Дочь Самайна

***

Воздух в деревне в этот вечер был густым, словно кто-то растопил в котле мёд и пряности. Последний день октября выдался на удивление ясным: небо — тёмно-синее, бархатное — уже усыпали первые холодные бриллианты звёзд. Но на земле царило живое тепло, исходящее от костров и людских сердец. Гермиона, закутанная в мягкий шерстяной плащ, подставила лицо потоку горячего воздуха от главного деревенского костра. Пламя взвивалось к небу на три человеческих роста, трещало, искрилось, отгоняя прочь осеннюю сырость и все тени, что таились за пределами круга его света. — Миона! Иди сюда, пока оладьи с брусникой не разобрали! — донёсся весёлый голос её кузины Айлы. Гермиона улыбнулась и стала пробираться сквозь толпу. Возле поваленного дерева, служившего скамьёй, уже собралась её семья. Рыжебородый дядя Лоркан помешивал железный котелок, подвешенный над меньшим костром. — Самый лучший сидр, с мёдом, яблоками и гвоздикой! — провозгласил он, и пар от напитка окутал его доброе лицо призрачным венком. — Гони прочь всю хандру, пей на здоровье! Тётушка Сирша, повязанная ярким платком, сунула Гермионе в руки глиняную кружку. — Держи, дитя. В ночь Самайна нужно хранить в себе немного огня, чтобы никакая нечисть не прицепилась. Гермиона сделала глоток, и согревающая волна разлилась по телу, неся с собой вкус спелых яблок, мёда и лёгкий оттенок дыма и древесной коры. В этот миг её внимание привлекло движение у края большого костра: отец и несколько старейшин деревни собрались у плоского камня, который служил алтарём для подношений. Они ставили туда маленькие глиняные чашки с сидром, рядом клали яблоки, орехи, мёд и оладья. — Для тех, кто ушёл, но не забыт, — тихо и торжественно произнёс дядя Брендан. — Чтобы и они в эту ночь были с нами за одним столом. На мгновение воцарилась почтительная тишина, нарушаемая лишь треском поленьев. Этот простой жест напомнил Гермионе, что Самайн — это не только веселье, но и тихая память, мост между мирами, который в эту ночь становился чуть более видимым и почти осязаемым. — Боже, как согревает, — выдохнула она, наслаждаясь сидром. — Это ещё что! — засмеялась Айла, обнимая её за плечи. — Погоди, пока дядя Лоркан начнёт рассказывать историю о Призраке Болотного Холма! Уверена, он ждёт, пока все напьются сидра, чтобы было страшнее. — А ты не боишься? — подмигнул младший брат Айлы, снимая звериную маску с головы и размахивая самодельным факелом. — Говорят, в такую ночь Сиды выходят из своих холмов и танцуют под луной! Его слова подхватила ребятня. «Через огонь! Кто смелее?» — раздался чей-то возглас, и несколько подростков, смеясь и поддразнивая друг друга, стали выстраиваться на расстоянии от костра. Один за другим они разбегались и ловко перепрыгивали через крайнюю полосу языков пламени, чтобы очиститься от всего дурного перед началом тёмной половины года. К ним присоединились и несколько детей, больше для забавы, чем из суеверия. Воздух наполнился смехом, одобрительными криками и аплодисментами. Глядя на их силуэты, резко вырисовывающиеся на фоне ослепительного огня, Гермиона улыбнулась. — Пусть танцуют, лишь бы не мешали нам веселиться, — наконец, отмахнулась она, но внутри всё же ёкнуло. Её взгляд скользнул за пределы освещённого круга туда, где начиналось владение тьмы. Холмы стояли безмолвно и величественно, и в их очертаниях чудилось что-то древнее и наблюдающее. — Не заглядывайся в ту сторону, — тихо сказала тётя Сирша, будто угадав её мысли. Её глаза, обычно весёлые, потемнели. — Сегодня ночь принадлежит им. Мы здесь, у огня, — они там, в тени. Так было всегда. Уважай границу, и всё будет хорошо. Гермиона кивнула, сделав ещё один глоток согревающего сидра и почувствовала, как внутри рождается редкое чувство безопасности, что было в детстве, когда мир вокруг живой и дышащий праздником. Запах жареных каштанов смешивался с дымом костра, детский смех перекрывал заунывную мелодию дудочки, а лица друзей и родных сияли в огненном свете. Это был Самайн — прощания со старым годом, в котором жила и радость, и сладость, и тихая магия. Она откинула голову, глядя на звёзды, засмеялась чьей-то шутке, чувствуя, как тепло сидра разливается по жилам. Она была счастлива. Она была дома. Именно в этот миг сквозь общий гул праздника, донёсся чужой смех. Не детский, не раскатистый, как у Айлы, и не громкий, как у дяди Лоркана, — он звучал мелодично и отстранённо, будто кто-то находил невероятно забавным всё это человеческое веселье. Гермиона нахмурилась и невольно повернула голову к краю освещённого круга, где свет костра уступал место бархатной тьме. — На что ты там уставилась? — ткнула её локтем Айла. — Призраков увидела? — Ты не слышала? — переспросила Гермиона, не отводя взгляда. — Не слышала что? Песню старика Борво? Он каждый год одно и то же орёт. Иди, дядя Лоркан новую историю начинает! Но смех прозвучал снова. Теперь он был чуть ближе, и в нём слышалось что-то незнакомое, дикое и более интересное, чем старые байки у костра. Смех будто звал разделить некую тайну. Воздух вокруг Гермионы похолодел. Тёплый пар от сидра перестал обжигать, а голоса родных стали доноситься, словно издалека, приглушённые, будто сквозь толстое стекло. Она сделала шаг к кромке тени. — Миона, дорогая, ты куда? — окликнула её тётушка Сирша, но её голос тонул в нарастающем гуле. Ещё один шаг — и теперь она стояла на самой границе. Позади — жар костра, запах дыма, шум живых голосов; впереди — холодная, чистая темнота и тот зовущий смех, что манил её, словно нить, привязанная к самому сердцу. — Мне… нужно отойти... всего на минутку, — пробормотала Гермиона, сама не веря своим словам. И, не в силах сопротивляться, сделала шаг из круга света в объятия ночи. Холод мгновенно обнял её, пробравшись под плащ. Она оглянулась лишь однажды — фигуры у костра казались теперь далёкими, почти нереальными, словно в ином мире. Их смех больше не долетал до неё. Остались только безмолвие холмов и тот серебристый, леденящий душу смех, что вёл её всё дальше и дальше от дома. Шаги Гермионы по мёрзлой траве были неуверенными, будто ноги перестали принадлежать ей. Воздух стал ледяным, обжигал лёгкие, и каждый выдох превращался в маленькое облачко-призрак. Тепло сидра, что ещё недавно согревало её изнутри, угасло, оставив после себя только внутреннюю дрожью. А смех всё звал и звал её. Он стал для неё дорогой, ведущей вперёд. И тогда она увидела Её. Между чёрными стволами древних сосен, в просвете тумана, мелькнула тёмная высокая фигура. Лишь на мгновение — и вот уже стоит на выступе скалы чуть дальше, окутанная лунным сиянием, её тёмные кудри развеваются на ветру, которого, казалось, до этого не было. Она являлась и растворялась, как проекция, всегда оставаясь впереди, вне досягаемости. В её движениях было что-то плавное и величественное, а в глазах, даже на таком расстоянии, чувствовался насмешливый, живой огонёк. — Иди же, дорогая, — донёсся голос. Низкий, вкрадчивый, он обволакивал сознание, как шёлковые путы. — Разве тебе не надоели их жалкие огоньки и глупые сказки? Они жмутся к своему костру, как мыши в норке, боясь собственной тени. Гермиона не могла ответить. Воля её была затуманена, но разум, где-то в глубине, отчаянно бился, как пойманная птица. Она могла только идти, подчиняясь зову. Тёмная женщина снова появилась, теперь всего в нескольких шагах. Гермиона увидела её лицо: резкие, прекрасные черты, бледная кожа и яркие губы, изогнутые в надменной улыбке. Её глаза, полные голодного света, пожирали Гермиону взглядом. — Они тебя не понимают, девочка, — продолжила она, и её голос приобрёл стальные, режущие нотки. — Я вижу в тебе голод к истине. К магии, что старше их крохотного мирка. Ты ищешь знание? Оно здесь. Последние слова прозвучали так близко, что Гермионе почудилось, будто ледяные пальцы коснулись её щеки, хотя женщина не двигалась с места. — Я могу показать тебе тайны, от которых стынет в жилах кровь. Могу научить песням, что сводят с ума звёзды. Разве это не лучше, чем слушать, стариков бормочущих о призраках? Она засмеялась, и в этом смехе слышалось древнее, пьянящее безумие. — Или ты боишься? Боишься узнать, насколько ты на самом деле… особенная? Они поднимались всё выше, и с каждым шагом мир вокруг менялся. Воздух густел и тяжелел. Стало трудно дышать. Исчезли звуки — ни шороха листьев, ни крика ночной птицы. Только абсолютная, давящая тишина, сквозь которую голос тёмной женщины резал слух, как лезвие по шёлку. — Вот он, — прошептала она, и в её голосе впервые прозвучало нечто, похожее на благоговение. — Порог. Место, где танец одного мира касается края другого. Они вышли на небольшую круглую площадку на вершине холма. Земля здесь была голой, без единой травинки, а вокруг, медленно вращаясь, клубился серебристый туман — живой, словно был чьим-то дыханием. Лунный свет лился сюда иначе: резкий, холодный, он проникал в саму ткань пространства, отбрасывая неясные, двойные, зыбкие тени. Гермионе казалось, что она видит сквозь пелену реальности силуэты величественных деревьев и башен, но когда она пыталась всмотреться, видения таяли. — В ночь Самайна завеса — всего лишь дымка, — сказала женщина, оборачиваясь к Гермионе. Её глаза горели теперь с нечеловеческой интенсивностью, в их глубине мерцали искры иного, неземного сияния. Она протянула руку, и её бледные пальцы, казалось, на миг коснулись воздуха, вызвав рябь, словно на поверхности воды. И в этот миг, когда два мира соприкоснулись, её фигура вдруг дрогнула. Тёмный силуэт стал прозрачным, расплываясь, словно дым, и в воздухе остался только шёпот: — Поиграем в другой раз. Голос звучал отовсюду и ниоткуда сразу — насмешливый и лёгкий, как воздух. Женщина исчезла, словно её никогда и не было. Чары, сковывающие разум Гермионы, лопнули с такой силой, что она почувствовала почти физический удар внутри. Сознание вернулось стремительно и болезненно, как при падении со скалы. Ледяной ужас схватил её за горло. Она огляделась. Вокруг не было ни огней деревни, ни шума праздника. Лишь враждебная, безмолвная темнота, окутавшая её. Она была похищена чарами; заманена в глубину владений Сидов — и теперь оставлена одна, с ясным пониманием того, что все старые сказки были правдой. Холод, что прежде вызывал мелкую дрожь, теперь проникал в кости, лишая тело всякого тепла. Гермиона вертелась на месте, глазами, полными ужаса, вглядываясь в бескрайнюю тьму. Ни одного знакомого ориентира — только бескрайние, безликие холмы под равнодушным взглядом луны. Острая паника подкатила к горлу, металлическая, как привкус крови. Она хотела кричать, бежать без оглядки, но ноги подкосились, и она едва не рухнула на колени. Именно в этот миг отчаяния в её сознании вспыхнуло воспоминание — слабое, как искра в пустоте: голос тётушки Сирши. «Сиды любят то, что дорого тебе самой. Ты должна оставить что-то своё, чтобы получить обратно путь домой. Это своего рода выкуп. Почтительная дань» Это был древний договор. С дрожащими от холода и страха пальцами она запустила руку в волосы, нащупав там гладкую, прохладную поверхность гребня. Подарок матери, искусно вырезанный с символами вечного движения. Он был дорог ей, как память о умершей матери, доме, и любви. Теперь он должен был стать ценой её свободы. Она сжала его так крепко, что острые узоры впились в кожу, оставив след. Больно было отдавать последнюю частичку родного этой безликой тьме. — Я… не из вашего рода, — прошептала она, и голос, сорвался, теряясь в тишине. — Я не знаю ваших имён. Но я уважаю вашу власть. Она сделала шаг вперёд, к центру странной круглой площадки, ища взглядом подходящее место. Ей попался на глаза плоский камень, гладкий, будто отполированный бесчисленными прикосновениями. Он казался алтарём. Гермиона опустилась на колени, и положила гребень на холодный камень. Белая кость поблескивала в лунном свете, словно маленькая упавшая луна. — Для Народа Холмов, — голос её окреп, в нём появилась сталь, рождённая решимостью. — В обмен на дорогу домой. Она отступила на шаг, потом ещё, не сводя глаз с гребня, сердце колотилось в груди, словно птица, бьющаяся о решётку клетки. Она почти не надеялась, что это сработает. И тогда туман у подножия холма вдруг расступился. Он разошёлся, как завеса, открывая узкую тропу. И в самом её конце, далёкий и невероятно желанный, теплился крошечный, золотой огонёк деревенского костра. Гермиона бросилась вниз по склону, спотыкаясь, захлёбываясь воздухом, туда, где был свет. А на вершине холма, в застывшей тишине, воздух над алтарным камнем задрожал и сгустился. Тень, сотканная из дыма и ночи, обрела очертания Беллатрикс. Её высокий силуэт казался частью темноты. Она скользнула к камню, и бледные пальцы с острыми ногтями нежно, почти с благоговением, подняли гребень. — Ах… тонкая работа, — её шёпот походил на шелест сухих листьев, полный насмешки и странного удовольствия. Она повертела его в пальцах, словно оценивая. — Умная девочка… вспомнила старые сказки. Но правда ли ты думаешь, что это – твоя цена свободы? Она сжала гребень в кулак, и её взгляд, полный холодного огня, устремился туда, в темноту, где исчезла Гермиона. — Нет, милая, это всего лишь… первый взнос. Её губы изогнулись в хищной улыбке, и шёпот снова пронзил пространство: — Мы ещё обязательно увидимся, — прошептала она. И, распавшись в облако чёрных дыма и перьев, растворилась в ночи.