Свет в клетчатой рубашке

Джеминай ненавидит открытия. Он стоит у колонны в углу галереи, сжимая в руке остывший американо, и чувствует себя экспонатом. Люди подходят, пожимают руку, говорят что-то о его картинах. Свет падает на них с верхних ламп, но Джеминаю кажется, что он слишком яркий — весь этот вечер какой-то пронзительно-жёлтый, слишком чёткий, слишком громкий даже в тишине. Он слышит, как цокают каблуки по деревянному полу, как звякает лёд в стаканах, как кто-то смеётся в другом конце зала. Всё это раздражает. Он знает — они смотрят на ценник, а не в душу. На «Дом» уже повесили красную точку «продано», и это должно было радовать, но почему-то хочется содрать её ногтями. Слишком личное полотно, чтобы висеть в чужой гостиной. Он хочет выпить кофе, но он уже остыл, горький и противный. Он хочет уйти, но обязан остаться. Он уже почти собрался сбежать через служебный выход, когда замечает его. Парень у дальней стены. В клетчатой рубашке на два размера больше, неловко заправленной в джинсы. На шее — университетский бейджик, который белеет на фоне тёмной ткани. Он стоит перед «Домом» и смотрит на него с таким выражением, будто у него внутри что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. Джеминай замирает. Ему не нужно подходить ближе — он видит всё и отсюда. Парень не двигается. Он просто стоит, и смотрит на приоткрытую дверь. В его руке — бокал с минералкой, который он давно уже не подносит к губам. Всё его тело напряжено, и в этом напряжении нет страха — только сосредоточенность, уязвимость. Как будто он видит что-то, что скрыто от других. Джеминай привык к разным зрителям. Снобы, критики, студенты-искусствоведы. Но этот — другой. Он смотрит на дверь и не оценивает, не анализирует. Он будто впускает её внутрь себя. А потом парень поднимает свободную руку и смахивает слезу. Джеминай чувствует, как у него самого сжимается горло. Он ставит чашку с кофе на ближайшую полку, даже не помня, как это делает. Идёт. Не раздумывая. — Нравится? Парень оборачивается. Джеминай видит его глаза — покрасневшие, влажные. Он напуган тем, что его застали врасплох. Он смущается, улыбается, пытается что-то объяснить. Говорит про бабушку, про свет, про спокойствие. Слова льются, сбиваются, падают — и каждое кажется Джеминаю важным. И он чувствует странный толчок внутри — как будто кто-то задел самую глубокую струну, о существовании которой он даже не подозревал. Мурашки бегут по спине, и он не может понять, от холода ли, от волнения. Он не знает, как это назвать. Не хочет называть. Он просто понимает, что этот парень — не случайный зритель. И почему-то ему очень хочется, чтобы тот остался. Хотя бы на несколько минут. Хотя бы чтобы спросить его имя. — Я Джеминай, — говорит он. — Это моя картина. — Фот, — отвечает парень. Джеминай замечает бейджик на его груди, который вылез из-под воротника: «Фот Наттават, юридический факультет». Юрист. Он смотрит на парня, который только что плакал перед его картиной, и не может соединить эти две вещи. Сухие, жёсткие параграфы законов — и этот открытый взгляд, эта готовность чувствовать. Как в одном человеке уживается столько логики и столько света? — Приятно познакомиться, Фот, — говорит он, протягивая руку. И чувствует, как имя врезается в память намертво. Фот пожимает его ладонь — коротко, быстро, словно боится обжечься. Но Джеминай успевает заметить, что его пальцы чуть дрожат. — Мне пора, — говорит Фот, отступая на шаг. — Удачи, — отвечает Джеминай. — И спасибо за твой ответ. Он смотрит, как Фот уходит. Клетчатая рубашка мелькает среди гостей, и Джеминай не может отвести взгляд. Он стоит у своей картины, и чувствует, как внутри него разрастается что-то — пустота или, наоборот, что-то очень тёплое. Он сам не понимает. --- Тот день должен был закончиться тихо. Вернуться в студию, смыть краску, выпить чай. Но вместо этого Джеминай сидит в своей студии за полночь и смотрит на набросок, сделанный на салфетке из галерейного бара. Студия погружена в полумрак. Только настольная лампа горит жёлтым светом, и тени падают на холсты. За окном — спящий город, редкие огни, шум машин, который кажется далёким. Внутри — тишина и запах масляной краски, которая уже почти высохла на палитре. Джеминай пытается передать то, что видел — профиль, светлые волосы, смущённую улыбку. Но всё не то. Потому что в памяти осталось главное — глаза. В них был свет. И теперь этот свет поселился в голове Джеминая, и он не знает, как от него избавиться. И не хочет избавляться.