовое небо. Он бросил последний взгляд на родной дом, который так бесцеремонно предал его, и процедил сквозь зубы обещание, полное детской обиды: — На свадьбу не позову! Если она вообще будет... Карета ждала. Просторная, роскошная, пахнущая дорогой кожей и духами предыдущих пассажиров. Она должна была стать символом триумфа, но сейчас напоминала клетку. Дверь захлопнулась, отрезая путь к отступлению. Колёса скрипнули, и мир за окном поплыл назад. Путь оказался бесконечным. День сменился густыми лиловыми сумерками, а затем на землю опустилась непроглядная ночь. Вокруг была только темнота, прорезаемая тусклым светом фонаря, да монотонный стук копыт. Внутри Феликса бушевала буря пострашнее ночной. Голову сжимал раскалённый обруч боли, а сердце колотилось где-то в горле бешеным пойманным зверьком. Каково теперь? Ты один. Совершенно один в этом огромном, равнодушном мире. Не пойми где, не пойми зачем. Мысли путались, смешиваясь со слезами усталости, которые текли по щекам уже беззвучно. Где это видано — так поступать с живым человеком? Разве можно вот так вырвать душу из тела и зашвырнуть её в неизвестность? Мысль о том, что там, впереди, его ждёт чужой мужчина, вызывала тошноту и липкий страх. Он представлял себе холодный замок, снисходительные взгляды и вечное одиночество в золотой клетке. Тело окончательно сдалось первым. Измученный эмоциональной бурей и физическим напряжением, Феликс привалился к бархатной стенке кареты. Его веки налились свинцом. Мерное покачивание экипажа и гул крови в ушах убаюкивали лучше любой колыбельной. Сознание начало уплывать, проваливаясь в спасительную темноту сна. Последним, что он почувствовал перед тем, как реальность растворилась, было ощущение полного бессилия и горькое осознание того, что детство кончилось самым жестоким образом. Он уснул глубоким, тяжёлым сном, похожим на забытье, оставив снаружи лишь своё спящее тело, продолжающее свой путь навстречу судьбе. Утро ворвалось в сознание не птичьим щебетом, а глухой, ватной тишиной. Феликс лежал на чужой кровати, утопая в перине, которая казалась одновременно и невероятно мягкой, и удушающе тесной. Как он здесь оказался? Воспоминания о дороге были обрывочными: стук колёс, покачивание, боль в затылке... Видимо, его перенесли сюда спящего, как какой-нибудь бесчувственный тюк с вещами. От этой мысли стало ещё горше. Он замер, превратившись в слух. За дверью стояла абсолютная, звенящая тишина. Ни шагов, ни голосов. Сколько времени прошло? Час? День? И сколько этого проклятого времени осталось до встречи с тем, кто решил его судьбу одним взглядом? Паника ледяной волной прокатилась по позвоночнику. Нет-нет, нужно взять себя в руки. Нужно выработать план. План был прост и гениален в своей детской наивности. Он спрячется. Прямо здесь, под этим тяжёлым одеялом из верблюжьей шерсти. Свернётся калачиком, станет невидимым. А если его найдут — он объявит голодовку. Да! Это единственно верный выход. — Я откажусь от всего, — прошептал он в складки ткани, убеждая самого себя. — Не буду есть, пить, разговаривать. Буду лежать бледный и холодный. Кому нужен такой упрямец? Тем более худой и бледный. Всем нужен здоровый, румяный продолжатель рода, а не этот полутруп. Пусть сам герцог меня кормит с ложечки, если ему так приспичило! Эта мысль принесла странное удовлетворение. Воодушевлённый собственной решимостью, Феликс натянул одеяло повыше, полностью скрываясь в своём коконе. Воздух внутри быстро стал тёплым и спертым, пахнущим пылью и дорогой, но это была его крепость. «Всё», — подумал он, закрывая глаза, — «будем спать дальше». Сколько прошло времени в этом душном сумраке, он не знал. Время потеряло всякий смысл. Но вдруг эта хрупкая тишина была нарушена. Послышался тихий скрип двери, едва уловимые шаги, и матрас рядом с ним прогнулся под чьим-то весом. Кто-то сел на край кровати. — Уже полдень, а вы не спустились. Вы не хотите есть? Голос был осторожным, негромким, лишённым всякой властности. Просто констатация факта. Феликса подбросило. Его нашли! План требовал немедленных действий. Он рывком сел, прижимая одеяло к подбородку, словно щит, и выкрикнул во всю мощь своих лёгких: — Я объявляю голодную войну! Незнакомец никак не отреагировал на эту вспышку гнева. Голос остался таким же ровным и спокойным: — Зачем? Все хотят есть. И принять ванную после дороги. «Не забирают одеяло. Это уже плюс», — машинально отметил про себя Феликс. Значит, давить будут мягко. — Мыться тоже не буду! — выпалил он, используя новую линию обороны. Защита бывает разной, и сейчас его бронёй было упрямство. Слуга (а кем ещё мог быть этот человек?) издал лёгкий вздох, похожий на выдох терпеливого учителя перед трудным учеником. — Лежать под одеялом и пахнуть. Вы же сами себе навредите. Там нет свежего воздуха. Начнётся кислородное голодание, будет болеть голова, обмороки... «Врач или лекарь, наверное», — фыркнул про себя Феликс. Конечно, осмотреть состояние, убедиться, что товар доставлен в целости. Ну уж нет. — Так и передайте вашему герцогу, что омега отказался от обеда, ужина и прочих перекусов! — отрезал он, чувствуя, как накатывает усталость. Всё это, конечно, детство. Перед свадьбой его всё равно отмоют и откормят насильно. Но хотя бы сейчас он поборется. Последовала пауза. Затем голос снова заговорил, всё такой же невозмутимый: — Так ему и передам. Фруктов не хотите? Арбуза там... В нём мало калорий, возможно, вы поэтому переживаете? Что не влезете в костюм? Можно, например, дыню. Там тоже не очень много вредного. Это было неожиданно. Логика слуги сбивала с толку. Он не спорил, не угрожал, а просто предлагал компромисс, будто уговаривал капризного ребёнка съесть ложку каши. На споры нужны силы, которых у Феликса почти не осталось. — Я буду просто тут лежать, — устало произнёс он, давая понять, что разговор окончен. Это был последний бастион его обороны. Шаги действительно стихли у самой двери. Щёлкнул замок, или ему только показалось? Феликс замер под своим пыльным саваном, боясь даже дышать. Тишина вернулась, но теперь она была другой — густой, выжидательной. Можно было бы рискнуть и выглянуть одним глазком, разведать обстановку... Но что, если это ловушка? Вдруг они не ушли, а сами затаились за дверью или в тёмном углу комнаты, наблюдая из мрака, как долго он продержится? Мысли путались. Что дальше? Сон навалился снова, тяжёлый и липкий, без сновидений. Наступил вечер, а затем ночь. Тишина стала его единственным союзником. Это хорошо. Прекрасно даже. Никто не лезет с нравоучениями, не пытается силой вытащить его из кокона. Но организм оказался предателем. Он привык к режиму, к обедам и ужинам по часам. Желудок издал протяжную, жалобную руладу, от которой Феликса бросило в жар. Ему даже супа не предложили! Вот так гостеприимство. Так долго он не протянет... Или наоборот? Надо переждать. Сон — лучшее спасение. Закрыть глаза, считать до ста и ни о чём не думать. Внезапный звук заставил его вздрогнуть всем телом. Дверь распахнулась с тихим скрипом. Феликс превратился в камень. Кто там? Стражник? Сам герцог? Сердце колотилось где-то в горле. Секунда, две... Дверь так же молча закрылась. И выглянуть страшно. А вдруг тот, кто вошёл, стоит прямо у кровати и ждёт, когда он шевельнётся? Выдернет его из одеяла, как улитку из раковины... Ничего не происходило. Только стало невыносимо жарко. Воздух под плотной тканью закончился совсем, каждый вдох давался с трудом, голова кружилась. «Кислородное голодание», — вспомнил он слова слуги и поморщился. Но потом, словно повинуясь какому-то волшебству, стало лучше. Прохладная волна пробежала по коже, разгоняя духоту. И запах... Пахло арбузом. Не затхлой комнатой, а свежестью летнего сада. Он дома, лежит в гамаке под яблоней, читает книгу, и сладкий сок бежит по запястьям от огромного, истекающего влагой ломтя, который он только что надкусил. Прямо как в детстве. Безопасно. Спокойно. Слеза скатилась по щеке, прокладывая горячую дорожку сквозь слой дорожной пыли. Он разлепил свинцовые веки. Его действительно вытащили из-под одеяла. Видимо, пока он спал этим странным, глубоким сном. Одеяло лежало рядом аккуратной стопкой, а сам он был укрыт лишь тонкой простыней. Комнату заливал холодный свет луны, и в этом серебристом сиянии на столе стояла ваза. На ней упал лунный блик, высветив горку фруктов: глянцевито-чёрные виноградины, бархатный бок персика и огромный клин арбуза, от которого и исходил этот сводящий с ума аромат. «Всё равно не буду», — упрямо подумал Феликс, сглатывая набежавшую слюну. Но организм требовал своё. Один маленький кусочек. Крошечный. Если он сдаст позиции сейчас, им и дальше будут управлять через его желудок. Нет. Он отвернулся к стене, натягивая простыню на голову, чтобы не видеть этого издевательства, и попытался снова провалиться в сон, борясь с желанием встать и подойти к столу. Утро не принесло облегчения. Феликс лишь повернулся на бок в своём «безопасном месте», плотнее заворачиваясь в простыню, когда тишину комнаты нарушил тихий, деликатный кашель. — Вы не поели. Вам там как? — голос раздался совсем близко, от чего Феликс вздрогнул и инстинктивно вжался в матрас. Он испугался даже больше, чем вчера, потому что этот человек подобрался к нему незаметно, пока он витал в полудрёме. — Нормально, — выпалил омега, стараясь придать голосу твёрдости. — Я всё ещё не настроен на общение. Незнакомец хмыкнул, но без тени насмешки. — И помыться не желаете? Может, всё-таки умыться хотя бы. Вдруг выскочит прыщ где-нибудь. Гигиена важна, — голос был спокойным, ровным, таким, словно он каждый день уговаривает капризных больных принять горькое лекарство и знает тысячу способов это сделать. — Не желаю! Я хочу побыть один. Подумать, — отрезал Феликс. Полуправда тоже правда: думать о своей судьбе было действительно страшно. — О чём же ваши мысли, милый юноша? Не о побеге ли? Ну если бы вы выбрались из своего плена, то обнаружили бы, что тут сады, библиотека, просторный дом. И вас никто не обидит никогда, — слова текли медленно, обволакивающе. Сладкие речи. Как хорошо, что им я не верю, подумал Феликс. — Вот пусть ждут ваши сады, когда выползет гусеница из кокона, — грозный вздох вырвался сам собой, вместе с облачком пыли из складок ткани. — Да что же вам сказали такое? Что вас тут заставят что-то делать? Нет, у герцога другие методы. Он не давит, он советует... иногда просто молчит, — Феликс выслушал эти слова, а что ему ещё оставалось делать? — Вот пусть помолчит недельку. А то и две. У меня свои дела, — буркнул он из-под простыни. Укрытие, конечно, спасало от взглядов, но спать столько было невозможно. Организм отказывался уже. Он требовал еды, прогулок, воздуха. Желудок сводило судорогой голода. — Хорошо. Я вам принёс очень вкусных лепёшек и варенья. Попробуйте. Голос стих, дверь скрипнула. Послышались удаляющиеся шаги. Желудок попросил снова, уже злясь. Даже собственный организм бунтовал против глупого упрямства. Надо было что-то делать. Бежать? Но куда? Где потом остановиться? Ты же всю жизнь жил в заботе, уходе. А сейчас, ты сможешь сам? Об этом надо было подумать ещё больше. Нужны силы. Нужна энергия. Еда, простонал желудок. И ты сдался. Твоя рука сама, будто чужая, откинула край простыни. Свет ударил по глазам, ослепив на мгновение. Ты сел на кровати, свесив босые ноги на прохладный пол. Комната была чужой, но на столике у окна стояло то самое подношение. Там реально были лепёшки, ещё тёплые, накрытые чистым полотенцем. Рядом — кувшин с водой и горка фруктов. Ты подошёл. Сел в кресло. Дрожащими руками взял одну лепёшку. Запах свежей выпечки и сладкого ягодного варенья был невыносим. Ты ел жадно, запивая холодной водой, впиваясь зубами в сочную мякоть арбуза. Организм, получив желанное, мгновенно расслабился, посылая волны блаженного тепла. А потом ты разрыдался. Слёзы текли по щекам, смешиваясь со сладким соком от варенья на пальцах. Ты плакал от бессилия, понимая, что проиграл эту первую битву. Они знали, куда бить. Знание того, что тебя не сломают силой, а возьмут измором, убивало последнюю надежду на сопротивление. Ты был один, голодный и уставший, и еда стала твоим первым предательством самой себе. Намочив салфетку в кувшине с остатками воды, Феликс тщательно стёр липкое варенье с пальцев. Сладость на языке сменилась терпким вкусом ягодной кожуры. Он сел на кровати, и голод, терзавший его всю ночь, наконец отступил. Остались только мысли — тяжёлые, вязкие. Может, не всё так страшно? Его уговаривают поесть, помыться... Не заставляют, а именно предлагают. Сейчас бы горячая вода действительно не помешала. Волосы превратились в колтун, тело под одеждой чесалось от дорожной пыли. Он всё ещё был в том же дорожном костюме, измятом и пропахшем конским потом. А на спинке стула висел другой костюм — новый, красивый, вышитый серебряными нитями, словно насмешка над его нынешним видом. Как в свинарнике побывал и пахнешь так же. В животе бурлило. Видимо, желудок не привык переваривать столько еды за раз. Мать всегда говорила, что омега должен есть мало, «как птичка». А сейчас он съел как целая стая птиц. Стало немного тревожно: может стать плохо? Но нет, чувствовал он себя вполне сносно, даже появилась какая-то непривычная лёгкость. Наступило новое утро. Феликс окончательно сбросил с себя покрывало. Впервые за всё время он услышал шаги в коридоре и не спрятался. Наоборот, выпрямился, сидя на кровати. Пусть видит. Пусть посмотрит, до чего они его довели своим упрямством и заботой. Дверь распахнулась, вошёл высокий парень. Прилично одетый, гладко выбритый — видимо, тут неплохо платят слугам. Ему было лет двадцать пять или около того. — О, вы вышли из одеяла. Надо же. Это что-то означает? — парень ухмыльнулся, окидывая взглядом сидящую фигуру. Феликс лишь устало вздохнул. — Да. Я хочу принять ванную. Переодеться и всё... — голос звучал глухо. Сам бы он никогда не нагрел столько воды, хотя, если подумать, ничего сложного там нет. Просто лень и отсутствие привычки. — Прекрасно, — кивнул слуга без тени удивления. — Я распоряжусь. А потом не хотите позавтракать? «Да что ж ты такой приставучий-то», — мысленно простонал Феликс. — Нет. Я желаю остаться один потом, — отрезал он уже резче. Улыбка сползла с лица юноши. Он стал серьёзным, коротко кивнул, забрал поднос с корками и вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Помогали ему молча и профессионально. Показали огромную ванную комнату, полную пара, принесли стопку мягких полотенец и целый арсенал душистого мыла. Оставили одного. Феликс намылился и просто лежал час, не двигаясь. Тёплая вода обволокла его со всех сторон, отключила сознание от реальности. Он чуть не утонул, растворившись в блаженной неге, пока вода не начала остывать. Закутавшись в огромный кусок мягкой ткани, он сидел на краю кровати, думая ни о чём и обо всём сразу. Еда снова стояла на столе, источая дразнящий аромат свежей выпечки. И где же этот герцог вообще? Почему его никто не зовёт? Как он выглядит? Старик? Молодой? Красивый, как говорили? Или страшный? Ему всё равно, что ли? Привезли игрушку, поставили в коробку и забыли. Эта неизвестность пугала больше всего. Омега переоделся. Тяжёлая, но невероятно мягкая ткань нового костюма холодила кожу, серебряная вышивка тускло поблескивала в утреннем свете. Он тщательно причесал влажные волосы, пока они не легли гладкой волной, и даже почистил зубы найденной на полке щёткой с мятным порошком. Он сделал всё это сам, медленно и методично. «Ну же, приходите смотреть», — думал он, глядя на своё отражение в медном зеркале. Лицо было бледным, глаза казались огромными от бессонной ночи, но взгляд был твёрдым. Он готов. Он хочет увидеть угрозу в лицо, а не прятаться от неё под одеялом. Хватит быть гусеницей. Дверь открылась, и вошёл всё тот же парень. Слуга окинул его оценивающим взглядом, задержавшись на вышивке, которая теперь сидела как влитая, подчёркивая стройную фигуру. — Ого, — только и сказал он, приподняв бровь. — А вы быстро освоились. Феликс скрестил руки на груди, пытаясь скрыть дрожь нетерпения или страха — он и сам не знал, что именно сейчас чувствует. — Ну зовите вашего герцога Хвана, — выпалил омега, уже теряя терпение. Голос предательски дрогнул, выдавая волнение. — Я... я хочу его видеть. Слуга усмехнулся, качнув головой. — Он временно занят. Вы же просили неделю. Вон, уехал по делам. Сказал, чтобы вас ни к чему не принуждали, дали отдохнуть. А потом вернётся. Феликс застыл, переваривая услышанное. Ему привезли мужа, упаковали в красивую обёртку и оставили одного в пустом доме, а сам «жених» укатил по своим герцогским делам? Это было настолько абсурдно, что гнев сменился растерянностью. Даже так? — То есть меня просто... бросили здесь? Одного? — голос прозвучал тихо и жалко. — Не бросили, а предоставили полную свободу действий в пределах дома и сада, — невозмутимо поправил слуга. — Библиотека в вашем распоряжении. Садовник покажет вам розарий. Можете гулять где хотите. Просто... ждите. Парень забрал грязное дорожное платье и вышел, оставив Феликса стоять посреди комнаты в полном одиночестве. Свобода действий. Розы. Библиотека. Всё это звучало как издевательство. Ждать. Вот единственное, что ему оставалось. Просто ждать возвращения человека, который купил его судьбу, даже не потрудившись лично встретить свою покупку. Вечер пах розами. Тяжелый, густой аромат окутывал сад, смешиваясь с запахом влажной земли и спелых фруктов. Феликс решил действительно погулять, просто чтобы не сидеть в четырех стенах, которые давили на него даже после ванны. Он брел по дорожке, усыпанной мелким гравием, пока не наткнулся на изящную беседку, увитую плющом. Он сел на деревянную лавочку внутри. Осмотрелся. Да, сад был огромным и ухоженным — настоящий райский уголок. Тут тебе и раскидистые яблони, и пушистые груши, и бархатистые персики. Вдоль дальней стены вилась толстая виноградная лоза. Ухожено, мило... но это всё равно клетка. Красивая, благоухающая, но тюрьма без решеток. Когда вдали, на одной из дальних аллей, показался знакомый силуэт всё того же юноши-слуги, Феликс демонстративно развернулся, уставившись в противоположный угол сада. Пусть думает, что его не заметили. — Мистер Ли, радуйтесь, герцог Хван приезжает обратно, — раздался голос слуги, когда он подошёл ближе. Феликс даже не повернул головы. — Ой, не могу, ой как страшно. Надеюсь, он всё-таки приедет. А то я тут весь извелся, — протянул омега сухо, с тяжёлым сердцем. Голос был пропитан ядом. — Я в комнате. Пусть не потеряет. Что там за Хван такой? Чего вокруг него все бегают, как собачки на цирковой арене? Он что, бог? Или король? От этой мысли ухмылка на лице омеги стала почти хищной. За ним, словно тень, неотступно шёл парень, ровно позади, не отставая ни на шаг. Это начинало раздражать. — А ужин вы будете? А обед? — снова завел свою шарманку приставучий слуга. Ну что ж. — Я подумаю... — лениво протянул Феликс. — У вас нет мороженого? Он решил просто занять слугу идиотским поручением. Чтобы тот отстал от него со своей заботой и дал поразмышлять о вечном. О судьбе-злодейке. — Я вот хочу, чтобы с шоколадом, клубникой и арбузом. И чтобы не сильно холодное. Такое... немного тёплое, расплавленное. Это было абсурдное требование, невыполнимое для любого нормального повара. Слуга на секунду замолчал, переваривая заказ, а затем поклонился так низко, что казалось, сейчас сложится пополам. — Как скажете, мой господин, — отчеканил он без тени насмешки или удивления. Парень развернулся и быстрым шагом направился к дому, выполнять этот нелепый каприз. Наконец-то тишина. Феликс остался один, слушая лишь стрекот цикад и шелест листвы. Теперь можно было подумать. Мороженое принесли удивительно быстро, пугающе оперативно. Словно повар стоял за дверью с готовым десертом, ожидая лишь команды. Юноша-слуга поставил на столик в беседке изящную фарфоровую тарелку. От неё исходил сложный, головокружительный аромат: свежесть мяты, терпкая сладость шоколада и яркий, летний запах клубники. Холодные сливки действительно были немного тёплыми, как и заказывалось — настоящее кулинарное чудо. — Что-то ещё? Может, морса прохладного? Вина? — парень слушал так, словно от ответа зависела его жизнь или карьера. Он замер в полупоклоне, готовый сорваться с места по малейшему знаку. Феликс поморщился, потирая висок. Головная боль, отступившая было после еды, возвращалась тупой, ноющей пульсацией. — Бокал вина. Нет, два, — бросил он, глядя куда-то в сторону сада. — У меня заболела голова, хочу расслабиться. Он прекрасно понимал, что юноша через минуту вернётся, чтобы уточнить детали или просто проверить, не умер ли гость со скуки. Нужно было придумать задание посложнее. — И сыра, твёрдого... — добавил Феликс, снимая пиджак и небрежно отбрасывая его на спинку стула. Он расстегнул верхние пуговицы рубашки, пытаясь вдохнуть глубже. Воздух был душным, предгрозовым. Слуга кивнул, принимая новый заказ, и испарился так же бесшумно, как и появился. Оставшись один, Феликс взял маленькую серебряную ложечку. Он зачерпнул немного десерта. Это было невероятно вкусно. Сладкое холодило нёбо, а следом разливалось тепло, смешивая вкусы в единый гармоничный букет. На секунду он позволил себе забыться, наслаждаясь мастерством неизвестного повара. Но мысль о том, что это всё — лишь способ его умаслить, отравляла удовольствие. Он ел, чувствуя себя диковинной птицей, которую откармливают перед тем, как посадить в золотую клетку к хозяину. Вскоре слуга вернулся, неся на подносе всё необходимое. Кувшин с тёмным вином, искрящийся в лучах заходящего солнца, серебряный кубок с тонкой чеканкой и тарелку с аккуратно нарезанными ломтями твёрдого сыра с пряным ароматом трав. А ещё — небольшой флакон из тёмного стекла. — Это что? — Феликс нахмурился, кивнув на пузырёк. Его голос прозвучал настороженно. Юноша смутился. Он поставил поднос и взял в руки флакон, разглядывая его так, будто видел впервые. — От головы... Просто вино не особо поможет. Хотя я не знаю, не пробовал. Но лекарь сказал, что надо выпить это, если станет плохо, — он говорил сбивчиво, оправдываясь. И внезапно, осознав двусмысленность ситуации, весь залился краской до самых кончиков ушей. Феликс наблюдал за этой внезапной вспышкой смущения с каменным лицом. Парень был совсем молодой, наверное, всего на пару лет старше его самого. Слишком живой для этого места скорби и принуждения. — Извините, но жидкости сомнительные я не пью, — сухо и категорично отрезал омега. Голос звучал ровно, без тени эмоций. — Даже если они от лекаря. Он демонстративно отвернулся обратно к саду, давая понять, что разговор окончен. Пусть думает, что хочет. Пусть докладывает своему отсутствующему герцогу. Умирать от головной боли или, того хуже, от отравы, предназначенной для строптивых омег, он не собирался. Вино было понятным злом. Горькая микстура в тёмном стекле — нет. Феликс плеснул себе вина в кубок, проигнорировав лекарство, и сделал большой глоток, надеясь, что алкоголь действительно притупит эту назойливую пульсацию в висках. Дождь действительно пошёл. Сначала где-то вдалеке глухо пророкотал гром, звук был пугающим, но ещё не близким. А потом тяжёлые, холодные капли долетели до земли, с силой ударяя по листьям и гравию дорожек. Феликс, выругавшись сквозь зубы, подхватил свой пиджак и побежал в сторону дома. Он промок мгновенно, холодная вода стекала за шиворот. Влетев в холл, он едва не поскользнулся на начищенном полу. И тут же его встретили. Не успел он сделать и двух шагов, как ему в руки тут же сунули огромное, пушистое полотенце. Видимо, парень-слуга стоял и ждал его возвращения всё это время, всматриваясь в темноту сада. Не говоря ни слова, юноша проводил его до комнаты. Он забрал мокрую одежду, аккуратно снял с Феликса насквозь промокшую рубашку, оставив его в одном белье, и унёс всё с собой, пообещав принести сухое. Дверь закрылась, и Феликс снова остался один. Вино, выпитое в беседке, наконец-то подействовало. Оно расслабило сведённые напряжением мышцы, и тяжесть в голове немного отступила. Мысли стали вязкими, тягучими. Можно было уснуть. Утро ворвалось в сознание тихим, осторожным стуком в дверь. Феликс с трудом разлепил веки. Вошёл всё тот же слуга. Он был с костюмом, конечно же. И он был весь красный, тяжело дышал, словно бежал со всех ног. — Вы проснулись? — голос был тихим, почти шёпотом. — Скоро прибудет герцог Хван... а вы не готовы. Ну да. Это ведь самое важное в жизни — быть готовым к приезду своего будущего мужа. Феликс медленно сел на кровати, отбрасывая одеяло. Он молча смотрел на юношу, на его раскрасневшееся лицо и сбившееся дыхание. — Помочь вам одеться? — с надеждой спросил слуга, протягивая вешалку с идеально выглаженным нарядом. Феликс лишь молча протянул руку и забрал костюм у него из рук. В этом жесте было всё: и отказ от помощи, и молчаливое «оставь меня». Слуга понял всё без слов. Он коротко поклонился и вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Феликс остался один. Наедине с костюмом и грохотом собственного сердца, который, казалось, заглушал все звуки в доме. Герцог Хван возвращается. С улицы донёсся шум: скрип колёс, хлопанье дверей, отрывистые команды и суета. Прибыла карета. Феликс, сидевший на краю кровати, напрягся. В доме всё пришло в движение. Слуги забегали, послышался глухой стук сгружаемых на землю сундуков, фырканье лошадей, которых вели в конюшню. В коридоре за дверью стояла мёртвая тишина, а затем по полу пробежала лёгкая вибрация от множества шагов — все слуги выстроились в ряд, встречая хозяина. Глаза в пол, спины прямые. Все встречают. Стук в дверь был тихим, почти робким. — Я принёс немного румян и пудры. Возможно, вам надо. И духи... — это был его слуга. Вот оно что. Его хотят приукрасить, как куклу перед показом. Феликс скривился. — Предпочитаю естественную бледность. А почему там все стоят? — спросил он, прислушиваясь к гулу за дверью. Парень вздохнул, словно объясняя прописную истину неразумному ребёнку. — Так положено. Чтобы все были рады его видеть. Снова стук, но уже более настойчивый и из коридора. — Енсок, там тебя просят... — голос был чужим, требовательным. Слуга вздрогнул, виновато посмотрел на Феликса и заторопился к выходу, на ходу поставив поднос с косметикой на столик у зеркала. — Оставь себе, — бросил Феликс ему в спину. — Духи вкусные, дорогие, с нотками цветов. Но запах тоже лучше свой. Герцог прислал приглашение на ужин. Но Феликс почему-то не пошёл. Он остался в комнате, слушая, как дом снова погружается в привычный ритм, но теперь уже с хозяином внутри. Вечером заглянул слуга, осторожно приоткрыв дверь. Он не вошёл, а лишь просунул голову, внимательно рассматривая омегу в полумраке комнаты. — Он не плохой, даже не ругается. Вас ждёт. Или вы снова решили не есть... я передам, — парень выглядел искренне печальным. — Нет вот, зачем тебя звали? Наказать?— строго спросил Феликс, игнорируя слова про ужин. — Я тебе подарю духи. — Меня? Да никогда... — слуга смутился ещё больше. — Просто печально, что вы два дня толком не ели и не мылись. Я ваш слуга, не смог уговорить. И вот вы снова отказываетесь есть. Пропустили завтрак. — его глаза были такими печальными и честными, что могли уговорить кого угодно. Феликс вздохнул. Выйти к столу. Всю решимость как ветром сдуло. Он должен был встретиться с ним глазами. С тем, кто ещё выше, ещё шире в плечах. С тем, у кого на щеке белел старый шрам. Он вошёл в столовую и замер у порога. Герцог Хван уже сидел за столом. При виде Феликса он не нахмурился и не улыбнулся — он просто встал. Тяжёлый стул с глухим стуком отодвинулся от стола по собственной воле или от движения хозяина. Герцог сделал шаг навстречу. — Присаживайтесь, — голос был низким и неожиданно взволнованным. — У вас проблемы с едой? Феликс сглотнул, подходя к столу на негнущихся ногах. — Нет, я решил похудеть немного, — соврал он, опускаясь на стул, который герцог галантно придержал. — Зачем? — Хван сел напротив, и его взгляд пронзал насквозь. — Наоборот надо набрать. Омега должен быть мягким, румяным, цветущим... Он сказал это так просто и с такой заботой в голосе, что Феликс почувствовал, как щёки заливает предательский румянец, выдавая его с головой. Он покраснел ярче любой пудры из принесённого утром набора. — Вы должны быть крепким, чтобы выносить ребёнка, — голос альфы был спокойным, лишённым всякого укора. Он говорил это как данность, как констатацию факта. Герцог действовал с пугающей скоростью: накладывал еду из общих блюд, подвигая тарелки ближе к Феликсу. — Вот немного мяса. Риса с овощами. Уточки? Ну, к ней вот гарнир, картофель молодой. Феликс смотрел на эту гору еды, и его гнев, копившийся три дня, наконец прорвался наружу. Он взорвался, не в силах больше сдерживаться. — Уже про детей?! — его голос сорвался на крик. Он вскочил, сжимая кулаки. — Вы меня не видели все три дня, что я тут был! Ни разу! Не спросили, как я себя чувствую, чем дышу! Может, я тут умер за это время! Герцог Хван даже не шелохнулся. Он спокойно отложил приборы, откинулся на спинку стула и посмотрел на Феликса с едва заметной, изучающей улыбкой. — Вы два дня прятались под одеялом. Отказывались есть, потом всё-таки поели. Помылись, погуляли, попросили мороженое: клубника, арбуз, шоколад. Вина пару бокалов, сыра. Начался дождь, вы промокли и побежали домой. Отказались пить от головы микстуру. Не хотите румян, предпочитаете естественную бледность. Я что-то упустил? Енсок! — внезапно рявкнул он, не сводя глаз с Феликса. Имя слуги прозвучало как удар хлыста. — Не надо Енсока! — Феликс тоже вскрикнул, но уже тише, почти умоляюще. Его гнев сменился растерянностью и ужасом. Вам правильно всё сказали... Не знаю как, но... правда. Дверь распахнулась почти мгновенно. Парень прибежал сразу же, запыхавшийся. — Да, мой господин. Что-то случилось? — он замер на пороге, переводя испуганный взгляд с герцога на омегу. Но Феликс уже не смотрел на хозяина дома. Он смотрел на своего слугу, и волна необъяснимой жалости затопила его. Этот парень действительно не спал. Он действительно бегал и волновался. Не дожидаясь ответа герцога, Феликс молча протянул руку. Он взял с вазы большое красное яблоко и булочку, что лежала рядом на блюде. — Поешь, — сказал он тихо и строго, вкладывая еду в руки опешившего юноши. — А то бегаешь, бегаешь. Омега уже ничего не понимал. Он не знал, спит ли этот парень вообще или действительно живёт в постоянной тревоге за него, чужого и капризного пленника. В этот момент он увидел в нём не безликого слугу могущественного герцога, а просто усталого человека. — Спасибо, господин Ли, но меня кормят отлично. Даже скажу, что много, — Енсок поклонился ему, краснея ещё гуще, чем обычно, и прижал яблоко с булочкой к груди, словно величайшую драгоценность. Он бросил быстрый, испуганный взгляд на герцога. — Иди, Енсок, отдохни. Возможно, мы больше не будем звать, — голос альфы был спокоен, почти ленив. Он не повышал тона, но в нём звучала такая непререкаемая властность, что слуга не посмел ослушаться. Он ещё раз поклонился и выскользнул за дверь, бесшумно закрыв её за собой. Герцог Хван снова перевёл всё своё внимание на Феликса. Он не ел сам. Он сидел, откинувшись на спинку стула, и рассматривал омегу — внимательно, изучающе, словно редкую бабочку под стеклом. При этом он продолжал жевать, методично пережёвывая кусок мяса. — Феликс, надо кушать. Это важно. Организм не дурак, ему нужны калории и витамины. Я переживаю, даже вдали. Альфа снова взялся за дело. Он не уговаривал. Он действовал. Его рука с вилкой потянулась через стол. В зубцах был наколот сочный кусочек утки. — Открой рот, — это был не вопрос, а мягкая команда. Если омега не реагировал, вилка с мясом просто замирала в воздухе перед его лицом. Если он всё ещё упрямился, альфа брал другой прибор. Вот он уже протягивает ложку с рассыпчатым рисом, политым овощным соусом. Вот — серебряную вилку с молодым картофелем. Он не давил. Он просто был рядом и кормил его. Если омега не ест сам, он накормит. Это его долг. Его право. Его забота. И в этой непреклонной, почти механической настойчивости было что-то пугающее и одновременно... успокаивающее. Словно Феликс был не пленником, а самым ценным и хрупким сокровищем, которое нужно сохранить любой ценой. И от этого противоречия голова шла кругом сильнее, чем от голода. Теперь, когда герцог был дома, правила игры изменились. Если омега пропускал завтрак, за ним, конечно, ходил Енсок. Но его нытьё приняло совершенно другой оборот. Парень больше не угрожал и не требовал. Он канючил. — Господин Ли, ну пожалуйста... — шептал он, заглядывая в дверь. — Если вы не поедите, меня накажут. Герцог будет недоволен. А я не хочу, чтобы меня лишили еды тоже... Я так люблю пирожки с вишней, а меня могут их лишить из-за вас. От этих слов Феликс лишь фыркал. Он думал, что альфа — настоящий деспот и тиран. Угрожать слуге лишением еды за то, что гость не голоден? Какая низость. Но когда он высказал это предположение герцогу за очередным принудительным обедом, Хван лишь рассмеялся. Смех был низким, раскатистым и совершенно не злым. — Я? Лишить еды? — он удивлённо приподнял бровь, в то время как вилка с нанизанным на неё воздушным омлетом с зеленью снова оказалась у самых губ Феликса. — Я скорее наоборот, накормлю его ещё больше. Это у меня основной пункт заботы о ближних. Поэтому пожалейте бедного юношу, как он будет двигаться, если похудеет? Омлет оказался во рту омеги. Потому что пока герцог говорил, он действовал. Феликс больше говорил, возмущался и строил теории о жестокости хозяина дома, чем успевал прожевать и проглотить. Постепенно до Феликса начало доходить. Это была не тюрьма. Это был... инкубатор. Идеально выстроенная система. Его могли позвать погулять по саду после обеда, чтобы подышать свежим воздухом. Ему могли почитать сказки в библиотеке перед сном, чтобы он не чувствовал себя одиноко и спокойно засыпал. Каждая мелочь была продумана. Не было крика, не было насилия. Была мягкая, всепоглощающая забота, клетка из бархата и шёлка. Цель была проста и пугающа одновременно: чтобы он не хотел сбежать, а наоборот. Чтобы он расслабился, почувствовал себя в безопасности. Чтобы остался. И захотел сам — именно сам — завести потомство. И эта тактика «пряника» без «кнута» начинала действовать на измученное сознание Феликса куда сильнее, чем любые угрозы. Подготовка к свадьбе почему-то не показалась угрозой. Наоборот, наблюдая за этой суетой, за тем, как тщательно подбирают цветы, ткани и украшения, Феликс чувствовал странное, почти незнакомое тепло. Словно это всё было не для галочки, а для него. По-настоящему. И эта мысль заставила что-то внутри него дрогнуть. Кажется, он растаял. Напряжение, державшее его в тисках все эти дни, наконец отпустило. Ему захотелось сдаться. Не в смысле проиграть, а в смысле — довериться. Ведь ему действительно не запрещали ничего. Хочешь не спать всю ночь и читать книгу? Пожалуйста. Но завтрак в восемь утра — это святое. Так что можешь читать хоть до рассвета, но слуга придёт рано и разбудит. Не хочешь есть? Да на здоровье. Это твоё право. Но тогда тебе принесут мороженое с манго и бананом. Много. Целую вазу. И ты всё равно поешь, потому что оно вкусное, а ты уже не упрямишься по пустякам. Феликс даже сам кормил Енсока, угрожающе помахивая ложкой. — Ешь, а то нажалуюсь герцогу, что ты от меня еду прячешь! — говорил он с наигранной строгостью. И парень ел. С огромным удовольствием доедал остатки с тарелки омеги. Не шутка — целая глубокая тарелка десерта. Феликс реально приобрёл здоровый румянец и немного набрал в весе, он это чувствовал по тому, как стала сидеть одежда. Альфа, видя его улыбку или просто встречая в коридоре, улыбался в ответ — открыто, по-детски счастливо. У них был пруд в дальней части сада. Там плавали крупные золотые и красные рыбки. И герцог часто ходил туда — просто постоять у воды и посмотреть на них. Феликс понял это со временем. Его стало очень легко найти. Если омега не знал, где хозяин дома, он просто шёл к пруду. Можно было подойти и встать рядом. Не нужно было ничего говорить. Можно было просто посмотреть на звёзды, отражающиеся в тёмной воде. И помолчать вместе. В этой тишине было больше понимания и близости, чем в тысяче слов. Белоснежный костюм с тончайшей золотой вышивкой был готов и ждал своего часа. Кольцо с крупным, чистейшим камнем, в котором, казалось, была заключена капля росы, лежало на бархатной подушечке. Внешне всё было идеально. Оставалось самое сложное — сказать «да». Искренне. Феликс ходил по комнате, не находя себе места. Он встал с первыми лучами солнца, хотя никто его не будил. Нервничал как никогда в жизни. Это не был страх перед неизвестным мужем. Это был страх перед собственным решением. Енсок, словно почувствовав его смятение, просочился сквозь приоткрытую дверь. Он жевал на ходу пирожок, крошки сыпались на его форменную жилетку. — Я женюсь... Я не могу. Я не хотел, две недели назад, ну или больше, — прошептал Феликс, опускаясь на край кровати. Он даже не боялся смять драгоценную ткань свадебного наряда. Ему было всё равно. Енсок замер на секунду, глядя на него с неожиданной серьёзностью. Он доел пирожок, вытер руки о фартук и подошёл ближе. — Господин Хван очень хороший, — тихо, но твёрдо сказал он, глядя куда-то в пол. — Он меня взял с улицы почти. Я из приюта. Шел, весь грязный, оборванный. И он предложил быть помощником на кухне. Я был кожа и кости. Слуга говорил медленно, подбирая слова, словно рассказывал священную историю. — Тут много таких. Некоторых он отдал хорошим друзьям, других оставил здесь. Просто я был немного диким... Меня местная повариха почти усыновила, отмыла, научила вести себя прилично почти. Феликс ушам своим не поверил. Он смотрел на этого простого парня, который ещё вчера казался ему лишь приставучей тенью, и видел перед собой совершенно другого человека. Он видел живое доказательство слов герцога. Не угрозу. Не клетку. А убежище. Слова слуги эхом отдавались в голове, перебивая панику. Взял с улицы. Отдал друзьям. Научила вести себя. Это была не клетка. Это был дом. И, возможно... возможно, он только что получил самый важный ответ на свой невысказанный вопрос. Народу было — полгорода, не меньше. Гости, разодетые в пух и прах, заполнили сад и залы. Все нарядные, они пили шампанское из хрустальных бокалов, тихо переговаривались и смеялись, ожидая начала церемонии. Из окна Феликс видел, как по главной аллее прошествовал священник в парадном облачении. Он видел, как слуги в последний раз проверили место под Библию, поправили цветы на алтаре. Кругом были цветы — свежие, только что срезанные, их аромат смешивался с запахом дорогого парфюма и выпечки. Енсок в последний раз обошёл вокруг Феликса, аккуратно разглаживая невидимые складки на белоснежной ткани. — Феликс, ты не взаперти, ты свободен, — шептал он, поправляя золотой завиток на плече. — Альфа всё сделает, чтобы ты был счастлив. Стоит только выйти за эту дверь... А вот и мистер Хван идёт. Дверь распахнулась. Герцог вошёл в комнату. Он тоже был весь в белом, строгий и величественный, и лишь чёрная треуголка, украшенная белыми перьями, добавляла его образу нотку торжественной дерзости. Он не сказал ни слова. Он просто протянул руку — большую, сильную ладонь — приглашая вступить в брак. И Феликс вложил свою руку в его. Церемония была ошеломляющей. Когда настала очередь говорить клятву, герцог Хван не стал зачитывать стандартные фразы. Он посмотрел Феликсу прямо в глаза и произнёс слова так искренне и просто, что омега почувствовал, как к горлу подступает комок. Он не был готов к этому. Он не готовился. — Альфа, я готов родить тебе наследника, — голос Феликса дрогнул, но он заставил себя договорить. — Только если ты пообещаешь, что мы не будем ссориться. Я очень этого не люблю. Я... я не готовился к речи, но я бы и не придумал ничего лучше и честнее этого. Пойдём лучше смотреть на рыбок вместе. Герцог на секунду замер, а затем на его лице расцвела та самая детская улыбка. Не обращая внимания на гостей и священника, он шагнул вперёд и крепко обнял своего мужа при всех. — По-моему, это лучшее, что я слышал в своей жизни, — прошептал он ему на ухо. Церемония прошла в тёплой, почти семейной атмосфере. А дальше начались поздравления. Все гости подходили по очереди: кто-то целовал в щёку, кто-то крепко жал руку новому члену семьи. Но самое главное началось после. Конечно же омегу накормили. Его усадили во главе стола (или вынесли кресло в сад), и слуги положили рядом с ним всё самое вкусное сразу: и утку, и рыбу, и несколько видов салатов, и десерты. Енсок стоял неподалёку с видом гордого генерала, выигравшего битву за аппетит своего господина. А Феликс ел и улыбался, чувствуя на себе тёплый и заботливый взгляд своего альфы. Осталось уже мало гостей, многие пошли спать. Альфа понес омегу в спальню. Где колдовал Енсок видимо. Там лепестки роз по кровати, горели благовония и свечи. Альфа откинул одеяло. Освободив половину кровати, он так смотрел. Словно сейчас съест. Будто бы Феликс торт, с кремом. Самым вкусным, сдерживая с себя пиджак. Дрожжа немного как свет свечи под ветром. А омега краснел. Он чувствовал что его хотят, нет его желают сильнее всего. Потом нависли над ним, расстёгивая его верх. Выглянула ключица, её тут же поцеловали. Впились в губы, ласкового, нежно. Омега снова расплавился в крепких руках. Оголился живот, его тут же облизали урча и порыкивая. Мягкий животик, был окутан лаской. Альфа добрался и до органа, через ткань шортиков нижних. Феликс выгибался навстречу, потом немного отстранялся. Ему было и жарко и холодно. Альфа был ненасытным, он гладил руками, губами, языком. Все места разом. Ввинчиваясь в дырочку, он мычал. Омега задыхался, в ощущениях. Когда пальцы альфы нашли точку внутри, он чуть не подпрыгнул на месте. В него вошли толчками, простынь была уже мокрая, от смазки что из него выходила. А дальше он просто не помнил, было хорошо, потом ещё лучше, а потом вообще только стоны. Уснул он на альфе, его укрыли и поцеловали в нос. Утро встретило тем, что омега потянулся, рядом лежал альфа. Отвернулся почему то. Омега поцеловал его в спину. К нему повернулись, сонно улыбаясь. В утреннем свете, пробивающемся сквозь шторы, герцог выглядел совершенно иначе — не величественным правителем, а просто очень красивым и уставшим мужчиной. — Муж хочет продолжения ночи? — спросили его хрипло, с лёгкой, дразнящей улыбкой. Феликс почувствовал, как щёки заливает жаром. Он резко сел, натягивая простыню до самого подбородка. — Нет! Это доброе утро. Я... завтракать, — быстро и сбивчиво выпалил он и, не дожидаясь ответа, буквально выскочил из кровати, схватив на ходу халат. Под насмешливым, но тёплым взглядом он чувствовал себя как на раскалённой сковороде. Выскочив за дверь и прижавшись к ней спиной, он попытался унять бешено колотящееся сердце. Его тут же встретили. — У нас остался торт со вчера? — спросил Феликс, всё ещё пунцовый от смущения. Ему нужно было срочно переключить внимание на что-то обыденное. — Да, мой господин. Один шоколадный, другой ванильный с ягодами. Вам какой? — слуга был невозмутим и готов к исполнению любого каприза. Внизу уже начали просыпаться гости. Дом, казавшийся вчера вымершим в ожидании церемонии, снова ожил: послышался смех, звон посуды, шаги по мраморным полам. Альфа куда-то ушёл по делам. Он поцеловал Феликса в лоб перед уходом и сказал, что скоро вернётся. Енсок, верный своей роли заботливой тени, тут же подошёл к новоиспечённому мужу хозяина. — Господин Феликс, что вы хотите дальше делать? — спросил он деловито. — Чтобы я мог подобрать вам подходящий наряд. Может, желаете осмотреть конюшни? Или прогуляться к дальнему озеру? Или просто почитать в библиотеке? Феликс посмотрел на него и улыбнулся. Он больше не видел в этом парне приставучего надзирателя. — Давай... давай просто погуляем в саду. Мне нужно подышать воздухом. И... можно мне тот ванильный с ягодами? Я его с собой возьму. Прогулка до дальнего озера прошла в приятной, хоть и немного сонной тишине. Феликс, чувствуя лёгкую вину за вчерашнюю выходку с мороженым и вином, поделился своим тортом. Он отломил большой кусок ванильного десерта с ягодами и молча протянул его Енсоку. Парень просиял, и его грусть, вызванная, видимо, ранним подъёмом, тут же улетучилась. Муж появился внезапно, словно соткался из воздуха. Он вышел из-за поворота тенистой аллеи, и в его руках была одна-единственная, невероятно красивая роза. Не говоря ни слова, он подошёл к Феликсу и поцеловал его в щёку. — Ну что, муж, — альфа улыбнулся, заглядывая ему в глаза и внимательно слушая ответ. — Посмотрим на рыбок? Или останемся тут? — Мне как-то не очень... — признался Феликс, кладя руку на живот. — Наверное, я переел торта. Реакция герцога была мгновенной и пугающей в своей решительности. — Так, — его тон не терпел возражений. — Мы к лекарю. Сейчас же. Не дожидаясь ответа, альфа с лёгкостью, словно пёрышко, подхватил своего омегу на руки. Феликс только и успел, что испуганно пискнуть и вцепиться ему в плечо. За ними, отстав на пару шагов, засеменил слуга. Вся процессия быстро двинулась в сторону дома, лечить внезапно занемогшего господина. Лекарь, пожилой и строгий мужчина, быстро осмотрел Феликса, пока тот лежал на кушетке. Ему дали какую-то горькую микстуру «для улучшения пищеварения» и строго-настрого велели лежать. Его тут же уложили в кровать. Альфа хлопотал над ним как самая заботливая наседка: подушку поправил так, чтобы было удобнее, укрыл тёплым, но лёгким одеялом. Слуги успели так же быстро сменить бельё на свежее, пахнущее лавандой. Герцог предложил попить прохладной воды. Енсок стоял у двери, сжимая в руках тарелку с остатками торта. Он смотрел на эту картину семейной идиллии и думал, вспомнят ли о нём. Но нет. В суете вокруг Феликса о слуге просто забыли. «Ну что ж», — подумал парень, разворачиваясь и тихо выходя в коридор. — «По крайней мере, меня отпустили». И это было лучшим завершением его ночной смены. Но, видимо, Феликс ночью решил, что одного торта было мало. Или сладкое — это единственное, что могло утешить его в новой, пугающей, но такой уютной реальности. Он нашёл в себе силы дотянуться до оставшейся на прикроватном столике крышки от серебряного блюда, под которой скрывался второй, шоколадный торт. Его альфа проснулся от шороха. Открыв глаза, он увидел в полумраке комнаты силуэт мужа, который с упоением ел десерт прямо из-под крышки, пачкая губы и пальцы. Герцог не стал ругаться. Он тихо подполз ближе и, не говоря ни слова, крепко обнял Феликса со спины, притягивая к себе. Феликс испуганно вздрогнул, чуть не подавившись. — Тш-ш, это я, — прошептал альфа ему на ухо и положил большую ладонь на его живот. Он погладил его круговыми движениями, чувствуя приятную округлость, появившуюся всего за пару недель. — Мы беременны? — с искренним любопытством и лёгкой смешинкой в голосе уточнил альфа. — Или это просто потому, что мы сначала есть не хотели, а теперь надо наверстать? Он ухмылялся, уткнувшись носом в шею своего омеги. — Я... я хочу сладкого, — пролепетал Феликс, пытаясь оправдаться. Голос его звучал глухо. — Ты сам говорил, надо набрать... а теперь что?? Вместо ответа герцог лишь крепче прижал его к себе и поцеловал в плечо. Затем отстранился, заглянул ему в глаза и, увидев на его губах след от шоколада, наклонился и слизнул его. — Кушай, — ответил он просто и с нежностью. — Я подожду. И они снова уснули. Но теперь уже вместе, в одной кровати, крепко обнявшись. Феликс, сытый и согретый, свернулся калачиком под боком у своего мужа-герцога, чувствуя себя в абсолютной безопасности. И это было куда слаще любого торта. Утро встретило Феликса не ласковым солнцем, а волной лёгкой, тошнотворной паники. Внезапно стало мутно, как будто мир вокруг потерял чёткость. Вот не по себе, и всё. Ты ещё сонный, тело тяжёлое, и тебя держит рука — тёплая, тяжёлая, от которой не вырваться, да и не хочется. Инстинкт сработал быстрее разума. Не помня себя, Феликс рванулся из-под одеяла. Нужно было на воздух. Срочно. Он едва добежал до балкона, холодный пол обжёг босые ступни. Выскочив наружу, он перегнулся через перила, дыша тяжело и часто, как марафонец после изнурительного бега. И вот ты стоишь там, еле дыша, холодный утренний воздух не приносит облегчения, а лишь заставляет дрожать. И в этот момент тебя сзади осторожно, почти невесомо погладили по спине. — Что с тобой, малыш? Ты бледный как полотно, — голос герцога Хвана был перепуганным. В нём не было ни капли его обычной уверенности. — Не знаю... — выдохнул Феликс, выпрямляясь. Голова всё ещё кружилась. — Ложись немедленно. Я за лекарем. Наверное, на ночь есть нельзя... Пойду позову, — муж уже не говорил, а командовал, но в его тоне слышалась неприкрытая тревога. Он испарился в дверях спальни так быстро, словно его и не было. Омега послушно лёг обратно в постель, которая ещё хранила их общее тепло. Закрыл глаза. Тошнота отступала, оставляя после себя слабость и странное, трепетное волнение. Он задумался, прислушиваясь к себе. Всё-таки, наверное, это был не торт. А что-то другое. Гораздо более значимое. Ожидаемый ребёнок. Не иначе. Мужчина-лекарь появился быстро. Он был строг и деловит: послушал дыхание Феликса, потрогал лоб прохладными пальцами, заглянул в глаза. Затем что-то налил в бокал из тёмного флакона и заставил выпить. Лекарство было горьким, но Феликс послушно проглотил его. И действительно, через несколько минут он стал выглядеть немного лучше. Краска начала возвращаться на щёки, а туман в голове рассеялся. Герцог всё это время сидел на краю кровати и не отходил ни на шаг, держа Феликса за руку и бросая на лекаря нетерпеливые взгляды. — Поздравляю, вы беременны, — вердикт лекаря был однозначным, коротким и прозвучал как гром среди ясного неба. Альфа, услышав это, издал какой-то нечленораздельный, счастливый возглас. Он тут же наклонился и принялся покрывать лицо своего омеги быстрыми, лёгкими поцелуями, не в силах сдержать улыбку. — Моя булочка... мне родит... какое счастье, — прошептал он, глядя на Феликса с такой безграничной любовью и нежностью, что у того перехватило дыхание. Лицо омеги, однако, вытянулось. Он переводил ошалелый взгляд с сияющего мужа на спокойного лекаря и обратно. Это было слишком быстро. Слишком внезапно. — Беременны? Так сразу? — недоверчиво переспросил Феликс, машинально кладя руку на всё ещё немного округлый живот. Врач коротко кивнул, подтверждая свои слова, молча забрал свою сумку с лекарствами и, пожелав будущему отцу не волновать мать ребёнка, так же молча вышел из комнаты, оставляя новоиспечённую семью наедине с этой ошеломляющей новостью. Ночь опустилась на поместье, укутав его бархатной темнотой. Дверь спальни распахнулась с глухим стуком, и на пороге возник альфа. Он был похож на водяного духа: мокрый до нитки, в болотной тине, с прилипшими к лицу темными прядями волос. За ним, словно верный оруженосец, семенил слуга Енсок, бережно неся перед собой тяжелый глиняный кувшин, из которого доносилось громкое, умиротворяющее кваканье. Альфа сделал несколько тяжелых шагов вперед и с грохотом поставил на прикроватный столик свою добычу — огромный цветок кувшинки, чьи белоснежные лепестки были сплошь покрыты слизью и речным мусором. Воздух в комнате мгновенно наполнился густым, тяжелым ароматом стоячей воды и влажной земли. Феликс, который дремал, свернувшись среди подушек, тут же проснулся. Он шумно втянул носом воздух, принюхиваясь к этому «болотному» букету, и на его лице расцвела совершенно блаженная улыбка. Омега был доволен. — Дорогайший супруг... — хрипло проговорил Хван, пытаясь перевести дух после ночного приключения. Вода ручьями стекала с его камзола на драгоценный ковер. — Я вот пока грязный... может, тебе со дна достать пиявок? Для здоровья полезно... Он неуверенно посмотрел на Феликса, ожидая реакции. На него уставились два огромных глаза, в которых читалась смесь усталости и вселенского терпения. — Раков, — тихо, но твердо произнес омега, облизнув пересохшие губы. — Хочу раков. Вареных... очень... Енсок, все еще державший кувшин с жабой, позволил себе едва заметную ухмылку, пряча ее за рукавом. — Раки сейчас спят, наверное, ваше сиятельство, — услужливо заметил он. — Их ловят днем. Доброй ночи. Мне еще альфу отмывать... Слуга проворно перехватил инициативу. Кувшин с жабой был торжественно водружен на стол рядом с кувшинкой, а сам герцог оказался подхвачен под локоть твердой рукой верного помощника. — Пойдемте, мой господин. Вам нужно согреться. Процессия двинулась в сторону ванной комнаты. Енсок помог своему хозяину избавиться от тяжелой, пропитанной водой одежды, оставляя её бесформенной кучей на полу. Затем он набрал горячей воды, от которой поднимался густой пар, и жестом пригласил альфу погрузиться в медную лохань. Оставив герцога отмокать, слуга принес стопку мягких льняных полотенец, аккуратно сложив их на скамье рядом, чтобы они впитали тепло и стали пригодны для вытирания. После этого Енсок так же беззвучно удалился, плотно притворив за собой дверь и оставив хозяина наедине с паром, усталостью и мыслями о вареных раках, которые предстояло добыть уже утром. Утро встретило герцога Хвана не ласковыми лучами солнца, а свинцовой тяжестью во всем теле и ноющей болью в указательном пальце. Альфа сидел на краю огромной медной ванны, рассматривая багровый синяк — прощальный подарок от озлобленного рака, который с яростным щелчком ущипнул его за палец прямо из-под скользкой коряги. Идея пополнения казалась ему прекрасной, пока это пополнение не потребовало лично отловить десяток членистоногих в собственном пруду. Герцог представлял себе изящный завтрак: слуги подносят серебряное блюдо с деликатесами. Реальность же оказалась куда суровее. Он стоял по колено в ледяной воде, шаря руками в илистой тьме, получая болезненные уколы клешнями и проклиная свою затею. Енсок, напротив, проявлял чудеса ловкости: он с невозмутимым видом нырял рукой под очередную корягу, выхватывал добычу за хвост и бесцеремонно швырял её в деревянное ведро, откуда доносилось злобное шуршание. К тому моменту, как ведро наполнилось, альфа вымок до нитки, продрог до костей и устал так, словно участвовал в настоящем сражении. Руки были исцарапаны о подводные корни, тело ломило от напряжения, а палец пульсировал невыносимой болью. Путь обратно к дому превратился в испытание. Первым делом герцог снова принял ванну, пытаясь согреться, а затем, морщась от каждого шага, отправился к лекарю. Старик лишь хмыкнул, смазывая палец едко пахнущей мазью, и наложил тугую повязку. И только когда солнце стояло уже высоко, им наконец принесли долгожданный трофей. На столике у кровати исходили паром два глубоких блюда с ярко-красными, сваренными с укропом раками. Их панцири блестели от влаги, а аромат был божественным. Герцог посмотрел на них без всякого энтузиазма. Аппетит пропал еще в пруду, сменившись глухим раздражением. Но стоило Феликсу увидеть угощение, как его глаза загорелись голодным блеском. — М-м-м... — простонал омега, тут же забыв про все свои капризы. Он с жадностью набросился на еду. Забыв про приборы, Феликс деловито, с громким хрустом, ломал клешни своими тонкими пальцами, высасывая сочное мясо. По его подбородку стекали капли горячего бульона, а звуки причмокивания и тихие стоны удовольствия наполняли комнату. Он закатывал глаза, постанывая после каждого укуса, словно это было самое вкусное, что он пробовал в жизни. Наблюдая за этой картиной, Хван невольно улыбнулся. Боль в пальце отступила на второй план. Видеть своего любимого омегу таким счастливым, сытым и довольным — вот ради чего действительно стоило лезть в холодный пруд и терпеть щипки озверевшего рака. Глубокой ночью, когда поместье погрузилось в мертвую тишину, герцог Хван был вырван из объятий тяжелого сна. Над ним склонился Феликс; его глаза лихорадочно блестели в темноте. — Милый... — прошептал омега, дергая альфу за рукав ночной сорочки. — Пойдем слушать сову. Прямо сейчас. Сон как рукой сняло. Альфа моргнул, пытаясь осознать реальность. За окном стояла кромешная тьма, такая густая, что казалось, её можно потрогать. Он не имел права отказывать. Ради малыша, ради их будущего, он должен быть терпеливым и любящим. Собрав волю в кулак, Хван отбросил одеяло. Он действовал методично, словно готовился к вылазке на вражескую территорию. На плечи легла тяжелая теплая накидка с меховым подбоем. Ноги скользнули в высокие сапоги на тонкой подошве — чтобы чувствовать землю, но при этом не промочить ноги в утренней росе. «Ну вдруг простудится», — пробормотал он себе под нос, заботливо укутывая Феликса в огромный шерстяной плед поверх его собственной одежды. Они вышли в коридор, стараясь ступать бесшумно. Но стоило им сделать несколько шагов по главной лестнице, как из тени выскользнула еще одна фигура. Енсок. Слуга стоял перед ними, взъерошенный, со следом от подушки на щеке, но абсолютно преданный долгу. В руке он держал старую масляную лампу, пламя которой нервно плясало, бросая на стены причудливые тени. — Что-то случилось, герцог Хван? — встревоженно уточнил слуга, загораживая путь своим тщедушным телом. Альфа вздохнул, поправляя сползающую с плеча накидку. — Мы идём слушать сову, Енсок. Не знаешь, где они? Слуга на секунду задумался, глядя куда-то поверх их голов в темноту парка, а затем лицо его озарила понимающая улыбка. — Как же не знать, ваше сиятельство. Там, у старого дуба, на границе сада. Они там гнездятся. Я провожу, а то заплутаете. И вот эта странная процессия двинулась в ночь: впереди — сонный, но решительный слуга с лампой, освещающий тропинку, за ним — закутанный в плед, восторженно сопящий Феликс, и замыкающий шествие — хмурый, но готовый ко всему герцог Хван, мысленно обещавший себе завтра же приказать садовнику построить для совы отдельный домик прямо под окнами спальни. Вокруг царила первозданная тишина, нарушаемая лишь хрустом веток под ногами и тихим шелестом листвы. Наконец, они остановились у раскидистого дуба. Енсок поднял лампу повыше, и все трое замерли, вслушиваясь в чернильную пустоту ночи. И тут, откуда-то сверху, раздалось глухое, протяжное уханье. Затем ещё одно, ему в ответ. Герцог посмотрел на сияющее счастьем лицо своего супруга и понял, что этот поход в ночную мглу того стоил. Днём, когда солнце стояло в зените и лениво прогревало каменные плиты двора, тишину поместья нарушил стук копыт. Курьер государственной службы вручил запечатанный сургучом конверт прямо в руки герцогу Хвану. Содержание письма было коротким и сухим, но от него веяло холодом неизбежности. В связи с внеплановыми военными учениями его присутствие требовалось на северной границе, причём немедленно — раньше положенного срока отпуска. Герцог нахмурился, перечитывая строки ещё раз. «Наверное, не просто так», — пронеслось у него в голове. Интуиция опытного командира подсказывала: за этими словами скрывается нечто большее, чем рутинная муштра солдат. Он начал собираться под пристальным, полным тревоги взглядом Феликса. Омега сидел в кресле, тяжело опираясь руками на огромный живот, словно пытаясь защитить дитя от дурных вестей. Енсок споро укладывал вещи в походный рюкзак, методично проверяя каждый предмет: смену белья, бинты, огниво, флягу с водой. — Ничего страшного, ну побуду там неделю, — нарочито бодрым голосом произнес альфа, застегивая тяжелый кожаный колет поверх рубахи. — Неделю? — эхом отозвался Феликс. Ему помогли подняться, потому что стоять долго становилось настоящим испытанием для спины. Он сделал пару шагов к мужу, пошатываясь. — А если дольше? — Может две. Но потом я весь твой, — герцог подошел ближе и осторожно обнял супруга, стараясь не давить на живот. — Зай, я ведь вернусь. Я вообще-то главнокомандующий. Не имею права отказать... иначе меня уволят. И мы поедем к моей маме жить, в деревню. Там тебе и раки в реке, и кувшинки... На него смотрели грустные, влажные глаза. Альфа наклонился, чтобы поцеловать соленые от слез губы, и тут же почувствовал, как тонкие пальцы впились ему в спину, а руки сомкнулись в крепком, отчаянном кольце объятий. Держат. Не хотят отпускать. В комнату вошел Енсок, деликатно кашлянув. — Всё готово, ваша светлость. Там коней запрягли... Это означало одно: пора. Герцог мягко высвободился из хватки омеги, последний раз заглянул ему в глаза и быстрым шагом вышел из комнаты. Во дворе уже ждал оседланный вороной жеребец. Хван взлетел в седло одним движением, поправляя ножны с мечом. Он обернулся к крыльцу, где стоял Феликс. Огромный, неповоротливый силуэт на фоне массивной дубовой двери казался таким беззащитным. Омега поднял руку в прощальном жесте, слабо махая ладонью. По его щекам катились беззвучные слезы, он всхлипывал, кусая губу, чтобы не закричать вслед уезжающему мужу. — Он много раз уезжал и возвращается же. Ну чего вы, вам нельзя нервничать, — монотонно бубнил Енсок, мягко, но настойчиво ведя омегу обратно в их общую спальню. Комната встретила их густой тишиной и запахом Хвана: терпкий аромат дорогого табака смешивался с его собственным, мускусным феромоном. Наволочка на подушке всё ещё хранила тепло его головы, и этот призрачный след присутствия делал расставание невыносимо реальным. — Всегда? А на сколько... — голос Феликса дрогнул. При нём муж отлучался лишь пару раз, да и то всего на день-два по делам графства. Это казалось чем-то незначительным, не стоящим слёз. Енсок осторожно усадил беременного на край кровати, расправив складки платья. — Ну, по-разному бывало, ваша светлость, — начал перечислять он, загибая пальцы. — По неделе, две... Один раз так целый месяц пропадал. Срочный смотр войск был. Феликс побледнел, хотя казалось, дальше уже некуда. — Месяц... я тут с ума сойду, — прошептал он, обхватывая себя руками. — А кто мне будет читать сказки на ночь? И вообще, я привык к теплу рядом спать... Слуга вздохнул совсем тихо, почти неслышно. Ему было жаль этого большого, капризного, но такого одинокого сейчас человека. — Я могу почитать, — неожиданно для самого себя выпалил Енсок. — Только я медленно умею. Простите. Феликс замер. Все вопросы о муже на секунду отпали, вытесненные удивлением. — Вас не учили в приюте читать? — брови омеги поползли вверх. История жизни скромного слуги вдруг стала невероятно интересной. Енсок густо покраснел, переминаясь с ноги на ногу, как провинившийся школьник. — Да какое там, господин. У нас и учителей-то не было... Но мне тут иногда преподают уроки, когда время есть. Буквы складываю помаленьку. Омега задумчиво посмотрел на него, а затем его лицо озарилось идеей. — Давай учиться! — решительно заявил Феликс. — А то кто мне будет читать? Начнём с медленного. Иди-ка ты в библиотеку, ищи самые простые сказки. С картинками желательно. Будем заниматься. Он откинулся на подушки, уже забыв про всхлипывания. В голове зрел план. Кто бы мог подумать, что уход мужа обернётся таким полезным занятием? Про герцога можно было временно забыть; у Феликса появился новый проект — научить неграмотного слугу читать, чтобы тот развлекал его во время долгой разлуки. Первая неделя тянулась невыносимо долго, но Феликс держался. Он с маниакальным упорством погрузился в новое занятие. Енсок оказался на удивление старательным учеником: его пальцы, привыкшие к тяжелой работе, неуклюже водили по строчкам, а губы беззвучно шевелились, складывая буквы в слоги, а затем и в целые слова. Почти не запинался — это была настоящая победа. Омега гордился им как собственным достижением, забывая о тоске хотя бы на пару часов. Почта приходила исправно, но от Хвана было всего одно письмо. Оно оказалось таким коротким, что Феликс устал его перечитывать, выискивая скрытый смысл между строк. «Дорогой супруг, задерживаюсь в связи с тем, что надо доделать дела, накопилось много. Не волнуйся, хорошо питайся, спи. Тебе нельзя волноваться. Я очень тебя люблю. Возможно, я вернусь раньше». Этой скупой весточки хватило ненадолго. Началась вторая неделя. А затем — тишина. Гнетущая, звенящая пустота. Почту ждали теперь с замиранием сердца. Впервые в жизни Феликс выходил на крыльцо, едва заслышав стук копыт. В любую погоду. Под проливным дождем, от которого промокал теплый плащ, под порывами ледяного ветра, пробирающего до костей, или под палящим солнцем, от которого кружилась голова. Он стоял там часами, всматриваясь в поворот дороги. Енсок всегда был рядом. Слуга молча стоял за спиной своего господина, сжимая в руках пустой поднос для писем. Он знал: хозяина сейчас не утащить в тепло ни уговорами, ни силой. Его место здесь, на этом пороге, где еще витает запах уходящего мужа. А потом пришли страшные вести. Сначала шепотом, от конюхов, затем громче — из уст кухарки. По северу прокатилась атака. Говорили разное, слухи обрастали ужасающими подробностями. Но итог был один, леденящий душу: — ...мало выжило... Феликс услышал это, стоя посреди обеденного зала. Мир вокруг померк. Ноги подкосились, отказываясь держать внезапно потяжелевшее тело. Он схватился за сердце, чувствуя, как бешено колотится пульс, отдаваясь глухими ударами в ушах. Воздух вдруг стал густым и горячим, обжигая лёгкие. Живот, который он так бережно носил, показался свинцовым грузом. В глазах потемнело, и омега медленно осел на пол, успев лишь прошептать имя любимого перед тем, как сознание покинуло его. Очнулся он в мягкой постели, утопая в перине. Первое, что он почувствовал — это холодная, влажная ткань на лбу. Второе — соленый вкус слез на губах. Он не помнил, как плакал, но щеки были мокрыми. Мир вокруг казался размытым и гулким. Феликс моргнул несколько раз, прежде чем картинка обрела четкость. Рядом сидел Енсок. Слуга с сосредоточенным видом менял тряпочки в миске с ледяной водой, его движения были плавными и успокаивающими. В комнате пахло травами — резко, горько, но этот запах отрезвлял. — Очнулись, господин? — голос слуги дрогнул от облегчения. — Как вы нас напугали... Феликс попытался приподняться, но тело было ватным, чужим. Его трясло крупной дрожью, но теперь она отступала. Кто-то уже успел дать ему зелье от нервов: по жилам разливалось тяжелое, вязкое спокойствие, притупляющее острую боль потери. Он просто лежал, глядя в потолок балдахина. Есть не хотелось совершенно. Желудок сводило спазмом при одной мысли о еде. — Вам нужно покушать, — умоляюще шептал Енсок, поднося к его губам ложку с теплым бульоном. — Пожалуйста... ради малыша. Его уговаривали все. Лекарь твердил про здоровье ребенка, слуги приносили самые изысканные яства, обещая, что это «любимое блюдо герцога». Они говорили странные вещи, пытаясь достучаться до него: — Мы найдем колдунов! Мы пойдём к ведьмам! Они вернут его! Но внутри Феликса, под слоем истерики и страха, росла несокрушимая стена уверенности. Это было не слепое упрямство, а глубокое, животное чутье омеги. Он знал. Знал так же точно, как то, что солнце встает на востоке. Его альфа жив. Эта мысль была единственным маяком в буре отчаяния. Хван вернётся. Он откроет эту дверь своим тяжелым шагом, снимет пропахший порохом плащ и спросит низким, чуть хриплым голосом: «Ну что, любимый, хорошо ли ты себя вёл? Ел за двоих?» И Феликс, собрав последние силы, ответит ему слабой улыбкой, потому что он держался. Он ждал. Раны, полученные на границе, заживали мучительно долго. Глубокий шрам на бедре и несколько сквозных ранений требовали постоянного ухода. Феликс с материнской заботой, смешанной со страхом, обрабатывал их пахучими мазями и менял повязки. Вид того, как пугающие рубцы медленно стягиваются, а кожа приобретает здоровый оттенок, приносил ему несказанное облегчение. Им дали бессрочный отпуск — приказ свыше, чтобы главнокомандующий мог залечить увечья. И словно вторя выздоровлению хозяина, замок тоже вздохнул с облегчением. Слуги ходили тише воды, ниже травы, но в их глазах больше не было той затравленной тоски. Они радовались, что гроза миновала и их господин вернулся живым. Жизнь начала входить в привычное русло. Малыш, ощущая, что теперь все дома и оба родителя рядом, наконец-то успокоился и стал спать ночами, давая измученным родителям долгожданный отдых. Феликс спал так крепко, как не спал уже много месяцев. Но вместе со спокойствием пришёл и новый страх. Теперь омега боялся утреннего пробуждения. Он лежал рядом с тихо сопящим альфой, прислушиваясь к его дыханию, и боялся пошевелиться. А вдруг, стоит Хвану открыть глаза, он вспомнит о долге? Вдруг решит, что здоров достаточно, чтобы бежать обратно на войну? — Еле ходит... пусть лежит, — шептал Феликс сам себе, осторожно поправляя одеяло на плечах мужа. Он готов был принести завтрак в постель, лишь бы тот не вставал. Он окружил альфу такой удушающей заботой, что это граничило с домашним арестом. Любое резкое движение супруга вызывало у него панику, и он тут же укладывал бледного, ещё слабого воина обратно на подушки, причитая над ним громче, чем над младенцем. Главное сейчас было удержать его здесь, в тепле и безопасности, пока последние следы войны не исчезнут с его тела и из памяти. Восстановление шло медленно, но верно. Герцог Хван, грозный главнокомандующий, привыкший отдавать приказы тысячам солдат, теперь сам оказался в положении беспомощного больного. И главным его надзирателем и спасителем стал Енсок. Слуга превратился в немую тень, которая всегда была рядом. Он помогал во всём: поддерживал альфу под локоть, когда тот, пошатываясь, делал первые шаги от кровати до окна; выносил за ним ночной горшок с безразличием хирурга; кормил своего господина в постели с ложечки бульоном, словно малое дитя. Феликс был слишком эмоционален для таких процедур — он мог расплакаться от жалости или начать причитать, что лишь утомляло раненого. Молчаливая же сосредоточенность Енсока действовала успокаивающе. Но обязанности слуги не ограничивались уходом за одним лишь герцогом. Когда малыш просыпался посреди ночи с требовательным плачем, именно Енсок первым вскакивал со своей походной койки, установленной прямо у двери спальни. Он бесшумно брал младенца на руки, укачивал его, менял пелёнки и приносил сонному, но готовому к кормлению Феликсу. А после того, как омега засыпал снова, относил ребёнка обратно в колыбель. Поняв, какая огромная ответственность легла на его плечи, Енсок принял единственно верное решение. Он переехал. Его скромная каморка для прислуги в дальнем крыле замка опустела. Слуга занял маленькую гостевую комнату, примыкающую непосредственно к хозяйской спальне. Теперь между ними была лишь тонкая дверь. Это позволяло ему быть «совсем рядом», слышать каждый шорох и реагировать мгновенно, будь то стон боли спящего герцога или тихий всхлип проснувшегося младенца. Он стал невидимым стражем их покоя, гарантом того, что эта хрупкая идиллия выздоровления не будет нарушена. Время шло, и хромота постепенно отступала. Альфа уже не нуждался в постоянном постельном режиме. С упорством, достойным лучшего применения, он заново учился ходить. Трость стала его верной спутницей — сначала необходимой опорой на каждый шаг, а затем лишь мерой предосторожности. Он заставлял себя гулять по саду: сначала до старой беседки, потом вокруг пруда. Это было нужно не только для того, чтобы разработать ногу. Это была борьба с самим собой. Лежа в постели, он начинал чувствовать себя немощным калекой, бесполезным грузом. Но он же — опора семьи! Ему необходимо было двигаться, дышать свежим воздухом, снова быть сильным, даже если тело пока подводило. Прогулки стали семейным ритуалом. Феликс медленно катил перед собой плетеную коляску, в которой спал или агукал их малыш, а Хенджин ковылял рядом, тяжело опираясь на трость. Они представляли собой картину умиротворения, но за этой идиллией скрывалась глубокая рана. Однажды, во время такой прогулки, Феликс снова заплакал. Слезы хлынули внезапно, когда он вспомнил те страшные недели ожидания. — Я ждал... я месяц жил от письма до письма, — всхлипывал омега, прижимаясь к плечу мужа. — А ты пропал совсем. Ты знаешь, что Енсок поседел? Я у него белый волос нашёл! Хенджин остановился. Он развернул Феликса к себе, обхватив его лицо ладонями, и посмотрел ему прямо в глаза. В этом взгляде смешались вина, нежность и бесконечная любовь. — Зайка... Ну чего ты, — прошептал альфа, притягивая супруга к себе и крепко обнимая. — Хватит плакать. Посмотри на меня. Я здесь. Он гладил Феликса по спине, чувствуя, как тот дрожит. — У меня пока хромота. Какая война? Куда мне ехать? — тихо говорил Хенджин, касаясь губами его макушки. — У меня тут ты. Малыш. Моя семья. Мне больше ничего не нужно. Но Феликс боялся. Этот страх поселился в нём глубоко, как заноза. Каждый раз, когда со двора доносилось ржание коня или скрип седла, он внутренне сжимался. Конь всегда был готов, оседланный и ждущий лишь одного движения хозяина. И этот конь казался Феликсу вестником беды, готовым в любой момент унести прочь его счастье, увезти это измученное, но всё ещё сильное тело обратно туда, откуда возвращаются не все.