Солнцеворот

🌘

В эту ночь стая Лунь не спала. Лес, казалось, раздвинул свои вековые границы, впуская оборотней в самое сердце дремучей чащи. Деревья-великаны стояли, точно безмолвные, суровые стражи; они вытянули свои узловатые, черные ветви к бледному, как испуганное лицо, лику луны, словно пытаясь удержать ночное светило на небосводе. Воздух сделался густым, осязаемым — он пах диким медом, дурманящим папоротником и ледяным, грозовым озоном. Сама земля под тяжелыми лапами волков будто дышала, вздымалась влажным, упругим мхом и баюкала, утягивая всё живое в колдовской полусон. Знаете ли вы, как дышит земля в купальскую ночь? О, это не просто ночь, это великое, неопостижимое таинство, когда вся природа хмелеет от собственной красоты и ведовской силы! Небо над головой раздвигается так глубоко, становится таким бездонным и нежным, что звезды кажутся крупными каплями серебряной росы, готовыми вот-вот сорваться и упасть на притихшую управу лугов. Воздух густ, прохладен и так упоительно пахнет медуницей, ночным чабрецом и горьковатой речной тиной, что у каждого, кто осмелится выйти в эти часы к реке, сладко и пугающе замирает сердце. В эту ночь земля не спит, она чутко грезит. Всмотритесь в эту звенящую темноту: старая речная заводь, подернутая легким, как подвенечное кружево, туманом, кажется живым, колдовским зеркалом. Кажется, будто там, в черной глубине, русалки расчесывают свои зеленые косы и тихо напевают беззвучные, манящие песни, от которых кружится голова. Лес стоит притихший, но не сонный — он замер в лунном сиянии, источая первобытную мощь. Кажется, протяни руку — и пробудившиеся, покрытые росой папоротники зашепчут тебе на ухо вековые тайны земли, а меж темных, корявых ветвей проскользнет не пугающий призрак, а ласковый, мерцающий огонек, зовущий за собой в самую непроглядную глубь чащобы. Всякая травинка, всякий дикий цветок в эту ночь обретают свой тайный голос, и весь мир наполняется чудным, фосфорическим светом, обещающим страшное и прекрасное чудо... ... И весь мир наполнялся чудным, светом, обещающим страшное, но в то же время прекрасное чудо. Внезапно со стороны большой поляны, где собралась вся стая, разорвав эту мистическую тишину ночи, донесся утробный, мощный рык. Настоящий волчий призыв, от которого заложило уши и дрогнула речная гладь. Это Чон Хесон, вожак стаи Лунь, приветствовал всех собравшихся на праздник оборотней. Одним плавным, едва уловимым для человеческого глаза движением он перекинулся из огромного зверя в человека, нацепил праздничную рубаху из плотного льна, богато вышитую красным геометрическим узором по вороту, и, обведя подданных строгим, но довольным взглядом янтарных глаз, громко промолвил: — Ну что, дорогие мои, вот и дождались! Солнце зашло за кромку леса, а значит, пришло наше время. Начинается великая купальская ночь! Голос вожака, разнесся над притихшей поляной, проникая в самое сердце каждого волка. — Сегодня мы возвращаемся к истокам: к яростной силе огня, к магии темной воды и к тайнам древнего леса, который взрастил нас. Пусть купальский костер, что мы разожжем вместе, сожжет дотла все наши печали, былые обиды и горести, а быстрая река унесет их пепел далеко-далеко за пределы наших земель. Сегодня — ночь любви, дерзких надежд, шальных песен и поисков своего личного, истинного чуда! Хесон раскинул руки, словно приветствуя саму луну, и его лицо озарила широкая, хищная улыбка. — Не бойтесь заходить в темноту, не бойтесь мечтать и загадывать самое невозможное — сегодня вселенная и духи предков слышат нас как никогда отчетливо. Плетите венки, зажигайте огни, празднуйте и радуйтесь каждой минуте этой колдовской ночи! С праздником Ивана Купалы, Лунь! Толпа оборотней взорвалась оглушительным гулом. Молодые альфы начали задорно подсвистывать, омеги звенели смехом, кто-то громко хлопал в ладоши, а из глубины леса им ответил согласный, протяжный вой старших лугарей. Праздник, дикий, хмельной и первобытный, начался. И вот взвилось до самого неба огненное созвездие — купальский костер заиграл, затрещал, швыряя в испуганную темноту пригоршни золотых искр. Началось безумное, веселое действо. Молодежь, хмельная не то от домашней наливки, не то от самой этой колдовской ночи, с задорным гиканьем и смехом повалила к огню. Понеслись прыжки. Взлетали над пламенем подолы легких рубах, мелькали босые ноги, а воздух, густой и горячий, сделался вдруг совсем шальным. Тут уж правила мирной жизни отступили, уступая место древней, хтонической магии крови и пола. Сама природа, казалось, подливала масла в этот невидимый пожар: в треске горящих поленьев явственно зазвучал зов инстинктов. Бурлили молодые гормоны, и над поляной, смешиваясь с горьковатым дымом и ароматом примятой мяты, поплыла густая, пьянящая альфа-омежья вязь. Вспыхивали в темноте расширенные, потемневшие зрачки; чуткие ноздри ловили шлейфы чужих запахов — то резких, мускусных, заявляющих свои права, то сладостно-нежных, манящих, раскрывающихся навстречу ночной прохладе. Сильные альфы, красуясь друг перед другом, с легкостью перелетали через ревущее пламя, стремясь поймать восхищенные взгляды, а омеги, со смехом переглядываясь, дразнили их, взлетая следом, будто птицы. В этом диком, красивом хаосе, где сплетались искры, смех и дразнящие ароматы, каждый прыжок был больше чем забавой — он был обещанием, безмолвным вызовом и признанием, которое в эту ночь не требовало слов. Шум постепенно утихал, переходя в более интимную, таинственную фазу. Омеги, звеня тихим смехом и переговариваясь полушепотом, потянулись к воде — плести и пускать венки, доверяя свои девичьи и юношеские тайны речной волне. Чонгуку же во всем этом бурлящем веселье внезапно стало тесно. Воздух, пропитанный чужими сладкими ароматами, гормонами и хмелем, казалось, душил его. Он стоял поодаль от шумной компании соплеменников. Альфа вроде бы находился среди своих, но в то же время не был вовлечен в общее празднование. Сын вожака, будущий глава стаи Лунь, окруженный почетом и преданностью, — но совершенно один. Чонгук повернул голову вправо: там, у самой кромки воды, выстроились его друзья-альфы. Они с явным нетерпением и азартом вглядывались в темноту реки, надеясь поймать венки своих истинных или нареченных пар. Посмотрев влево, Чонгук увидел отца: Чон Хесон стоял, бережно держа в объятиях его папу, и увлеченно разговаривал со старым другом, изредка оставляя невесомые поцелуи на виске своего омеги. Везде была любовь. Везде были пары. Не выдержав этого давящего чувства уединения среди толпы, альфа решил пройтись вдоль реки, подальше от костров и всеобщего ликования. Чем дальше он уходил, тем реже на его пути встречались уединившиеся парочки, а голоса стаи становились всё тише и тише, пока окончательно не потонули в глухом шелесте листвы и рокоте воды. Дойдя до огромных каменных валунов, которые в густом ночном тумане напоминали обросшие мхом головы спящих гигантов, Чонгук остановился. Он выбрал самый большой камень, что стоял ближе всего к воде, и опустился на его холодную, влажную поверхность. Уставившись на черную, зеркальную гладь реки, в которой дрожали отражения редких звезд, альфа погрузился в безрадостные размышления о собственном одиночестве. Да, у него были верные друзья, но у каждого из них так или иначе уже складывалась своя судьба. Взять хотя бы Намджуна: тот вовсю готовился к свадьбе в конце сентября, собираясь взять в мужья Сокджина — прекрасного лекаря стаи, который, правда, из-за своей природной скромности еще не до конца осознавал, какие масштабные и серьезные планы строит на него этот упрямый альфа. Или Хосок, который уже давным-давно пускал слюни на очаровательного омегу, помогающего поварам на кухне. А Юнги… Юнги лишь мастерски делал вид, будто совершенно не замечает того преданного, искреннего, истинно щенячьего взгляда, которым Хосок изо дня в день смотрел на него, надеясь на взаимность. Все были заняты друг другом. И только Чонгук оставался один. Нельзя сказать, что у него никогда не было отношений. Были, конечно. Но все они строились исключительно вокруг взаимной прагматичной помощи в периоды гона или течки. Многие омеги стаи были готовы на всё, шли на любые ухищрения, лишь бы молодой, статный наследник вожака обратил на них свое внимание. Вот только внутренний волк Чонгука каждый раз глухо и предупреждающе рычал. Зверь упрямо твердил, что всё это — не то. Что это не его омега, не его судьба, и что время еще не пришло. Так он и ходил один. Даже папа уже не просто намекал, а в открытую ворчал, что сыну пора бы остепениться, жениться и обзавестись крепкими, звонкими волчатами. Несколько раз папа даже нарочно подсовывал ему за ужином сыновей своих близких друзей — один краше другого. Да только всё без толку. Сердце Чонгука оставалось холодным, как речная вода в купальскую ночь. Альфа обратил свой темный, глубокий взор на реку. Она в эту ночь стояла притихшая, притаившаяся, словно сама знала, какая великая, непостижимая сила в ней пробудилась. Стелющийся поверх черной речной глади туман плел свои призрачные, прозрачные кружева; он то приоткрывал, то снова ревностно прятал от людских глаз далекий камышовый берег. От воды веяло волнующей, колдовской прохладой, от которой по разгоряченному телу альфы сладостно и трепетно пробегала дрожь. Река манила к себе, шептала камышами, звала бездумно окунуться в свои хмельные, ледяные объятия. Она будто безмолвно обещала смыть все былые печали, заживить старые душевные раны и подарить взамен чистую, первозданную магию купальской ночи. Чонгук медленно поднял голову к бескрайнему небу. Полнолуние — сакральное время для стаи Лунь. Смотря на чистый, ослепительный лик луны, которая царственно взирала на него с высоты, альфа замер. В этот миг, отрезанный туманом от всего мира, он мысленно загадал то самое заветное желание, что уже так долго и мучительно томилось у него на сердце. Желание найти ту единственную душу, ради которой его внутренний волк взвыл бы от абсолютного, дикого счастья. Желание встретить своего омегу. И как по волшебству, стоило только сокровенным словам сорваться с его губ и улететь к луне, в воде послышался глухой, тяжелый всплеск, нарушающий благоговейную тишину купальской ночи. «Наверное, русалки резвятся, маня к себе неосторожных путников, или чей-то шальной венок прибило течением к камням», — промелькнуло в мыслях у альфы. Он вновь опустил свой взгляд на реку и где-то посредине, в густых разводьях тумана, заметил темный, дрейфующий силуэт. Чонгук до боли в глазах присмотрелся, включая свое чуткое волчье зрение, и внутри у него всё похолодело. Это был человек. Тело безвольно лежало на воде, покачиваясь на волнах. В его растрепанных волосах запутались белые кувшинки — русалочьи цветы, — а мертвенно-бледное лицо казалось прозрачным, светясь в темноте и отражая крупными каплями холодный свет луны. Альфа без раздумий рванул с места. Громкий всплеск разорвал ночную тишь: Чонгук прыгнул с высокого валуна прямо в черную пучину. Вода обожгла тело первобытным, леденящим холодом, словно река не хотела отдавать свою добычу, но альфа мощными, размашистыми гребками упрямо преодолевал течение. Подплыв ближе, он подхватил утопленника. Вблизи пришло отчетливое, бьющее по нервам осознание — перед ним омега. Потрясающе красивый, но пугающе бледный и ледяной, словно выточенный из речного льда. Губы его посинели, а самое страшное — не было слышно даже слабого намека на дыхание. Тут же Чонгук наткнулся взглядом на ужасающую деталь: тонкие запястья омеги были туго, до кровавых ссадин связаны впереди грубой пеньковой веревкой. Кто-то намеренно обрек его на смерть. Внутренний волк Чонгука внутри яростно, раненым зверем взвыл от чужой боли. Альфа перехватил легкое, почти невесомое, хрупкое тело поудобнее и, отчаянно борясь с речным потоком, вытащил его на берег. Бережно уложив омегу на сырой прибрежный песок, Чонгук дрожащими пальцами припал к его шее, безуспешно пытаясь уловить хоть один удар сердца, склонился к бледным губам — и ничего не услышал. Абсолютная, зловещая тишина. В голове молодого наследника стаи вихрем пронесся дикий, разрывающий изнутри вопрос: «За что? За какие грехи с этим нежным, беззащитным созданием обошлись так жестоко?!» Времени на размышления не было — каждая секунда могла стать роковой. Чонгук поспешно, лихорадочно дергая затянутые узлы, разорвал тугую веревку на чужих запястьях. Затем он рывком подхватил омегу на руки, прижал его обмякшее, ледяное тело к своей горячей груди и во весь дух, не разбирая дороги сквозь хлещущие по лицу ветви, помчался обратно — туда, где за стеной тумана всё еще горели купальские костры и шумела стая. К лекарю. На поляну. — Джин! — истошный, пугающий крик Чонгука прокатился над всей поляной, в мгновение ока оборвав хмельное веселье и заставив смолкнуть музыку. — Джин, быстрее! — Чонгук, что стряслось? — Сокджин отделился от толпы омег с легким, безмятежным смешком, но тут же осекся и замолчал. Перед ним стоял насквозь мокрый, тяжело дышащий наследник вожака, а на его руках безвольно покоилось чье-то хрупкое тело. — Помоги мне… — хрипло, едва ли не умоляюще выдохнул молодой альфа. — Бегом в поселение, в лекарскую избу! — мгновенно перехватив контроль над ситуацией, скомандовал Джин. На его лице не осталось и следа от праздничного настроения. — Прости, милый, — бросил он короткий, полный тревоги взгляд на подскочившего Намджуна, — но я должен бежать. В ту же секунду Джин прямо на бегу обернулся крупным, поджарым волком со светлой шерстью и стремительной стрелой помчался в сторону деревни. Чонгук, бережно прижимая к себе драгоценную ношу, рванул следом, едва поспевая за лекарем. Дверь лекарского дома с грохотом распахнулась. Волк ворвался внутрь первым и прямо в прыжке перекинулся обратно в человека, уже на ходу сбрасывая праздничные украшения. Следом, тяжело дыша, влетел Чонгук. Он аккуратно, боясь причинить лишнюю боль, уложил бледного омегу на широкую деревянную кушетку. Джин тут же подскочил к пострадавшему и ловкими, заученными движениями начал осмотр, попутно отдавая распоряжения и разводя огонь в печи. — Гук, где ты его нашел? — голос лекаря звучал ровно, но в глазах плясали тревожные огоньки. — В реке. Плыл по самому центру, в тумане. — Что у него с кистями? Кожа содрана почти до мяса… — Руки были намертво стянуты впереди. Я срезал веревку прямо на берегу, прежде чем нести его к кострам. Чонгук метался по комнате, не находя себе места. Его собственного волка изнутри лихорадило от запаха речной сырости и едва уловимого, затухающего аромата незнакомца. — Джин, умоляю, скажи… он живой? Что с ним? — Живой, — выдохнул лекарь, прижимая ладонь к груди парня, — но очень слабый. Наглотался ледяной воды. Даю ему два дня, Чонгук. Это время, за которое он должен либо выкарабкаться, либо уйти за черту. Если сможет открыть глаза — будет жить дальше. Если нет, то… земля ему пухом. Но, знаешь, мне кажется, он справится. Этот омега на удивление сильный. Я даже сейчас, сквозь его беспамятство, отчетливо чувствую его волка — дух борется, цепляется за жизнь из последних сил. — Как думаешь… за что с ним так поступили? — тихо, сдерживая подступающую ярость, спросил альфа, глядя на синие губы спасенного. — Честно? Даже предположить не могу, — Джин накрыл пострадавшего плотным шерстяным одеялом. — Но мне чертовски интересно получить ответы. Чонгук, посмотри сюда. Когда я снимал с него мокрую рубаху, то заметил на загривке родинку в виде четкой восьмиконечной звезды. А чуть ниже, под лопаткой… старый шрам, точь-в-точь повторяющий какой-то древний символ прорицания. Этот омега совсем не прост. Возможно, он и сам не знает, какая кровь в нем течет. А если и знает, то очень умело скрывал. Если он выживет, ему понадобится вся наша помощь и защита. Понимаешь, к чему я клоню? Чонгук молча слушал, не отрывая взгляда от безмятежного лица незнакомца, и внутри него росло странное, глухое чувство собственности. Он кивнул, признавая правоту лекаря. — Нужно выяснить, из какой он стаи, — продолжил Джин, утирая лоб. — Вверх по течению реки есть две крупные общины. Одна — Кодачи, вторые — Чага. Чужаков у нас давно не было. — Давай займемся этим, когда он очнется, — глухо отозвался Чонгук, чувствуя, как силы покидают его после бешеного заплыва и бега. — Твоя правда. А сейчас иди отдыхай. На празднике тебе всё равно делать больше нечего, стая гудит, но тебя там дергать никто не посмеет. Переоденься в сухое. Чонгук еще раз бросил долгий, тяжелый взгляд на бледного омегу, чьи волосы всё еще пахли речными кувшинками, молча развернулся и вышел в прохладную купальскую ночь, направляясь к своему дому. Когда шаги наследника затихли, Джин устало присел на край кровати. Он аккуратно провел теплой ладонью по влажным, темным прядям незнакомца и с глубокой, щемящей грустью тихо спросил у ночной тишины: — Что же с тобой случилось, а, звездный волчонок?..