Лёгкими мазками поцелуев по холсту твоей бледной кожи

Би-2 — Синдром отмены

      Сугуру засыпает в своей комнате с ощущением, что кто-то закрыл крышку гроба с другой стороны. Воздух спертый, одеяло слишком тяжелое, но тело уже проваливается в сон, как в трясину.       Ему до жути реалистично снится реализация.       Та, о которой он никогда не говорит вслух. Даже себе — только краем сознания, только в три часа ночи, когда звёзды за окном похожи на чьи-то глаза. Он идёт по пути, который иногда шепчет ему внутренний голос: уничтожить всех не-магов. Создать мир, где сильные не будут прятаться. Где никто не будет рождать проклятия своим страхом. Где Гето Сугуру наконец перестанет глотать чужую боль, потому что боль исчезнет — вместе с теми, кто её производит.       Во сне этот голос звучит убедительно. Он пахнет озоном после грозы и собственной правотой.       Токио горит. Небо бурлит цветом засохшей крови, проклятая энергия клубится над развалинами, густая, как дым от масляного пожара. Сугуру стоит посреди этого апокалипсиса, и его руки не дрожат. Потому что это его работа. Его выбор. Каждый труп на этой улице — кирпич в фундамент нового мира. Он почти верит в это.       — Сугуру.       Голос за спиной — без улыбки, без привычной наглой нотки. Серьёзный, как приговор, и такой родной, что у него на секунду подкашиваются колени.       Он оборачивается.       Сатору стоит в десяти шагах на груде битого стекла. Точнее, парит над ней. Он без повязки, его глаза открыты, но они не сияют, как обычно. Они тусклые, выцветшие, как у человека, который не спал неделю. Смотрят с такой тоской, что у Сугуру внутри всё переворачивается.       На Сатору нет формы, только черная водолазка, вся в пыли, и штаны, разорванные на правом бедре. Он выглядит не как сильнейший маг современности, а как мальчишка, которого предал лучший друг.       — Я не дам тебе это сделать, — констатирует Сатору без какой-либо угрозы. — Ты знаешь. Остановись.       Сугуру знает.       Знает, что Сатору — единственный, кто может его остановить. Единственный, кто сильнее. Единственный, кого он никогда не сможет победить в равном бою один на один. Знает, что если он хочет построить свой новый мир, Сатору придется убрать. Не потому, что Сугуру злой. А потому, что по-другому не получится.       Поэтому во сне он нападает первым.       Он не колеблется. Проклятия вырываются из его рук десятками. Чёрные, голодные, они рвут воздух, рвут асфальт, рвут само пространство вокруг Сатору. Тварь за тварью, он не жалеет ни одной. Его техника работает на пределе, пальцы складываются в печати быстрее, чем он успевает думать.       Сатору защищается. Бесконечность гасит удары, но Сугуру знает её слабые места, он бил по ним сотни раз в спаррингах, искал трещины, запоминал. Сейчас он бьёт именно туда: на стыке частот, где барьер тоньше всего, на грани, где Сатору сознательно ослабляет защиту, чтобы не убить Сугуру ответкой.       Бой длится секунды или часы — он не чувствует времени. Он слышит только собственное дыхание, хриплое, как у зверя, и голос Сатору, который прорывается сквозь грохот и проклятые крики:       — Сугуру, приди в себя! Я не хочу тебя убивать!       Я тоже не хочу. Но так надо.       Сатору не атакует. Он уклоняется, блокирует, телепортируется — но каждый раз возвращается ближе. И в его глазах нет гнева, нет ненависти. Только боль. И упрямая, отчаянная надежда.       Сугуру его не слышит. Точнее, слышит — но внутренний голос, тёмный и убедительный, заглушает всё.       Он встанет у тебя на пути. Всегда. Он — единственное, что стоит между тобой и идеальным миром. Что тебе важнее, общее благополучие или его жизнь? Ты хочешь перестать глотать проклятия? Хочешь, чтобы никто больше не мучился? Убери препятствие.       Сугуру сжимает правую руку в кулак. Проклятая энергия концентрируется в ладони, чёрная, пульсирующая, острая, как битое стекло. Он чувствует, как она прожигает кожу изнутри, но это не боль. Это сила.       — Сугуру, пожалуйста…       Голос Сатору ломается на последнем слоге. Гето видит, как дрожат его ресницы.       Он делает шаг вперёд, не давая договорить.              И бьёт.       Рука входит в грудь Сатору легко, как заточенный нож в подтаявшее масло. Горячая кровь заливает пальцы. Годжо хрипит тихо, с удивлением, будто не верит, что это происходит на самом деле. Его рот приоткрывается, но вместо слов — только пузыри крови на губах.       Сугуру чувствует, как проклятая энергия разрывает того изнутри. Как рвутся мышцы, как ломаются рёбра под его ладонью. Смотрит в глаза Сатору — распахнутые, небесные, по-прежнему отвратительно прекрасные — и в них отражается не страх, не гнев. Только обида. Детская, беспомощная обида человека, который верил до последнего.       И в этот момент — в самый последний, непоправимый момент — внутренний голос замолкает.              Абсолютная тишина. Даже пожарище перестаёт трещать. Даже ветер затихает.       И Сугуру слышит другое.       Голос Сатору. Настоящий. Тот, которым он щебечет по утрам, требуя кофе и жалуясь на холодное молоко или недостаточную сладость. Тот, которым он смеётся, запрокинув голову, когда Сугуру отпускает особенно удачную шутку. Тот, которым он шепчет в темноте: «Я здесь. Ты не один», даже когда думает, что Гето не слышит.       Этот голос перекрывает всё — грохот разрушений, шёпот проклятий, собственное безумие. Он вклинивается между нейронами, разрывает цепи, которыми Сугуру сам себя опутал.       Нет.       Мысль — белая, горячая, как расплавленный металл.       Нет, Сатору, я не хочу…       Он пытается выдернуть руку, но пальцы словно приросли к чужой груди. Проклятая энергия не слушается, она продолжает рвать, уничтожать, убивать.       Поздно.       Сатору падает. Не эффектно, не кинематографично, просто подкашиваются ноги, и он оседает, как тряпичная кукла. Сугуру падает вместе с ним, не выпуская ладони из его грудной клетки.       Сатору лежит на спине. Белые волосы все перемазаны в крови и пыли. Губы бледные, оттенённые алыми струйками. Глаза всё ещё открыты, смотрят в небо, которое стало серым, как потрескавшийся бетон.       — А я в тебя верил, — выдыхает он из последних сил. С усилием улыбается, криво, по-своему, с той самой наглой искоркой, которую так любил Сугуру. — Так глупо вышло, да?       Его глаза стекленеют.       Сугуру слышит собственный крик. Он не знал, что способен издавать такие звуки — низкие, рваные, похожие на вой раненого зверя. Не знал, что есть хоть что-то, способное заставить его так орать. Он выдирает руку из чужой груди, хватает Сатору за плечи, трясёт, прижимает к себе, пытается удержать тепло, которое уходит с каждой секундой.       Проклятая энергия вокруг него сходит с ума, лишённая контроля. Она рвёт асфальт, выдирает куски зданий, убивает всё живое в радиусе километра. Но ему плевать. Он смотрит на мёртвое, пустое лицо в своих руках и понимает, что только что уничтожил единственное, ради чего стоило бы жить.       Нет смысла в новом мире. Нет смысла в спасении. Нет смысла ни в чём.       Потому что Сатору больше не дышит.

_______

      Он просыпается в холодном поту.       Сердце колотится где-то в горле, в висках стучит молотом, простыни намотаны на ноги удавкой. Он не может вдохнуть — воздух стоит в лёгких стеной. В горле першит от собственного крика.       За окном мягко светит луна, ветер шуршит молодыми листьями, где-то вдалеке лает собака. Обычные звуки. Мирные. Но Сугуру их не слышит. Он слышит только разочарованное: «А я в тебя верил».       Тело слушается плохо. Ноги ватные, руки дрожат, лоб в липком поту. Он вываливается из кровати, падает на четвереньки, несколько секунд просто стоит на коленях, уткнувшись лбом в холодный пол, и пытается вспомнить, как дышать.       Вдох. Выдох. Ещё раз.       Три часа ночи.       Он почти не помнит, как поднимается. Как нетвёрдо идёт по коридору в одних пижамных штанах босиком — холод линолеума пробирает до костей, но это хорошо, это реально. Как открывает дверь в комнату Сатору — незапертую, всегда незапертую, потому что он никого не боится.       А Сугуру боится сейчас всего. Потому что если он сейчас же не увидит Сатору живым и здоровым своими глазами, эта иррациональная паника никуда не денется и задушит его насмерть.       Комната Сатору пахнет им. На столе — остывший чай в кружке с динозавром, на полу — наушники, которые он вечно бросает, где попало. Жизнь. Обычная, будничная, такая хрупкая.       Сатору спит.       Он разметался по кровати — одеяло сползло на пол, майка задралась до самой — целой! — груди, открывая полоску живота. Одна рука свесилась с кровати, пальцы чуть подрагивают в такт уголкам губ — наверное, снится что-то хорошее. Волосы разбросаны по подушке белым веером. Он дышит. Грудь поднимается и опускается живым, правильным движением.       Сугуру останавливается в дверях и просто смотрит. Он не решается подойти, потому что вдруг он подойдёт, проверит пульс, коснётся запястья, убеждаясь, и окажется, что Сатору всё ещё мёртв? Что он так и не проснулся? Что он и не спал?       Но Сатору говорит во сне: «Сугуру», — тихо, по-детски, расплываясь в глупой улыбке, и этот звук ломает плотину.       Сугуру садится на пол. Прямо на пол, у кровати, прислоняется спиной к тумбочке, подтягивает колени к груди и просто смотрит. Считает вдохи.       Раз. Два. Пять. Тринадцать. Тридцать четыре. Сто сорок два.       Смотрит, как вздымается грудь, как чуть вздрагивают ресницы, как теплеет кожа, когда Гето осторожно — боясь разбудить, боясь разрушить иллюзию — касается кончиками пальцев его запястья.       Пульс. Ровный, сильный, живой. Семьдесят два удара в минуту. Сугуру считает. Три раза пересчитывает, прежде чем поверить.       Ком в горле не рассасывается. Глаза горят, но слёз нет, организм уже и забыл, как их производить. Вместо этого внутри только тугая, холодная пустота, которая медленно, по миллиметру, заполняется чем-то другим. Облегчением. Страхом. Ненавистью к себе за то, что он вообще способен на такое даже во сне.       Мысли — те самые, тяжёлые, неподъёмные — которые роились в голове последние недели, последние месяцы, сжимаются в точку. В один образ. Сатору с пустыми остекленевшими глазами, который улыбается ему даже перед смертью и говорит: «я верил».       Страх потери давит сильнее, чем любая идеология. Сильнее, чем ненависть к не-магам. Сильнее, чем желание переделать мир. Он накрывает Сугуру с головой, и тот сидит на холодном полу, сжимая чужое запястье, и не может отпустить.       Он не знает, сколько времени проходит. Только смотрит. Считает вдохи. Молится — кому? себе? пустоте? — чтобы это никогда не стало реальностью.       Иногда Сатору шевелится во сне. Иногда бормочет что-то неразборчивое. И каждый раз Сугуру замирает.       Он не плачет. Но где-то глубоко, там, где живут все его «почему», что-то тихо рассыпается в прах. И на его месте не вырастает ничего нового. Всё его заполняет один Сатору, который размеренно дышит во сне.

_______

      Утром Сатору просыпается от того, что на ногу что-то давит.       Он открывает глаза, жмурится от апрельского солнца, которое лезет сквозь неплотно задёрнутые шторы, и смотрит вниз.       Сугуру спит на полу. Свернулся в три погибели, голова на сгибе локтя, плечи напряжены так, будто он готовится к удару. На нём только домашние штаны, а под глазами залегли тени — такие глубокие, каких Сатору не видел давно.       Лицо Гето бледное, почти серое. Губы сухие, потрескавшиеся. Даже во сне он выглядит так, будто тащил на себе весь мир и только что уронил его.       — Сугуру? — голос хриплый со сна.       Он не просыпается. Дёргается, что-то бормочет — не разобрать, что именно, но интонация пугает своей обречённостью. Его рука хватает воздух, будто ищет что-то. Или кого-то.       Сатору замирает, наблюдая.       Он хотел бы отшутиться. У него наготове целая коллекция: «вставай, рыцарь, у тебя спина наверняка затекла», «стоило мне сделать то проклятье вчера одной левой, и ты уже у моих ног», «Сугуру, ты превращаешься в сталкера, это мило, конечно, но жутко странно». Но слова застревают в горле.       Потому что Сугуру открывает глаза.       И смотрит на него.       С таким облегчением, будто Сатору только что воскрес из мёртвых. Будто вынырнул из ледяной воды и выбрался на лёд. Будто вчера он умер, а теперь снова дышит, и это чудо, за которое Сугуру готов отдать всё.       Зрачки Гето расширены, дыхание частое. Он несколько секунд просто смотрит — не моргает, не дышит — а потом его лицо меняется. Он пытается натянуть маску спокойствия, но так и остаётся только голый, неприкрытый ужас, который он пытался спрятать всю ночь.       — Доброе утро, — шепчет Сугуру. Голос подводит, как у подростка.       Сатору молчит.       Он видит покрасневшие веки, видит, как дрожат его пальцы на запястье, видит, как жадно он смотрит на него, будто боится, что Сатору исчезнет, если отвести взгляд.       Он просто отодвигается к стене, освобождая место на узкой кровати, и тянет Сугуру за предплечье.       — Лезь давай. Пол холодный.       Сугуру не сопротивляется. Он забирается на кровать, всё ещё подрагивая, падает лицом в подушку, вдыхает запах карамели. Его плечи мелко трясутся, но звуков нет.       Сатору натягивает на них обоих упавшее одеяло, обнимает за плечи, прижимает к себе — крепко, будто мог потерять. Одной рукой гладит по волосам, второй держит за поясницу, вжимая в себя, не оставляя зазора.       — Поспи ещё, — бормочет он в чёрные волосы. — Я никуда не уйду.       Сугуру выдыхает — долго, шумно, будто выпускает воздух из спущенной шины. Его дыхание сбивается, выравнивается, снова сбивается. Пальцы вцепляются в майку Сатору и не отпускают.       Они лежат так с час. Сатору не спит — смотрит в потолок, гладит Гето по спине, чувствует, как чужое тело постепенно расслабляется. Иногда он прочерчивает пальцами мышцы, просто чтобы занять руки.       — Сугуру, — наконец говорит он. Не спрашивает. Просто произносит имя.       Он молчит так долго, что Сатору думает — всё-таки уснул. Но потом тот поднимает голову, смотрит на него, и в его глазах уже не паника, а что-то другое. Тяжёлое, неустойчивое, но реальное.       — Что тебе приснилось? — Сатору старается, чтобы голос звучал легко, но получается слишком серьёзно.       Сугуру смотрит на него несколько секунд. Его лицо дёргается, будто он решает, врать или нет.       — Я убил тебя, — отрывисто говорит он. — Во сне. Намеренно. А потом передумал, но было поздно.       Слова падают в тишину, как камни в колодец. Сатору моргает. Рот открывается и закрывается.       — Ого, — наконец выдаёт он. — Жестоко.       Сугуру смотрит на него серьёзно, тяжело, так, что Сатору становится не по себе.       — Я не хочу этого, Сатору. Я не знаю, что со мной происходит, но я не хочу. Никогда.       Сатору молчит. Потом притягивает его обратно, утыкается носом в макушку, шепчет почти неслышно:       — Знаю, дурак. Конечно, я знаю.       Они лежат ещё час. Потом встают, потому что обоим нужно идти, а перед этим Сугуру нужно в душ, а Сатору нужно сделать вид, что он ничего не случилось, но выходит из рук вон плохо. Весь день он липнет к Гето, как банный лист, даже на тренировку идёт следом и просто сидит на скамейке, смотрит, как он раз за разом вбивает удары в манекен.       Вечером они снова засыпают в одной кровати. Сугуру забирается под футболку Сатору, лицом к нему, рука на груди, там, где сердце, вторая лениво перебирает волосы. Годжо в ответ обнимает, гладит по спине, ждёт, пока дыхание не выровняется.       — Сугуру, — шепчет он в темноту.       — Мм?       — Ты бы не смог. Даже если б очень захотел. Я — сильнейший. И ты меня любишь слишком сильно. Так что не парься.       Сугуру не отвечает. Но его пальцы на груди Сатору чуть сжимаются — не больно, а благодарно.       Мысли о геноциде, о миссии, о новом мире — они не исчезли. Они ждут за порогом, как голодные псы, учуявшие запах слабости. Но сейчас Сугуру спит. Без снов. Спокойно — впервые за многие ночи.       И Сатору смотрит на него — бледного, измученного, такого живого — и гладит по волосам, пока тот не перестаёт вздрагивать, пока сам не проваливается в сон.       В комнате тихо.       Сугуру жив. Сатору жив.              Пока — но и этого достаточно.

***

Massive Attack — Angel

      Сатору выставлял свет полдня. Передвигал настольный светильник, вешал простыню на окно, экспериментировал с телефонным фонариком, пока не добился идеального эффекта: мягкий золотисто-красный полумрак, который падает сбоку и сверху, подчерчивая каждую тень, ни одного жёсткого блика, ни одной мёртвой зоны. Когда Сатору встаёт в центр комнаты, его тело кажется вылепленным из света и темноты.       Сугуру сидит на кровати. Спина прямая, ладони опираются по бокам от бёдер. Он обещал не двигаться. Сатору заставил его пообещать перед тем, как включил музыку. Дважды переспросил: «Ты точно не будешь? Обещаешь?». Сугуру кивнул и сейчас жалеет об этом.       Из колонок потянулись первые глухие удары. Медленные, вязкие, будто кто-то провёл ладонью по тёмному бархату. Музыка не начинается резко; она расползается по комнате постепенно, заполняя углы, скользя по стенам, ложась между ними густым, тёплым воздухом.       Гитара застонала низко и протяжно, лениво, почти неприлично. В этом звуке было что-то старое, дымное, из другой жизни: ночной бар, полупустые бокалы, свет, падающий полосами, и взгляд, от которого поздно отводить глаза.       Сатору двигается не в ритм — вместе с ним. Каждое движение будто вытекает из предыдущего: плечо, поворот шеи, изгиб спины, шаг ближе. В этом нет спешки и нет просьбы. Только уверенность человека, который уже понял, что победил, и теперь наслаждается тем, как медленно сдаётся другой.       Голос в песне поднимается над битом. Он хриплый, уставший, полный желания, которое слишком долго держали взаперти. Он звучит как признание, сорвавшееся не с губ, а из самой темноты.       Сатору сказал, что это плейлист, который он собирал неделю. Сугуру не знает, верить или нет. С Сатору никогда не поймёшь.       Он стоит в центре комнаты, ноги на ширине плеч, колени мягкие, почти расслабленные. На нём чёрная футболка из тонкого хлопка, она облегает торс, подчёркивая каждый мускул. Широкие брюки цвета хаки сидят низко на бёдрах, почти открывая тазовые кости. Ремень — чёрный, кожаный, шириной в три сантиметра, с матовой пряжкой — пока ещё продет в шлёвки, но пальцы Сатору уже расстегнули пряжку и медленно, очень медленно, с почти театральной торжественностью, тянут конец.       Он смотрит на Сугуру. Не отводит взгляд ни на секунду.       В его глазах — смесь вызова и чего-то такого глубокого, такого настоящего, что у Гето перехватывает дыхание. Сатору чуть улыбается едва заметным изгибом уголка губ. Серьёзно. Сосредоточенно.       Он вытягивает ремень из шлёвок. Кожа скользит с тихим, бархатистым звуком. Длинный конец свисает до пола. Сатору берёт ремень двумя руками — ближе к концам, оставляя пряжку висеть свободно — и делает первый акцент.       Грудная клетка подаётся вперёд, плечи расправляются, прогиб в спине становится глубже. Ремень натягивается горизонтально перед его талией, на уровне пупка. Движение плавное, тягучее, как медленная волна. Контроль каждой мышцы — Сугуру видит, как работают широчайшие, как напрягаются предплечья.       Он сглатывает. Ладони перемещаются на бёдра, джинсовая ткань хрустит под пальцами.       Сатору поднимает ремень вверх. Медленно ведёт им по своему телу — от низа живота, через грудь, к шее. Кожа касается кожи через ткань футболки, но через секунду он уже стягивает её одним резким, уверенным движением, перехватив ремень в зубы на мгновение, чтобы освободить руки.       Футболка летит в угол.       Теперь на Сатору только брюки, низко сидящие, и ремень, который он снова перехватывает пальцами. Свет падает на его тело явно так, как он задумал, и Сугуру видит всё. Широкие плечи с чёткими дельтовидными. Грудные мышцы, гладкие, сильные, с едва заметной ложбинкой посередине. Живот — каждая мышца прорисована тенью, от рёбер до паха, где брюки висят на тазовых косточках.       Тело Сатору выглядит идеальным в этом интимном красноватом свете, и он определённо об этом в курсе.       С каждым тактом комната становится всё меньше. Воздуха — меньше.       Сатору поворачивается боком к кровати. Теперь он в три четверти — Сугуру облизывает взглядом его профиль, линию носа, изгиб шеи, напряжённые лопатки. Ремень натянут перед корпусом, как поводья. Сатору делает серию коротких, рубленых акцентов: плечи дёргаются вперёд-назад, грудная клетка изолированно двигается в ритме, корпус чуть проседает вниз. Бёдра при этом остаются тяжёлыми, устойчивыми, но на каждый акцент они делают короткое круговое движение, вперёд и назад, совсем чуть-чуть, но Сугуру видит.       Он чувствует, как член тяжелеет в джинсах. Ладони — единственное, что удерживает его на месте. Потому что если он уберёт руки, то сорвётся. Схватит Сатору, повалит на пол, зацелует до полусмерти без предисловий.       А он обещал.       Сатору ухмыляется, будто читает его мысли. Или просто видит побелевшие костяшки, напряжённую челюсть, расширенные зрачки. И продолжает.       Он опускается на колени.       Медленно, контролируя каждый сантиметр. Сначала сгибается левое колено, потом правое. Бёдра остаются на весу, он не садится на пятки, а зависает, мышцы ног напряжены, спина прямая. Ремень он держит обеими руками перед собой, на уровне груди.       Затем Сатору откидывает голову назад. Волосы рассыпаются по лопаткам, открывая горло — длинное, бледное, с бьющимся пульсом на кадыке. Он проводит ремнём по своему телу: от ключиц вниз, по груди, по животу, останавливаясь на поясе брюк. И начинает двигать бёдрами.       Ритм держит медленный, вязкий, как музыка, которая течёт из динамиков. Бёдра идут вперёд-назад, вперёд-назад, по дуге, с задержкой в нижней точке. Сатору запрокидывает голову ещё сильнее, почти до хруста в шее, и его губы приоткрываются, выдавая не то стон, не то выдох, не то беззвучное «ах».       Годжо на коленях — это зрелище, от которого у Сугуру темнеет в глазах. Белые волосы падают на лицо, закрывая глаза, но Гето знает, что они открыты и смотрят на него сквозь пряди. Ремень в руках Сатору скользит по его собственным рёбрам, по животу, по напряжённым мышцам пресса.       Он слегка шлепает себя ремнём по бедру, скорее обозначая удар. Звук разрывает тишину, резкий, влажный, как пощёчина. Сугуру вздрагивает, дёргается чуть вперёд. Сатору в этот момент открывает глаза, убирает волосы со лба и смотрит на него. Строго. Предупреждающе.       — Не двигайся, — шепчет одними губами, но Сугуру слышит.       Он не двигается. Но дышит теперь только ртом, тяжело, прерывисто.       Сатору поднимается с колен. Сначала выпрямляет спину, потом ноги, пружиня в коленях. Он подходит ближе. На шаг. На два. Останавливается прямо перед Сугуру, между его разведённых колен. Расстояние такое, что если Гето чуть наклонится вперёд, то упрётся лицом в чужой пах.       Он шумно сглатывает, не отрывая взгляд от напряжённых мышц.       Ремень всё ещё в руке. Сатору берёт его в зубы за кончик чуть выше пряжки. Кожа касается губ. Он смотрит на Сугуру сверху вниз и опускает руки к поясу брюк. Пальцы расстёгивают пуговицу, ширинка медленно разъезжается. Сатору вынимает ремень изо рта, отбрасывает его в сторону — тот падает на ковёр с глухим звоном пряжки. Потом Сатору стягивает брюки.       Не торопясь. Сначала спускает их немного, лишь оголяя тазовые кости, потом ниже, открывая бёдра. Боксеры — чёрные, облегающие — съезжают вместе с брюками. Годжо перешагивает через них, отбрасывает ногой в сторону.       Он полностью обнажён.       Член уже твёрдый, головка покраснела, прижата к животу. Бледная кожа почти светится в полумраке. Сатору не закрывается, не стесняется, стоит прямо, смотрит на Сугуру.       — Нравится? — спрашивает он. Голос низкий, с хрипотцой, почти шёпот.       Гето не отвечает. Не может. Горло пересохло, язык прилип к нёбу. Он только кивает — коротко, резко, как дёргается голова при ударе.       Сатору улыбается. Шире, чем раньше. Довольно. Победно. Он наклоняется, подбирает ремень с пола, и кладёт Сугуру на плечо. Перекидывает через шею, как удавку, и тянет на себя.       Их лица — в нескольких сантиметрах. Сугуру чувствует запах Сатору, который сейчас только сильнее, потому что тело разогрето танцем. Чувствует его дыхание — горячее, с ноткой мяты.       — Поцелуй меня, — шепчет Сатору. — Теперь можно.       Сугуру срывается.       Руки взлетают с бёдер, хватают Сатору за задницу, сжимают сильно, почти до синяков. Ягодицы упругие, горячие, Сугуру их раздвигает, притягивая ближе. Сатору седлает его бёдра одним плавным, почти кошачьим движением, ступни касаются коленей.       Их поцелуй — жадный, мокрый, с прикусами. Сугуру втягивает нижнюю губу Сатору, кусает, тут же зализывает, проникает языком глубже. Годжо звонко стонет ему в рот, не стесняясь, и прижимается всем телом. Грудь к груди, живот к животу, член Сатору трётся о пресс Сугуру, оставляя влажный след.       — Ты… издевался… надо мной… — рычит Гето между поцелуями. Его руки поднимаются к лопаткам, оглаживают плечи, спускаются по спине обратно к ягодицам. Пальцы нащупывают сжимающийся в предвкушении вход, раздвигают, пробуют.       — Ага, — выдыхает Сатору, запрокидывая голову, подставляя шею. Губы Сугуру тут же находят кадык, он прикусывает — не больно, скорее обозначая границу. — И это… было… весело…       Сугуру одной рукой расстёгивает свои джинсы: пуговица, молния, рывок вниз. Ткань сползает с бёдер, он приподнимается на секунду, стаскивает их вместе с боксерами до колен, освобождая член.       Сатору смотрит вниз, облизывая губы.       — Всё-таки нравится, — хмыкает он.       Сугуру не отвечает. Тянется к тумбочке, не выпуская Сатору из рук, нашаривает в ящике смазку. Хватает, выдавливает на пальцы, чуть согревая, возвращается ко входу. Пальцы работают быстро, но аккуратно, а внутри уже горячо, влажно, мышцы податливые, как будто Сатору ждал этого весь вечер.       — Ты подготовился, — хрипит Сугуру. Не вопрос. Утверждение.       — Знал, что ты не удержишься, — Сатору улыбается нагло, самодовольно, но улыбка тут же сползает, когда Сугуру, приподняв бёдра Годжо одной рукой, второй направляет член и входит одним толчком.       Глубоко. До упора.       Сатору вскрикивает звонко, с рыдающей ноткой и вцепляется ногтями в плечи Гето, оставляя красные полосы на коже. Джинсы так и висят на коленях, но ему плевать. Он начинает двигаться сразу жестко, ритмично, с нотой той сдерживаемой ярости, которая копилась в нём весь танец.       — Сугуру… Сугуру, — шепчет Сатору, и его голос срывается на каждый толчок.       В комнате — только их дыхание, влажные звуки тел, скрип кровати, и где-то на фоне всё ещё играет музыка, перешедшая на следующий трек, более агрессивный, с пульсирующим басом и мужским голосом, который что-то нашёптывает о том, что не может остановиться.       Сугуру вбивается в него снова и снова. Одной рукой придерживает Сатору за поясницу, второй — за волосы, наматывая белые пряди на кулак, оттягивая голову назад, открывая шею. Сатору стонет громко, не стесняясь, с каждым толчком его голос становится выше, скулёжнее.       Гето ловит губами его адамово яблоко, чувствует, как вибрирует горло. Целует, лижет, покусывает и толкается глубже, меняя угол. Опрокидывает спиной на матрас, толкаясь совсем как надо. Сатору выгибается, его ноги сжимаются вокруг Сугуру сильнее.       — Да… да… да-вай… ещё…       Он даёт. Быстрее. Глубже. Тяжелее. Кровать скрипит в такт, изголовье бьётся о стену.       И в этот момент — в самый неподходящий, когда оба так близки к грани — на тумбочке начинает вибрировать телефон Сатору.       Сначала Гето игнорирует. Он сосредоточен на ритме, на том, как Сатору сжимается вокруг него, на влажном жаре внутри. Но телефон вибрирует снова. И снова. И снова — настойчиво, длинными гудками, вибрация разрывает музыку.       Четыре пропущенных. Пятый вызов.       — Не бери, — стонет Сатору, запрокидывая голову, бёдрами насаживаясь на член Сугуру, и его голос опять срывается на высокой ноте.       Он тянется к телефону. Он зол. Очень зол на то, что его отвлекают от единственно важного сейчас. Хватает аппарат, смотрит на экран — «Иэири Сёко». Пятый вызов подряд.       Нажимает ответ.       — Что? — рычит он в трубку. Голос низкий, хриплый, почти звериный. Он не прекращает двигаться — толчок, ещё толчок.       На том конце — пауза. Две секунды. Три.       — Сугуру? — голос Сёко звучит удивлённо, но спокойно. Профессионально. — А где Сатору?       — Занят, — Сугуру делает особенно глубокий толчок, вгоняя член до основания. Сатору, не сдержавшись, издаёт громкий, скулящий звук — «А-а-а…», длинный, влажный, совсем порнушный.       Сугуру зажимает ему рот ладонью. Но поздно.       Тишина в трубке. Потом Сёко, очень медленно, с нажимом:       — Поняла.       Пауза.       — Передай, что Масамичи очень ждёт отчёт по заданию. И пусть перезвонит, когда освободится.       — Он перезвонит, — рычит Сугуру. Его голос срывается на последнем слоге, потому что Сатору решает в этот момент сжаться вокруг него, сильно, нарочно, с той же дразнящей улыбкой на лице. — Позже.       Он сбрасывает вызов, отбрасывает телефон на кровать — аппарат глухо ударяется о край и отлетает на пол — и убирает ладонь со рта Сатору.       — Ты специально? — шепчет, нависая сверху, замедляя темп, глядя в глаза. — Чтобы она услышала?       — Нет, — выдыхает Сатору с совершенно невинным лицом. Глаза огромные, ресницы дрожат. Но в глубине — чёрт знает что. Тёмное, довольное, победное. — Это ты так…       Сугуру не даёт ему договорить, целует жёстко, властно, вжимая в подушку. И продолжает. Быстрее. Тяжелее. До хрипа в горле, до скулёжа Сатору, который не пытается сдерживаться, не пытается быть тихим. Он стонет в полный голос, царапает спину Сугуру, сжимается вокруг него волнами.       Гето кончает первым с глухим, протяжным стоном, уткнувшись лицом в шею Сатору, чувствуя, как пульсирует его член внутри, как Сатору всё ещё сжимается, вытягивая каждую каплю.       Потом, не выходя, он опускает руку между их телами, обхватывает член Сатору и проводит большим пальцем по головке. Три движения. Четыре. Годжо кончает с рваным криком, и его сперма попадает Сугуру на живот, на грудь, на подбородок.       Они замирают. Тяжело дышат. Пот смешивается на их коже. Сатору обмякает в руках Сугуру, расслабляется, утыкается носом в его плечо.       — Ты… — шепчет он, — ты…       Сугуру усмехается. Целует его в висок — нежно, почти невесомо, в противовес всему, что было до этого.       — Ты сам напросился.       Сатору тихо смеётся. Комната постепенно возвращается к реальности — музыка закончилась, телефон молчит, только их дыхание и шум дождя за окном.

_______

      Сёко выходит из кабинета Масамичи в коридор. Дверь за ней закрывается с тихим щелчком. В руке телефон, на экране которого вызов Сатору. Уже четвёртый.       Она прислоняется плечом к стене, ждёт. Гудки. Третий, четвёртый, пятый.       — Что? — в трубке голос Гето. Низкий, хриплый, с рычащими нотками и какой-то… сбитый. Словно он не разговаривает, а бежит марафон.       Сёко моргает. Отводит телефон от уха на секунду, проверяет — номер Сатору. Точно.       — Сугуру? — переспрашивает она. — А где Сатору?       — Занят.       Коротко. Раздраженно. И на фоне — влажный, ритмичный звук. И чей-то сдавленный скулёж. Подозрительно знакомый.       Сёко закрывает глаза на секунду.       Ну конечно.       — Поняла. Передай, что Масамичи очень ждёт отчёт по заданию, — голос у неё профессиональный, ни одной лишней ноты. — И пусть перезвонит, когда освободится.       — Он перезвонит, — рычат в трубку. И следом сдавленное «ах», которое Сугуру явно не успел заглушить. — Позже.       Сброс.       Сёко убирает телефон в карман халата. Стоит секунду, глядя в стену. Потом поправляет воротник, глубоко вдыхает и открывает дверь кабинета.       Яга сидит за столом, подняв бровь.       — Ну что? — спрашивает он, не отрываясь от бумаг.       Сёко садится на стул напротив, закидывает ногу на ногу.       — Телефон Сатору вне зоны доступа, — говорит она ровно. — Связь плохая. Гудки идут, но не отвечают.       Масамичи хмыкает. Что-то помечает в документах.       — Вне зоны? В общежитии?       — Может, тренировочный блок экранирует, — пожимает плечом Сёко.       Яга смотрит на неё поверх очков. Сёко смотрит в ответ спокойно, без тени смущения, с абсолютно нечитаемым лицом.       — Ладно, — говорит Масамичи. — Завтра с утра пусть отчитаются. Передашь им.       — Передам, — кивает Сёко.       Она встаёт, выходит из кабинета и идёт по коридору. На губах расползается кривая, немного усталая усмешка. Она смотрит в окно на тёмный двор и тихо смеётся одними плечами.       — Идиоты, — шепчет она в пустоту.       Но в голосе нет злости.

***

Операция Пластилин — Заткнись и целуй меня

      Июнь давит своей жарой. Воздух в общежитии стоит густой, как кисель, от него только тяжелеет голова, и хочется лечь лицом вниз и не двигаться. За окнами сочная, почти агрессивная зелень, полуденное солнце, марево над асфальтом, от которого плавятся линии горизонта.       Сатору сидит на подоконнике в общей гостиной. Окно открыто настежь, но ветра нет, только редкие порывы, которые шевелят край занавески и тут же замирают. Одна нога свесилась вниз, болтается без цели, вторая поджата к груди, он обхватил колено руками и задумчиво смотрит на пустой диван напротив.       На спинке висит чёрная толстовка Сугуру уже третий день. Он её почему-то не забирает. Сатору тоже не трогает её, как будто стоит ему убрать, и это будет значить слишком много. Иногда он подходит, утыкается носом в воротник, вдыхает и чувствует, как внутри что-то сжимается.       В здании тихо. Сёко в своей комнате, зарылась в отчёты, от неё доносится тихая музыка и шуршание страниц. Нанами с Хайбарой уехали на миссию в Сидзуоку. Утром у них был поезд, Сатору махал им с крыльца и видел, как Кенто обернулся, посмотрел на него с каким-то странным выражением, но ничего не сказал, неожиданно махнув рукой в ответ.       Сатору надоедает сидеть одному, и он, легко спрыгнув на пол, идёт по коридору. Половицы скрипят, в тишине каждый звук кажется оглушительным. Он останавливается перед дверью Сугуру. Не стучит, просто нажимает на ручку, и дверь поддаётся. Гето почему-то перестал запираться.       В комнате полутемно. Шторы задёрнуты плотно, солнце пробивается только узкими полосами у пола, оставляя основную часть помещения в сером, пыльном сумраке. Пахнет непроветренным пространством, ношеной одеждой, кофе. На столе стоит кружка с давно остывшей жидкостью, поверхность покрылась тонкой плёнкой. Рядом лежит раскрытая книга — Сугуру читал, и закладка застыла где-то в середине, но, судя по всему, он не переворачивал страницы уже несколько дней.       Сугуру сидит на краю кровати, ссутулившись, локти на коленях, голова опущена. На нём старая футболка и домашние штаны, и это — тот «домашний» Сугуру, которого Сатору сейчас почти не видит, потому что обычно они или на миссиях, или в общей гостиной, или спят. Или вовсе без одежды. И этот Сугуру выглядит иррационально чужим. Каким-то уменьшенным, сжатым, будто он пытается занять как можно меньше места в этом мире. Даже плечи, обычно такие широкие, кажутся узкими.       Сатору замечает мелочи: волосы тусклые, висят неживыми прядями, под ногтями забилась грязь, может, с последней миссии, может, просто не мыл руки. На шее темнеет след от их прошлой ночи. Или просто тень? Не разобрать. Сугуру не двигается, только тихо дышит. Кажется, он даже не заметил, что дверь открылась.       — Эй, — говорит Сатору с порога. Голос звучит слишком громко в этой тишине. — Ты живой?       Сугуру поднимает голову. Не сразу, медленно, как будто движение требует усилий. Смотрит на Годжо из-под чёлки. Взгляд тяжёлый, непроницаемый, как свинцовая плита. Под глазами залегли тени, такие глубокие, будто он не спал несколько ночей.       — Живой, — отвечает. Голос сухой, выцветший. — Чего тебе?       — Скучно, — Сатору заходит, садится рядом на кровать. Не спрашивая разрешения. Плечом касается плеча, Сугуру не отодвигается, но и не придвигается. Тепло от его тела кажется неестественно горячим даже на фоне жары вокруг.       Сатору закидывает ногу на ногу, нарочно разваливается, показывая, как ему комфортно. Но внутри всё сжато.       — Все разбежались, — продолжает он. — Сёко занята, Кенто с Ю уехали. А ты сидишь в темноте, как сыч. Давай что ли сериал посмотрим? Или в город сгоняем, за мороженым. Ты же любишь мороженое.       — Не хочу, — Гето смотрит прямо перед собой. На стену, где полоса света от щели в шторах медленно ползёт вверх.       — А что ты хочешь?       Молчание. Сугуру трёт переносицу — жест, который Сатору знает с тех пор, как они познакомились. Но раньше Сугуру делал так, когда задумывался о чём-то сложном. Сейчас — просто чтобы занять руки.       — Ничего, — наконец говорит.       Сатору поворачивается к нему, смотрит в профиль. Острый, красивый, но такой чужой. Сугуру улыбался раньше. По-настоящему, не этой вежливой улыбкой, которой отделывается от всех, а той, тёплой, чуть ленивой, когда они вдвоём и никто не видит. Теперь её нет уже который день. Сатору думает: когда он последний раз видел эту улыбку? Неделю назад? Две? Или больше? Он не помнит, и это пугает до похолодевших ладоней.       — Сугуру, — он больше не тянет. Голос становится ровнее, серьёзнее. Он убирает ногу, садится прямо, поворачивается корпусом к Гето. — Ты последнее время… как зомби. Я шучу — ты не смеёшься. Я предлагаю сериал — ты не хочешь. Я зову есть — ты не голоден. Что происходит?       — Ничего, — Сугуру не смотрит на него. — Устал. Много миссий.       — Много миссий было всегда, — Сатору наклоняет голову, заглядывает в лицо снизу. — Ты раньше не выключался. Помнишь, как мы после той трёхдневной миссии в Осаке? Ты ещё пил энергетики с кофе и возмущался на меня, что я не так стою. А сейчас…       Он не договаривает. Сугуру долго молчит. Его пальцы бездумно сжимаются и разжимаются на колене. Сжимаются — разжимаются. Как сердцебиение.       — Я не выключаюсь, — произносит он. — Просто… не до веселья.       — А до чего? — Сатору не отстаёт. Он чувствует: если отстанет сейчас, Сугуру уйдёт в себя ещё глубже. Захлопнет дверь и не откроет. — До чего тебе, Сугуру? До того, чтобы сидеть в тёмной комнате и пялиться в стену?       Гето поворачивает голову. Смотрит на него долго, пристально. В глазах нет раздражения или злости. Зато есть что-то тяжёлое, вязкое, что он не может вытащить наружу. Как будто язык прирос к нёбу.       — Сатору, — голос низкий, почти шёпот. — Давай не сейчас.       Годжо чувствует, как внутри поднимается злость. На Сугуру, на эту стену, которую тот выстроил. На себя за то, что не может её пробить. На июнь за эту жару, которая давит на голову и мешает думать.       — Ты всегда так говоришь, — бросает он. — «Не сейчас». «Потом». «Устал». А когда «сейчас»? Когда ты вообще начнёшь говорить?       — Я говорю.       — Это не разговор, — Сатору сжимает кулаки на коленях. — Это… это как со стеной разговаривать. А я не хочу разговаривать со стеной. Я хочу разговаривать с тобой.       Сугуру сжимает челюсть. Видно, как напряглись желваки, резко очерченные на осунувшемся лице. Он проводит языком по сухим, потрескавшимся губам.       — А чего ты хочешь? — его голос становится чуть резче, в нём прорезается металл. — Чтобы я жаловался? Чтобы ныл, какой я несчастный? «Ой, Годжо-сан, мне так плохо, обними меня»? Не дождёшься.       — Я не прошу тебя ныть, — Сатору повышает голос. — Я прошу тебя перестать притворяться, что всё нормально. Ты не ешь, не спишь, не улыбаешься. Ты… ты как робот, у которого сели батарейки. И я вижу это, Сугуру. Я не слепой.       Он замолкает. В комнате тихо — только их дыхание и жужжание мухи где-то за шторами.       — И что ты предлагаешь, Сатору? — тихо спрашивает Сугуру почти безжизненным голосом. — Поговорим — и мне станет легче?       — Может быть, — Годжо уже не злится. Голос оседает, становится усталым. — Или нет. Но ты должен хотя бы попробовать.       — Попробовать что? — он кривит губы. В уголках рта залегли глубокие складки, и Сатору уверен, что их не было ещё месяц назад. — Рассказать, как мне хреново? Чтобы ты меня пожалел? Не надо.       — Я не собираюсь тебя жалеть, — Сатору смотрит прямо. Глаза в глаза. Он почти видит своё отражение в чужом взгляде, и оно какое-то растерянное, испуганное, совсем не «сильнейшего». — Мне надо, чтобы ты был здесь. Со мной. А не… где-то там.       Гето отводит взгляд. Смотрит в стену, на полосу света, которая уже почти доползла до плинтуса. Молчит так долго, что Сатору почти успевает придумать следующий вопрос.       — Не могу, — наконец говорит. Просто. Без надрыва. Как констатирует факт: «небо голубое», «вода мокрая». — Не знаю, как по-другому.       Сатору смотрит на него. На опущенные плечи, на сцепленные пальцы, на тонкую кожу на шее, где бьётся пульс. Медленно, но ровно. Живёт.       — А я не умел летать, — говорит он. — Но как-то же теперь получается.       Сугуру почти усмехается. Почти. Уголок его губ дёргается — и замирает. Усмешка гаснет, не родившись.       — Ты невыносим, — говорит он без злобы.       — Знаю, — Сатору улыбается своей обычной наглой улыбкой. — Горжусь этим. Ну так?       Несколько секунд они сидят молча. Тишина уже не колючая, а какая-то… выжидательная. Как перед грозой. Сатору чувствует, как напряжение между ними нарастает, тяжёлое, как железные кандалы на ногах узника. Сугуру смотрит на свои руки. Потом его рука почти невесомо накрывает ладонь Сатору на колене. Пальцы прохладные, сухие. Он гладит тыльную сторону большим пальцем круговыми движениями, бездумно, как игрушку.       Внутри вспыхивает надежда — глупая, отчаянная, совсем мальчишеская. Сейчас. Сейчас он скажет. Сейчас всё объяснит.       — Сатору, — голос низкий, ровный. Он поворачивается и наклоняется ближе, его лицо приближается, дыхание касается щеки. — Давай не сейчас.       Годжо чувствует, как надежда рассыпается в пыль.       — А когда? — спрашивает он. — Когда, Сугуру? После того, как ты развалишься на куски?       Сугуру не отвечает. Он наклоняется ещё ближе, и его губы находят уголок рта Сатору мягким, почти невесомым, как крыло бабочки, поцелуем. Пахнет табаком, кофе и чем-то горьким. Сатору сидит статуей, сжав челюсть, чувствуя, как чужие губы скользят к центру его рта, пробуют, уговаривают.       — Сатору, — шепчет Гето в его губы. — Я просто устал. Пожалуйста. Не надо сейчас.       Потом Сугуру вдруг кладёт ладонь на затылок Годжо. Пальцы длинные, прохладные, чуть дрожат. Он резко притягивает его к себе, словно боясь, что передумает. Целует жёстко, с напором.       Это совсем не нежный поцелуй. В нём нет ласки, нет вопроса. Есть что-то отчаянное, как будто он пытается пробиться через собственную стену, через немоту, через усталость. Его губы сухие, жёсткие, с привкусом какой-то глухой боли. Он прижимается так сильно, что Сатору приходится упереться рукой в кровать, чтобы не упасть.       Он сначала замирает. Просто чувствует чужое дыхание на своей щеке, чужую руку на затылке, чужую боль, которая передаётся через прикосновение. Потом отвечает. Не уступая, не тая. Просто не отстраняясь.       Гето пытается углубить поцелуй, его рука перетекает с затылка на спину, а потом под футболку, пальцами касается голой кожи. Сатору чувствует привычные мурашки, чувствует, как кровь приливает к паху, чувствует бабочек в животе.       Рука Сугуру скользит от голени выше по бедру, пальцы нащупывают край шорт, забираются под ткань, касаются голой кожи. Нежно, почти лениво, как будто он делает это в сотый раз — и, наверное, так и есть. Сатору чувствует, что это просто-напросто неправильно, перехватывает его запястье.       Сжимает. Не больно, но крепко, до побледневших костяшек.       — Не надо, — говорит, отрываясь от губ. Голос твёрже, чем он себя чувствует.       Гето замирает. Его глаза — близко-близко, расширенные зрачки, радужка цвета затянутого тучами неба. Он не понимает. Или не хочет понимать.       — Чего?       — Не надо, — повторяет Сатору. — Я не хочу. Ты снова пытаешься перевести всё в… это. Чтобы не говорить.       — А что здесь говорить? — Сугуру не убирает руку, но и не настаивает. Смотрит в глаза. Голос хриплый, сбитый. — Всё равно ничего не изменится.       — Изменится, если ты скажешь.       — Скажу что? — он усмехается, но усмешка выходит горькой, короткой. — Что я устал? Ты и сам это знаешь. Я уже говорил.       — Начни с того, почему ты, — обвинительно тычет пальцем в напряжённую грудь, — вдруг устал. О чем ты думаешь, когда посреди ночи уходишь курить, а потом ещё час ворочаешься. Что такого у тебя происходит, что ты все мои попытки поговорить сводишь к сексу, как будто всё это, — он неопределённо поводит рукой в воздухе, — просто лёгкий способ не думать.       Слова повисают в воздухе. Сатору шумно выдыхает: всё-таки сказал. Сугуру смотрит на него, и его лицо не меняется — ни тени эмоций, ни намёка на то, что он вообще услышал. Но его пальцы, которые всё ещё лежат на бедре Сатору, чуть заметно дрожат.       — Ты прав, — выдавливает из себя. — Извини.       Он убирает руку. Отодвигается на край кровати, создавая дистанцию. Небольшую, каких-то тридцать сантиметров, но для Годжо она ощущается как километры.       И это «извини» — самое страшное, что Сатору слышал за последние недели. Потому что в нём нет ни капли сожаления. Нет раскаяния. Нет обещания исправиться. Есть только констатация — да, я знаю, что поступаю неправильно. Но я не знаю, как иначе. И, наверное, не хочу знать.       Сатору опускает руку. Смотрит на свои пальцы — они тоже дрожат. Он бесится, но нужных слов у него сейчас нет. Только кипящая в груди бесполезная обида, от которой всем будет только тяжелее.       Они сидят, глядя в разные стороны. Годжо замечает, как назойливо тикают часы на тумбочке, отмеряя секунды, которые они тратят на молчание.              — Сатору, — Сугуру нарушает тишину первым. Голос низкий, усталый. — Я правда не могу сейчас. Не могу говорить. Не могу… быть. Просто оставь меня.       — Не оставлю, — он даже не думает. — Не хочу.       Сугуру молчит. Смотрит в щель между шторами, на полоску июньского света. Сатору видит его спину, футболку, натянутую на лопатках, ткань, взмокшую от жары. Или от напряжения.              — Ты как ребёнок, — говорит Гето, не оборачиваясь.       — А ты как старик, — парирует Сатору. — Который решил, что никому не нужен.       Сугуру дёргается. Оборачивается. Глаза тёмные, глубокие, в них что-то вспыхивает и тут же гаснет.       — Я не…       — Не говори, что не думаешь так, — перебивает Сатору. Он встаёт, подходит ближе. Останавливается в шаге. — Я вижу, как ты отстраняешься от меня. Думаешь, я не замечаю? Ведёшь себя так, будто я для тебя никто.       Сугуру молчит. Долго. Потом он встаёт, не смотря на Сатору, идёт к окну, раздвигает шторы. Яркий июньский свет врывается в комнату, режет глаза, и Годжо щурится, прикрываясь ладонью.       — Ты не никто, — говорит Сугуру, стоя спиной. — Ты — всё.       Он поворачивается. Свет падает на его лицо, и Сатору видит то, что пряталось в полумраке: Сугуру выглядит так, будто его выжгли изнутри. И осталась только оболочка, красивая, сильная, но пустая.       — Сугуру… — Сатору встаёт, делает шаг к нему.       — Мне нужно на тренировку, — перебивает Сугуру. Голос ровный. Он уже надевает маску, и Сатору видит, как задвигаются внутренние ставни. — Вечером поговорим.       — Ты всегда так говоришь, — останавливается в метре от него.       — В этот раз правда, — Сугуру не смотрит ему в глаза. Берёт с кровати резинку для волос, собирает их в хвост быстро, привычно. — Я обещаю.       — Тогда я пойду с тобой, — безапелляционно заявляет Сатору, но Гето лишь качает головой.       — Не надо. Я буду отвлекаться на тебя.       Да, будешь, — с тоской думает Годжо, — но раньше тебя это не смущало.       — Я никуда не денусь, — пробует в последний раз, собрав остатки терпения. — Что бы у тебя в голове ни происходило. Я здесь. И не уйду. Даже если ты будешь молчать. Даже если ты будешь выгонять меня. Даже если ты… — он замолкает, подбирая слова. — Даже если ты решишь, что так будет лучше. Я не уйду. Ты меня выбрал таким, теперь просто смирись, что я не отстану. Усёк?       Сугуру смотрит на него. Долго. Пристально. В его глазах плещутся усталость, раздражение и что-то ещё, что он не может назвать. Может быть, благодарность. Может быть, тоска. Сатору не умеет читать чужие мысли — тут Шесть глаз бессильны.       — До вечера, Сатору.       Дверь закрывается с тихим, почти вежливым щелчком.       Он остаётся один. Стоит посреди комнаты, которая пахнет Гето, смотрит на кровать, на сбитое одеяло, на подушку, где остался след головы. Садится на край, проводит ладонью по простыне. Холодная.       Он закрывает лицо руками. Сидит так несколько минут, плечи напряжены, дыхание тяжёлое. Потом встаёт, идёт в общую гостиную, берёт с дивана чёрную толстовку Сугуру — ту, что висит третий день. Подносит к лицу, вдыхает. Сандаловое дерево. Дым. Что-то глубокое и грустное.       Сатору сворачивает толстовку в комок, ложится на диван, утыкается в неё носом. Шторы на окнах распахнуты, солнце заливает комнату, но ему почему-то посреди этого тепла холодно.       — Нечестно, — шепчет он в пустоту.       За окном — июнь. Листва тяжёлая, тёмно-зелёная, погода безветренная. Где-то вдалеке поезд идёт по рельсам — монотонный, убаюкивающий звук. Увозит кого-то туда, где, может быть, легче дышать. Сатору закрывает глаза и слушает, как стучит собственное сердце.              Он не знает, как помочь. Не знает, как достучаться. Но Сугуру уходит от него с каждым днём, не физически, а там, глубоко внутри. И в каждом его жесте, в каждом поцелуе спрятан крик о помощи, который он не умеет озвучить.       Но Сатору не сдаётся. Он будет пробовать снова. И снова. И снова. Потому что если он перестанет — всё развалится окончательно. А этот вариант его совсем не устраивает.       Он засыпает на диване, сжимая в руках чужую толстовку. Солнце ползёт по полу, подбирается к его лицу, но он не просыпается. И во сне он шепчет имя — снова и снова, как молитву.       А где-то в коридоре, за углом, у стены, прислонившись к ней спиной, стоит Сугуру, что вернулся с тренировки. Он стоит здесь уже десять минут, глядя в пол, и слушает, как Сатору зовёт его во сне.       И не заходит.       Закрывает глаза. Прижимается затылком к стене.       — Прости, — шепчет он одними губами. И уходит в свою комнату. Один.       Июнь. Жара. Тишина.       И двое, которые так близко, что могут касаться друг друга во сне, и так далеко, что не могут произнести ни одного нужного слова.

***

Noize MC — Причины для радости

      Сугуру замечает это где-то в середине июня, когда воздух становится таким плотным, что его можно резать ножом, а ночи не приносят прохлады, только душную, липкую темноту, от которой не спрятаться даже в их комнатах.       Они лежат на кровати Сатору, что уткнулся носом ему в плечо, дышит ровно, спит, и одна его рука безвольно свесилась с края матраса. Сугуру смотрит в потолок и считает трещины.       Он вспоминает, как они целовались час назад. Как Сатору отвечал — вроде бы охотно, вроде бы привычно. Но чего-то не хватало. Искры? Живого отклика? Или это в нём самом чего-то не хватало? Сугуру уже не понимал.       Мы катимся куда-то не туда, — думает он. И от этого становится только хуже. Потому что если ты можешь сформулировать проблему, значит, ты должен её решить. А он не знает как.       Сатору шевелится во сне, бормочет что-то неразборчивое, подтягивает колено к животу. Во сне он выглядит младше. Сугуру смотрит на его ресницы, на родинку за ухом, на то, как свет от фонаря падает на белые волосы. Красивый. Слишком красивый для этого мира. Слишком хороший для него.       Он смотрит на свою руку, лежащую на груди Сатору. Под ладонью стучит ровное сердцебиение. Живое. Настоящее. Сугуру убирает руку, осторожно, чтобы не разбудить.       — Нужно что-то менять, — говорит он одними губами в тишину ночи.       Мысль приходит сама на следующее утро, когда он пьёт кофе на кухне и смотрит, как Сатору трётся плечом о дверной косяк, глядя на него сонными глазами.       — Ты чего такой задумчивый? — Годжо подходит, тянется к его кружке, отпивает, морщится. — Горький. Как ты это пьёшь?       Каждый раз как в первый.       Сугуру смотрит на его взлохмаченные волосы, на сползшие набок очки, на след от подушки на щеке. И внутри что-то щёлкает.       — Пойдём сегодня куда-нибудь, — говорит он. Не спрашивает. Просто ставит перед фактом.       Сатору замирает с кружкой у губ.       — Куда? — переспрашивает осторожно, будто боится спугнуть.       — Не знаю. В парк. В кафе. Просто… пойдём.       Он смотрит на Сугуру долго, изучающе. Потом улыбается той самой улыбкой, от которой у Гето внутри всё переворачивается. Не наглой, не самодовольной. Настоящей. Тёплой.       — Ладно, — довольно говорит Сатору. — Пойдём.       Они выходят ближе к вечеру, когда солнце уже не печёт, а только золотит верхушки деревьев. Сугуру в светлой рубашке — редкий случай, обычно он предпочитает тёмное — и простых льняных штанах. Сатору крутится рядом, в своих дурацких джинсах с дырками на коленях и футболке с принтом, смысл которого Сугуру так и не смог разгадать.       — Ты выбрал место? — спрашивает Сатору, когда они выходят за ворота техникума.       — Есть одно.       Сатору не задаёт лишних вопросов. Просто идёт рядом, иногда задевая плечом плечо, иногда нечаянно касаясь пальцами запястья. Сугуру не отдёргивает руку. Позволяет этим маленьким, почти невесомым прикосновениям быть.       Они идут через город. Мимо вечно спешащих офисных работников, мимо школьников в форме, которые смеются слишком громко и живут слишком беззаботно. Мимо семейных пар, толкающих коляски, мимо стариков на скамейках. Обычный вечер в обычном городе.       Сугуру смотрит на них и думает: они не знают. Ничего не знают. Не знают о проклятиях, о магах, о том, что за их безопасность кто-то платит кровью и бессонными ночами. Им хорошо. Им всегда будет хорошо, потому что они не видят.       Он живет с этим роём в голове уже слишком долго, чтобы не уметь его выключать. И сегодня он хочет по-настоящему провести время с Сатору, не отвлекаясь ни на что, ведь Годжо — гораздо важнее. Он стоит всего мира, и меньшее, что Сугуру может для него сделать — уделить вечер только ему, безраздельно, выкинув ненужное из мыслей.       Они сворачивают в небольшой парк, каких в Токио сотни. Не знаменитый, не туристический. Просто зелёный островок посреди бетона и стекла. Сугуру нашёл его случайно несколько недель назад, когда бродил без цели после очередной миссии. И тогда же подумал: ему здесь понравилось бы.       — Ого, — Сатору оглядывается по сторонам. — А тут красиво. Как ты нашёл это место?       — Гулял.       Они идут по дорожке, мимо старых клёнов, мимо клумб с летними цветами. Где-то журчит маленький фонтан, с выщербленными каменными рыбками по краям. Детский смех доносится с площадки. Сугуру останавливается у скамейки в тени раскидистой магнолии. Садится. Сатору плюхается рядом, сразу придвигается вплотную, кладёт голову на плечо.       — Устал? — спрашивает Сугуру.       — Не-а.       Сугуру смотрит на фонтан, на рыбок, на воду, которая переливается в лучах заходящего солнца.       — Сатору, — говорит он после долгого молчания.       — М?       — Ты счастлив?       Сатору поднимает голову, смотрит на него. В глазах — удивление, смешанное с беспокойством. Он ищет подвох, ищет скрытый смысл, ищет боль, которую Сугуру обычно прячет. Не находит.       — С тобой — да, — отвечает осторожно. — А что?       — Просто хочу убедиться.              Он не договаривает: потому что я боюсь, что скоро могу перестать делать тебя счастливым.       Но вместо всего этого он просто берёт Сатору за руку. Переплетает пальцы. Сжимает. Тот отвечает сразу — крепко, уверенно, будто ждал этого весь день.       — Сугуру, — шепчет Годжо, придвигаясь ближе. — Ты чего?       — Ничего, — врёт он. — Просто хочу побыть с тобой. Без всего остального.       Сатору смотрит на него долгим взглядом. Потом кивает. Принимает эту полуправду, потому что лучше так, чем никак. Утыкается носом в плечо, вздыхает.       — Тогда давай просто посидим, — говорит он. — Я тоже хочу. Без всего.       Они сидят так, пока солнце не садится за горизонт, оставляя на небе розово-оранжевые разводы. Фонари зажигаются один за другим, отбрасывая жёлтые круги на дорожки.       — Хочешь мороженое? — спрашивает Годжо, когда вокруг становится совсем темно. — Тут вроде киоск есть. Я видел, когда мы заходили.       — Хочу, — удивляется сам себе Сугуру.       Сатору вскакивает, радостный, что может сделать что-то конкретное. Бежит к киоску, через минуту возвращается с двумя рожками шоколадного.       — Ты же любишь ванильное, — замечает Сугуру, принимая своё.       — Сегодня захотел шоколадное, — пожимает плечами. — Оно же твоё любимое.       Он говорит это так просто, так буднично, будто речь идёт не о мороженом, а о чём-то гораздо большем. Сугуру смотрит на него, на растрёпанные белые волосы, на блестящие глаза, на капельку пломбира на уголке губ и чувствует, как пустота внутри начинает заполняться. Не надеждой — это слишком громкое слово. Просто… теплом.       — Спасибо, — говорит он. За мороженое. За сегодняшний вечер. За то, что Сатору есть. За то, что он ещё здесь.       Годжо улыбается той улыбкой, от которой у Сугуру всегда перехватывает дыхание.       — Всегда пожалуйста, — говорит он. И добавляет, чуть тише: — Ты только не пропадай, ладно?       Сугуру смотрит на него долго. Потом наклоняется и целует — не страстно, не отчаянно, как в последнее время. А нежно. Почти целомудренно. Как в самом начале.       — Постараюсь, — шепчет в губы.       И на мгновение ему верится, что он действительно сможет.       Он чувствует мягкие губы на своих скулах и думает, что он — самый последний дурак, раз смеет обижать своё солнце. Горло сжимается, и он произносит быстрее, чем успевает себя остановить:       — Давай уедем, Сатору? Не важно, куда, просто… подальше.       — Как мы уедем? — смеётся, и этот звук блестит серебром. — Они без нас тут совсем загнутся.       И пусть, — думает Сугуру. — Пусть загнутся.       — Загнутся, — эхом повторяет он, целуя костяшки длинных пальцев.       — Что? — интонация Гето такая странная, что он не может не спросить. Пальцами ведёт по носу и губам.       — Ничего. Мне повезло, что ты есть.       Сатору недоумённо моргает. Это точно Сугуру сейчас сказал?       — Спасибо, правда, — добавляет он, окончательно вводя Годжо в ступор.       — Я всегда тут, — только и может сказать Сатору.       Они возвращаются в общежитие, когда уже совсем поздно. Держатся за руки, не скрываясь, ночью в коридорах всё равно никого нет. У двери Сугуру Сатору останавливается, смотрит на него выжидающе.       — Зайдёшь? — спрашивает Гето.       — А можно?       — Я зову.       Они заходят. Сатору сразу идёт к кровати, стягивает джинсы, забирается под одеяло. Сугуру задерживается у порога, смотрит на него — своего, родного, невыносимого. Потом раздевается и ложится рядом.       Сердце сжимается от того, как его затапливает одной огромной волной любовь.       Сатору прижимается сразу, как только матрас прогибается под весом Сугуру. Зарывается носом в шею, обхватывает руками, вжимается всем телом. Гето обнимает в ответ, гладит по спине, чувствует, как напряжение уходит из плеч.       — Сугуру, — шепчет Сатору в кожу.       — М? — выдыхает с ленцой, пальцем вырисовывая узор по плечу.       — Сегодня было хорошо.       Сугуру замолкает на секунду, потом улыбается одними уголками губ устало, но мягко. Он кладёт ладонь поверх руки Сатору и сжимает, чуть сильнее, чем нужно.       — Было, — соглашается он, и в этом слове слышится не только согласие, но и лёгкое удивление, будто сам ещё не верит, что такое возможно. Сатору ведёт кончиками пальцев ему по груди, заговорщицки улыбаясь.       — Давай ещё так.        Сугуру не поднимает глаз, но его дыхание сбивается на полтакта. Он чуть наклоняет голову, касаясь носом макушки Сатору, и отвечает почти беззвучно, но твёрдо:       — Давай.       Сатору вздыхает — ровно, спокойно. И через минуту уже спит. Сугуру остаётся смотреть в потолок. Трещин больше не считает. Он думает о том, что, может быть, ещё не всё потеряно. Что, может быть, если очень постараться, он сможет вынырнуть. Что, может быть, этот вечер — первый шаг.       Он не знает. Но сейчас, в темноте, с тёплым телом в руках и запахом ванили в волосах, ему почти не страшно. Завтра будут новые мысли, новые сомнения, новый груз. Но сегодня — сегодня он просто держит Сатору и дышит, растворяясь в их любви, постепенно засыпая.       Ему снится Сатору, сидящий на берегу океана в пляжных шортах, потягивающий молочный коктейль из трубочки, со смехом возмущающийся, когда Сугуру брызгает в него морскими каплями.

***

Сметана Band — Очки-сердечки

      Офисное здание в деловом квартале — стёкла, бетон, кондиционеры, вечная гонка. Проклятие, выкормленное дедлайнами, буллингом, хроническим недосыпом и тем особым видом отчаяния, когда люди годами ненавидят свою работу, но боятся уйти.       Кондиционеры не работают, свет горит тускло, аварийно. В воздухе пахнет озоном и чужим страхом — приторным, прилипающим к нёбу.       Сугуру поднимается на этаж, где вибрация проклятой энергии сильнее всего. Проклятие пульсирует в открытом пространстве, это тёмный сгусток в форме человека, только без лица. Оно не нападает. Кормится. Впитывает страх, как губка.       А люди — семь человек за забаррикадированными столами, кто-то под столом, кто-то с ножницами в руке, дрожащей так, что лезвия звенели — они смотрят на Сугуру с отчаянной мольбой. Ждут.       Сугуру останавливается в проходе. Опирается плечом о косяк. Он не убирает руку, но и не складывает печати. И смотрит. Не на проклятие — на них. На их лица, искажённые ужасом, мокрые, с расширенными зрачками.       Сколько из них довели коллегу до самоубийства в прошлом году? Кто из них повышал голос на стажёра, пока тот не сломался? Кто просто молчал, когда рядом уничтожали человека?       Он не знает ответов. Но чувствует, как внутри, где-то глубоко, шевелится что-то тёмное и правильное. Они заслужили.       Рука не поднимается. Проклятая энергия не слушается.       Сатору сидел на кровати, поджав ноги, и смотрел, как Сугуру раскладывает форму. Слишком молча даже для него.       — Ты боишься? — спросил он наконец. Его голос был мягче, чем обычно. Пальцы сами потянулись к чужой шее, огладили ключицы, едва касаясь. — Хочешь, я поеду с тобой, а своё перенесу? Позвоню Масамичи, скажу, что…       — Не надо, — Сугуру перехватил его запястье, но не отдёрнул. Замер на секунду. — Не боюсь. Оно не выше второго уровня. Ты нужнее там.       Сатору хотел возразить. Слова уже вертелись на языке: «какая разница, где я нужен? если ты…», но он не договорил. Потому что Гето был прав. На проклятия второго уровня их уже давно отправляли по одному. И всё равно внутри скреблось противное, липкое предчувствие.       — Тогда возвращайся быстрее, — сказал Сатору, криво улыбнувшись. — Обещаешь?       Ты же знаешь, что я не могу.       — Обещаю.       Проклятие, будто почувствовав его колебания, дёргается. Из его тела выстреливает тонкая, как лезвие, лента. Не в сторону Сугуру, в сторону человека. Мужчина в мятом пиджаке вскрикивает, и тут же обмякает, когда лента касается его виска. Не убивает сразу, просто входит внутрь с отвратительным хрустом. Мужчина замирает с открытым ртом, и его страх становится слаще, гуще.       Сугуру сжимает челюсть.       Идиот. Ты же мог это остановить.       Не остановил.       — Сугуру!       Голос за спиной — резкий, взволнованный. Сатору. Он не должен быть здесь. Наверняка всё видел, хотя не должен был.       Сугуру оборачивается. Сатору стоит без намёка на привычную улыбку, и сомнений не остаётся. Видел.       — Ты чего застыл? — Годжо шагает вперёд, скидывая с плеч сумку. Голос резкий, рубленый. — Давай, заканчивай.       — Ты зачем приехал? — Сугуру не двигается с места.       Сатору шагает вперёд, обходит Гето, даже не взглянув на него.       — Давай, — бросает через плечо.       Проклятие шипит. Оно чует новую цель, яркую, сильную, опасную. Из его тела вырываются сразу три чёрные ленты, метясь в Сатору. Он даже не шелохнулся. Бесконечность погасила удары за миллиметр от кожи, и ленты рассыпались пеплом, не долетев.       — Ну, — Сатору смотрит на Сугуру, нахмурившись. — Чего встал? Ты нужен.       Ты нужен. Не «ты должен», не «давай быстрее». «Ты нужен».       Сугуру разжимает пальцы. Наконец делает шаг вперёд.       Проклятие вдруг воет вибрацией, от которой у Сугуру ломит в зубах. Оно поняло, что его кормёжка кончилась, и переходит в атаку.       Первый удар Гето наносит ногой — низкий подсекающий, в то место, где чёрная масса казалась тоньше. Его ступня прошла сквозь, но проклятие дёрнулось, рассыпавшись брызгами, и тут же собралось обратно.       — Оно регенерирует быстрее обычного! — кричит Сугуру, откатываясь в сторону, когда очередная лента полоснула по полу там, где он только что стоял.       — Вижу! — Сатору уже в воздухе. Он использует телепортацию, чтобы обойти тварь с фланга, и бьёт с разворота кулаком, в котором клубится чистая проклятая энергия. Удар приходится в центр массы, разорвав её надвое.       Но две половинки не умирают. Они заживают за секунду, и каждая выпускает новые щупальца. Теперь проклятий два.       — Оно умное, — выдыхает Сатору, уворачиваясь от атаки. — Чёрт, оно делится!       Сугуру не отвечает. Он призывает низшее проклятие, оно вырывается из его ладони серым, зубастым комком и вгрызается в одну из половинок, отвлекая её.       Сам он бросается на вторую.       Пальцы складываются в печать. Чёрная энергия выплескивается из его рук, обволакивая проклятие, сковывая, не давая регенерировать. Сугуру чувствует, как оно бьётся внутри его захвата, живое, злое, голодное, стягиваясь до небольшого чёрного шарика, привычно обдающего горло кислым привкусом.       Сатору бьёт прицельно, но всё равно вместе со второй половиной уничтожает и проклятье Сугуру. Смотрит почти с сожалением на оставшуюся кучку пепла, потом словно вспоминает о Гето.       Тот стоит чуть поодаль, согнувшись, опершись ладонью о бетонную стену. Во рту всё ещё прогорклый, липкий вкус проклятия. Он сглатывает, но лучше не становится.       Люди за столами начинают шевелиться, моргать, выходить из ступора. Женщина в дорогом костюме хватается за голову. Мужчина с залысинами трясущимися руками лезет за сигаретами.       Сатору на них плевать. Не сейчас. Он медленно подходит к Сугуру.       — Ты…       — Я в порядке, — отмахивается, будто знает, что у него сейчас спросят. — Это пройдёт.       — Ты просто смотрел, — осторожно говорит Сатору. Неверяще. Позволяет себе наконец об этом задуматься, когда враг повержен.       — Я не… — запинается, потому что вообще-то он да. Просто смотрел.       — Вы вообще понимаете, сколько мы там просидели?! — женщина срывается на крик сразу, как только приходит в себя. Её голос звенит истерично, требовательно. — Почему нельзя было прийти раньше?       — Простите, что не принесли вам чай и тёплые тапочки, — с издёвкой тянет Сатору. — В следующий раз обязательно учтём пожелания клиентов.       — Сатору, — тихо говорит Сугуру. — Не надо.       Сатору замолкает. Не потому, что его одёрнули. Потому, что голос у Сугуру какой-то неправильный.       Мужчина в мятом костюме, наконец трясущимися руками доставший сигарету, прикуривает с третьей попытки и, даже не глядя на них, бросает:       — Это же ваша работа.       Сугуру медленно поднимает глаза.       Сатору видит это движение и напрягается раньше, чем понимает, почему.       — Да, — говорит Сугуру спокойно, практически ласково. — Наша.       Он выпрямляется. На лице ни злости, ни усталости — ничего. Только пустота, от которой у Сатору неприятно колет под рёбрами.       — Мы приходим, когда вы зовёте. Чистим за вами то, что вы оставляете после себя. А потом вы спрашиваете, почему мы пришли недостаточно быстро.       — Сугуру, — теперь очередь Сатору останавливать.       Сугуру будто не слышит. Будто говорит сам с собой, забыв про всех вокруг       — Иногда я правда не понимаю, зачем.       Тишина становится такой плотной, что в ней слышно, как где-то за углом капает вода. Женщина с открытым ртом застывает на полуслове, забыв возмущаться. Сатору смотрит на него.       — Зачем что?       Сугуру моргает. Один раз. Второй. Будто только сейчас осознаёт, где находится и что только что сказал.       Лицо возвращается на место. Снова спокойное, собранное, привычное.       — Ничего, — выдыхает он. — Меня просто тошнит. Устал.       — Сугуру.       — Ничего, Сатору.       Сатору хочет пошутить. Хочет сказать что-нибудь невыносимое, громкое, глупое. Хочет схватить его за рукав, потянуть к себе, заставить посмотреть нормально, по-настоящему. Но Сугуру уже отвернулся.       А люди за их спинами всё спорят о компенсации.       Они выходят из душного здания. Сугуру привычным движением достаёт сигарету, поджигает, затягивается, стараясь вытравить этот вкус изнутри. Хотя бы заменить запах на табачный. Получается как и всегда — никак.       — И всё-таки, — вновь начинает Сатору уже увереннее. — Ты смотрел и ничего не делал.       — Я оценивал обстановку, — стряхивает пепел.       — Ты оценивал людей. Их лица. Ты смотрел на них, а не на проклятие, — он хватает Сугуру за локоть, и Гето дёргается из чужих рук. Движение получается резче, чем он хотел.       — Какая разница?       — Ты хотел, чтобы они умерли? — голос Сатору подрагивает впервые за долгое время. — Скажи мне. Ты хотел, чтобы я не успел?       Сугуру не отвечает. Вместо этого он смотрит наверх. Где-то там — спасённые люди. Кто-то пишет родным, кто-то курит, женщина в костюме что-то доказывает по телефону, жестикулируя. Живы. Неблагодарны. И через неделю снова наплодят страха, снова проклятий, снова чьей-то смерти.       Зачем?       Он не говорит этого вслух. Сатору всё равно не поймёт, и это лежит между ними пропастью. Но Годжо видит что-то такое в его глазах, от чего его взгляд становится совсем потерянным.       — Сугуру…       Вибрирует телефон. Сугуру достаёт, смотрит на экран. Масамичи. Принимает вызов, не глядя на Сатору.       — Да. — Пауза. — Понял. Выезжаю.       Сбрасывает, убирая телефон в карман. Разворачивается в сторону метро.       — Мне надо ехать.       — Нет, — Сатору двигается за ним. — Мы не закончили.       — Закончили.       — Не смей от меня уходить. Не так.       Сугуру останавливается, разворачиваясь к Сатору всем телом.       — Я бы их спас, — говорит он серьёзно. Так, что Сатору верит, не видя ни капли лжи. — Как и всегда. И я не ухожу от тебя. Я ухожу на задание. Это разные вещи.       Сугуру разворачивается, на прощание мягко чмокнув Сатору в уголок губ. Тот смотрит ему вслед, впервые жалея, что не курит.

_______

      Вечером Сатору находит Сёко на кухне. Она пьёт кофе и листает медицинский журнал, делая пометки на полях. Он устало наливает себе молоко из холодильника в высокий стакан, думая о том, как давно не пил матчу. Сугуру так и не вернулся, и у него неприятно сосёт под ложечкой.       — Ты выяснил, что с ним? — говорит она, не поднимая головы, когда он падает на стул напротив.       — Он очень устал, — упрямо говорит Сатору, хотя сам в это давно не верит.       — Он не просто устал, Сатору,       — Ты врач, а не пророк.       — Я вижу, когда человек перестаёт хотеть лечиться.       Сатору злится. Не потому что Сёко неправа, а потому что она попала слишком близко. Слишком точно.       — Он не больной.       — Я не это сказала.       — Тогда не говори так, будто он уже умер.       Сёко поднимает глаза. Смотрит на него долго, спокойно, тем особенным взглядом, от которого хочется спрятаться, потому что в нём нет осуждения, только искреннее сочувствие. Ему хочется кричать.       — Конечно, он не умер, — говорит она, и в голосе скользит то, как ей жаль. — Но он почти перестал видеть разницу между тем, что надо спасать, и тем, что хочется уничтожить. И это страшнее, чем любая болезнь.       Откуда тебе знать? — глотает Сатору.       Почему ты звучишь так уверенно? — не спрашивает Сатору.       — Впрочем, это лишь моё мнение, наверняка я не знаю, — она закрывает журнал, встаёт, моет кружку. — Присмотри за ним, Сатору. И за собой тоже.       Уходит, оставляя его одного.       Сатору смотрит на пустой стол, на свои руки, на телефон, который лежит рядом тёмным, молчаливым камнем.       Он открывает диалог с Сугуру.       Пишет: «ты где?»       Стирает.       Пишет: «как ты?»       Стирает.       Потом, после долгой паузы, печатает: «я съел твой йогурт». И отправляет.       Идёт в душ, смывая с себя долгий день, потом ложится на кровать Сугуру, мелочно кутаясь не в свою футболку. Намеревается ждать. Настольная лампа светит тёплым жёлтым кругом на стол, где стоит пустая кружка, лежат недописанные отчёты, ручка без колпачка и раскрытая пачка обезболивающих.       Ответ приходит через час.       «убью».       И Сатору улыбается с таким облегчением, будто получил доказательство, что всё ещё можно починить.       Он ещё не знает, что некоторые вещи нельзя починить, даже если ты сильнейший в мире.       Через десять минут, будто Сугуру думал, отправлять ли, приходит ещё одно сообщение:       «я вернусь через час. дождёшься меня?»       Сатору улыбается ещё шире.       «ты торчишь мне примерно тысячу поцелуев»

***

Katy Perry — The One That Got Away

             Они возвращаются в общежитие заполночь. У обоих миссии, одна за другой, без перерыва, без возможности выдохнуть. Сатору — из Токио, Гето — из Осаки. Их поезда прибывают с разницей в пятнадцать минут, и они встречаются на перроне, даже не договариваясь.       Сатору выглядит уставшим даже по своим меркам: под глазами тени, волосы растрёпаны, на скуле свежая царапина. Сугуру не лучше: пальцы в ссадинах, рубашка в пыли и каплях крови, отсутствующий взгляд.       Они не говорят ни слова. Просто идут рядом. Плечо к плечу. Иногда пальцы касаются и в какой-то момент и замирают, прежде чем сплестись.       Усталость висит в воздухе, забивается под воротник, оседает на коже тонкой плёнкой пота и проклятой энергии. Они оба почти не появляются в колледже, часто уезжая с одной миссии на другую, оформляя отчёты по пути, сидя в поезде.       — Ты выглядишь ужасно, — нарушает тишину Сугуру.       — Я тоже рад тебя видеть, — вымотанно язвит Сатору, крепче сжимая ладонь.       — Я серьёзно.       До общежития они добираются сильно за полночь. Там ожидаемо тихо: Сёко давно спит, Кенто на задании где-то в Иокогаме уже неделю. Коридоры пустые, а лампы под потолком жужжат так тихо, будто тоже хотят спать.       У Сатору болит голова. Не сильно, но неприятно, фоном, как чужой голос за стеной. Шесть глаз всё ещё ловят слишком много: остаточные следы проклятий на собственной одежде, чужие следы в коридоре, едва заметную неровность дерева на косяке, пыль в воздухе, мерцание лампы.       Сатору толкает дверь в свою комнату. Сугуру заходит следом, не спрашивая разрешения. Знает, что оно у него давно есть, так что все вопросы излишни. Один просто оказывается там, где другой.       Так правильно.       Сатору скидывает обувь у порога, стаскивает через голову толстовку, бросает на стул. Поворачивается к Сугуру.       Тот стоит посреди комнаты, глядя в окно. За шторой — темнота, только фонари горят жёлтым. Лицо его кажется вырезанным из камня: красивым, спокойным. И серым.       — Иди в душ, — говорит Сатору. — Я постелю.       Сугуру выглядит так, будто усталость теперь часть его тела: в линии плеч, в бледности губ, в том, как он моргает чуть медленнее обычного. Он рассеянно кивает, берёт из шкафа сменную одежду и уходит.       Сатору расстилает свежие простыни автоматически, руки помнят движения, даже когда голова не соображает, разглаживает ладонями. Из душа доносится шум воды. Сатору садится на край кровати, трёт переносицу под очками. Глаза слипаются, но он не ложится.       Сугуру выходит через пятнадцать минут, его волосы мокрые, пахнут шампунем Сатору, на плечи наброшено полотенце. На нём только домашние штаны, и Сатору видит каждый синяк, каждую царапину на его теле. Они новые, совсем свежие.       Сатору вдруг ненавидит все миссии на свете. Все отчёты. Всех старейшин. Все проклятия. Всю эту систему, которая берёт Сугуру по кусочкам, аккуратно, каждый день, и почему-то уверена, что имеет на это полное право.       — Ты ел? — спрашивает он.       Сугуру смотрит на него.       — Это ты сейчас решил меня покормить?       — Я могу, — с готовностью отвечает. — У меня есть… э-э… — Сатору шарит по карманам. Достаёт две карамельки, чек из комбини и какой-то скомканный фантик. — Питательный ужин сильнейшего.       Сугуру хмыкает. Потом улыбается. Почти незаметно, одним уголком губ, но Сатору всё равно чувствует это где-то под рёбрами, как удар.       — Иди в душ, сильнейший.       — Я быстро.       Сатору срывается с места, ныряет в душевую. Моется за три минуты, даже волосы не успевает нормально прополоскать, просто смывает грязь и пот. Выскакивает обратно, на ходу натягивая чистые трусы, трясёт головой, отправляя мелкие капли во все стороны.       Сугуру сидит на кровати, держа в руках большую упаковку ванильного мороженого и две ложки.       — Сходил к себе, — поясняет он в ответ на вопросительный взгляд. — Но из того, чем мы не рискуем отравиться, было только это. Будешь?       Сатору плюхается рядом, мокрыми волосами пачкает подушку, но Сугуру не жалуется. Только тянется, убирает мокрую прядь с его лба. Сатору ловит его ладонь, целует костяшки.       — Ты даже не высушился, — замечает Сугуру.       — Зато быстро.       Они едят не спеша, совсем лениво, чувствуя, как пломбир приятно охлаждает изнутри. Сатору зачерпывает ложкой, суёт в рот, жмурится от удовольствия. Потом зачерпывает новую, поднося к губам Сугуру. Тот смотрит на ложку, потом на Сатору.       — Я сам могу.       — Знаю. Но так же вкуснее?       Сугуру, не споря, открывает рот, позволяет себя покормить. Сатору улыбается.       Они молча доедают упаковку, ложка за ложкой, передавая друг другу. Иногда Сатору специально лезет ложкой мимо рта Сугуру, и тот тихо ругается, вытирая щёку. Иногда уже Сугуру суёт свою ложку Сатору в рот, не спрашивая.              — Садись, — командует Сатору после того, как Гето идёт к мусорке, выкидывая опустевший контейнер. Тот послушно опускается на край кровати, спиной к нему.              Сатору забирается на колени сзади, берёт полотенце, начинает вытирать немного подсохшие волосы. Аккуратно кончиками пальцев массирует кожу головы, спускаясь к шее, к плечам.       Сугуру выдыхает. Расслабляется. Откидывает голову назад, закрывая глаза.       — Тяжёлая неделя, — говорит, не спрашивая.       — Угу, — мычит Сатору.       Они молчат. Тишина не давит, наоборот, она своя, домашняя, тёплая. Сатору заканчивает с волосами, отбрасывает полотенце в сторону. Прижимается грудью к спине Сугуру, обнимает за плечи, кладёт подбородок на его макушку. Они сидят так несколько минут. Сатору чувствует, как под его ладонями бьётся чужое сердце — ровно, спокойно, как будто всё хорошо. Как будто не было этих недель отчуждения, не было моментов, когда Сугуру смотрел сквозь него.       — Сатору, — Сугуру поворачивает голову, и их лица оказываются в нескольких сантиметрах.       — М?       — Ты сегодня какой-то… прилипчивый.       — Я всегда прилипчивый. Это моё амплуа.       Они смотрят друг на друга. Сатору первым начинает смеяться — тихо, сипло, без привычной громкости. Сугуру фыркает следом, прикрывая глаза ладонью. Смех получается короткий и какой-то надломленный, но настоящий. На пару секунд комната становится похожа на прежнюю: ту, где можно спорить о ерунде, валяться на кровати, воровать друг у друга напитки и делать вид, что завтра не придёт.       Сугуру разворачивается на кровати, теперь лицом к лицу. Сатору видит напротив уставшие глаза с какими-то новыми морщинками в уголках.       — Ложись, — говорит Сугуру. — Спать.       — Не хочу спать.       — Сатору.       — Пять минут. Дай мне пять минут.       Годжо кладёт ладонь на его щеку, проводит большим пальцем по скуле. Кожа Сугуру прохладная, гладкая. Он смотрит на него, запоминает каждую чёрточку, как будто боится забыть.       Сугуру накрывает его ладонь своей.       Сатору снимает очки. Мир становится слишком ярким, даже в полумраке, но лицо Сугуру без них видно лучше.       Ради этого можно потерпеть.       — Иди сюда, — говорит Сугуру тихо. И сам берёт его за запястье, проводит большим пальцем по костяшкам. Там старая ссадина, уже почти зажившая. Гето касается её так бережно, будто это свежая рана. — Болит?              Сатору улыбается, но улыбка выходит кривой. Он выдыхает отрицательно, наклоняется, утыкается лбом в плечо Сугуру, вдыхает глубже, чем нужно, и чувствует, как внутри что-то болезненно отпускает.       Сугуру кладёт ладонь ему на затылок. Не тянет, не заставляет, просто держит.       — Я скучал, — глухо, почти неразборчиво бурчит Сатору в кожу. Пальцы Сугуру замирают в его волосах.       — Я тоже скучал.       Сатору поднимает голову. Сугуру смотрит на него снизу вверх, и в этом взгляде слишком много: нежность, усталость, тоска, которую Сатору видит, но никак не может схватить за горло и заставить объясниться. Он хочет спросить. Он должен спросить. Прямо сейчас. Пока Сугуру рядом, пока не отвернулся, пока не сказал снова «ничего».       Вместо этого Сатору наклоняется и целует его.       Сначала осторожно. Почти вопросом. Губы у Сугуру сухие, тёплые. Он отвечает не сразу, на вдох позже, чем обычно, но отвечает. Медленно подаётся вперёд, второй рукой ложится Сатору на поясницу и притягивает ближе.       И всё распадается.       Не резко, не голодно, наоборот, слишком медленно, почти мучительно. Они целуются так, будто оба до сих пор не верят, что можно. Будто каждый раз проверяют: вот это — не сон? Вот это — правда? Вот он, живой, тёплый, рядом?       Сатору забирается к нему на колени, неловко задевает ногой кружку на тумбочке, та опасно звякает, но не падает. Сугуру тихо смеётся ему в губы, совсем коротко, и Сатору целует этот смех, как самое важное, что у него есть.       — Осторожнее, — шепчет Гето.       — Сам осторожнее, — Сатору цепляется пальцами за спину. — Тут кружки стоят на пути у моей личной жизни.       — Твоей?       — Нашей, — исправляется он слишком быстро.       Сугуру смотрит на него. И почему-то от этого взгляда Сатору становится жарче, чем от поцелуев.       — Нашей, — повторяет Сугуру. Слово ложится между ними мягче шёлка.       После этого они почти не говорят. В словах вдруг нет нужды. Есть руки — усталые, осторожные, иногда дрожащие. Есть поцелуи в висок, в шею, в плечо. Есть то, как Сугуру смотрит на Сатору и на секунду замирает, будто видит его впервые, хотя видел уже тысячу раз. Есть то, как Сатору тянет чужие волосы из-под спины, чтобы не придавить, и сам же запутывается в них пальцами.       — Длинные, — бормочет он.       — Спасибо за наблюдение.       — Красивые.       Сугуру отворачивается, но Сатору успевает увидеть, как у него краснеют уши.              — Не пользуйся тем, что я устал, — говорит Сугуру.       — А если очень хочется?       — Тогда пользуйся аккуратно.              Сатору вдруг становится совсем не смешно. Он касается губами его щеки. Потом уголка рта. Потом подбородка.       — Я умею аккуратно.       — Знаю, — отвечает Сугуру.       И почему-то именно это почти ломает Сатору.       Сугуру знает. Сугуру всегда знает. Даже когда Сатору сам не уверен, даже когда внутри всё скачет, шумит, требует больше, громче, ближе, Сугуру смотрит на него так, будто видит не сильнейшего, не наследника клана, не невыносимого Годжо Сатору, а просто его.       Сатору.       От этого хочется спрятаться и одновременно раскрываться навстречу всем телом.       Они целуются снова, уже лёжа, сбив простынь, уронив подушку на пол. Лампа на столе всё ещё горит, и её свет выхватывает куски: белые волосы на тёмной наволочке, пальцы Сугуру на чужом плече, тонкую полоску старого шрама, который Сатору почему-то никогда раньше не замечал. Он касается его губами. Сугуру вздрагивает.       — Щекотно?       — Нет.       — Врёшь?       — Вру.       Сатору улыбается в кожу.       Потом мир становится совсем маленьким. До размеров кровати, сбитого дыхания, чужого имени, произнесённого слишком тихо. До размеров ладони на затылке и губ у виска.       Сатору не торопится. Ни разу, даже когда хочется. Особенно когда хочется.       Он запоминает всё, сам не понимая зачем: как Сугуру прикрывает глаза, когда ему хорошо, как сжимает пальцы на простыне, будто всё ещё пытается удержать контроль, как потом всё-таки отпускает, выдыхает и позволяет себе быть здесь целиком. Не сильным. Не правильным. Не тем, кто всегда справляется.       Просто Сугуру. Его Сугуру.       Где-то за окном проезжает машина. В коридоре щёлкает труба. Мир продолжает существовать, наглый, бессовестный, будто ему плевать на них двоих.       Но здесь время останавливается.       Здесь Сатору целует Сугуру в плечо, а Сугуру тихо, почти сердито шепчет его имя. Здесь жарко, тесно, слишком нежно. Здесь они оба до дрожи любят.       Потом — не сразу, через целую вечность, которая каким-то образом помещается в одну августовскую ночь, — Сугуру лежит на животе, лицом в подушку, и почти не двигается. Волосы рассыпались по спине чёрным беспорядочным веером. Сатору осторожно перебирает их пальцами, вытаскивает невидимые узелки, хотя никаких узелков там нет. Ему просто нужно что-то делать руками.       — Ты спишь? — спрашивает он шёпотом.       — Нет, — отвечает Сугуру в подушку.       Сатору улыбается. Наклоняется, целует его между лопаток. Сугуру лениво вздрагивает, но не отодвигается.       Годжо ложится рядом, но не совсем. Ему мало просто лежать. Он придвигается ближе, осторожно подтыкает простыню к чужому боку, хотя в комнате жарко и в этом нет никакого смысла, накрывая их обоих. Сугуру всё равно принимает заботу: чуть приподнимается, позволяет, потом снова падает лицом в подушку.       — Ты завтра во сколько? — спрашивает он.       Сатору смотрит на потолок. Там тонкая трещина-молния, которая никуда не делась.       — Рано.       — Насколько?       — Настолько, что, если я скажу, ты начнёшь читать лекцию о режиме сна.       Сугуру поворачивает голову, приоткрывает один глаз.       — Сатору.       — Через три часа надо быть у Масамичи.       Сугуру закрывает глаз обратно и выдыхает так, будто лично устал от всей организации магического общества.       — И ты болтаешь со мной вместо того, чтобы спать.       — Да?       — Идиот.       — Твой, — говорит Сатору раньше, чем успевает подумать.              Сугуру молчит. Слишком долго. Сатору уже собирается отшутиться, сказать что-нибудь дурацкое, громкое, испортить момент до того, как момент испортит его. Но Сугуру вдруг вытягивает руку из-под подушки и находит его пальцы. Сжимает. Слабо, сонно, но крепко.       — Мой, — говорит он.       У Сатору в груди что-то взрывается бесшумно.       Он переворачивается на бок, смотрит на Сугуру, на его закрытые глаза, на ресницы, бросающие тени на щёки, на губы, припухшие от поцелуев. Хочет сказать: давай сбежим, помнишь, ты предлагал. Хочет сказать: не ходи завтра. Хочет сказать: я боюсь, когда ты молчишь. Хочет сказать: я не понимаю, что с тобой происходит, и от этого схожу с ума.       Вместо этого вдруг говорит:       — Ты же скажешь мне, если захочешь уйти?       Сугуру не открывает глаз, но Сатору чувствует, как его пальцы напрягаются в чужой ладони. Молчание растягивается. Становится таким длинным, что в нём можно утонуть. Где-то за стеной скрипит половица, наверное, просто здание остывает после жаркого дня. Сатору ждёт и ненавидит себя за этот вопрос. За то, что спросил именно сейчас, когда Сугуру почти спит, когда он мягкий и тёплый, когда его нельзя загонять в угол.       Но вопрос уже здесь. Он дышит между ними.       Сугуру открывает глаза. Не поворачивается сразу. Смотрит куда-то перед собой, на край подушки, на смятую простыню, на собственные пальцы в руке Сатору.       — Куда? — спрашивает наконец.       Сатору сглатывает.       — Не знаю, — знает. — От меня, от магии, — он обводит рукой комнату, жестом захватывая всё — техникум, проклятия, вечные бои. — От всего, в общем.       Сугуру поворачивает голову. Смотрит на него долго, с выражением, которое Сатору не умеет читать до конца. Там есть тепло. Есть усталость. Есть что-то тёмное и далёкое, как глубокая вода ночью.       — Ты слишком много думаешь, Сатору.       Обычно Сатору цепляется. Давит. Требует ответа. Лезет туда, куда не пустили, потому что, если очень захотеть, любая дверь должна открыться. Но сейчас он не настаивает.       Потому что боится услышать.       Он только крепче обнимает Сугуру, притягивает его к себе так, будто руками правда можно удержать человека от всего мира. Сугуру не сопротивляется. Наоборот, перекатывается ближе, устраивается лбом у него под подбородком.       — Тогда не уходи сегодня.       Сугуру шевелится и смотрит на него со смесью тепла и невыносимой тоски.       — Сегодня не уйду. И завтра. Как я могу?       Как он может — это не «не хочу», и Сатору это слышит, но хочет поверить так сильно, что почти верит. Решает, что это одно и то же.       Он невесомо целует Сугуру в лоб. Потом в переносицу. Потом в закрытое веко, и Сугуру морщится.       — Щекотно.       — Терпи. Это любовь.       — Ужасно.       — Не-а. Я знаю, что тебе нравится.       Сугуру не отвечает, но уголки его губ чуть приподнимаются. Совсем немного, но Сатору всё равно замечает. Конечно, замечает.       Через несколько минут Сугуру проваливается в сон окончательно. Не красиво, не романтично: просто обрывается на полуслове, пока Сатору рассказывает ему какую-то совершенно бессмысленную историю про то, как на миссии сегодня проклятие было похоже на злой рисовый шарик. Сугуру успевает пробормотать что-то вроде «ты сам злой рисовый шарик», и всё. Дыхание становится ровным. Лицо разглаживается. Пальцы в волосах Сатору разжимаются.              Сатору не спит.       Ему осталось от силы часа два с половиной, скорее меньше. Он знает, что утром будет отвратительно. Знает, что Яга посмотрит на него так, будто всё понял, но промолчит. Знает, что миссия будет долгой, грязной и, вероятно, скучной.       Но сейчас Сугуру спокойно спит рядом.       Сатору лежит, не шевелясь, и смотрит на него так, как смотрят на что-то редкое и невозможное. На комету. На первый снег. На одуванчик, робко пробивший асфальт посреди мегаполиса.       Завтра Сатору отправят на очередную миссию, у него осталось не так много времени, чтобы поспать, но он не может перестать перебирать длинные чёрные волосы и поглаживать Сугуру по голове самыми кончиками пальцев, будто стоит ему перестать — и тот исчезнет.       Сатору вернётся, и они точно-точно поговорят. Он пока не знает, как заставит Сугуру, но обязательно придумает. Он ведь сильнейший, ему всё по плечу, даже достучаться до закрывшегося когда-то Сугуру.       Сугуру что-то недовольно ворчит во сне, притягивая Сатору поближе к себе, и он улыбается, оставляя едва ощутимый поцелуй на виске, прикрывает глаза на оставшиеся до подъема минуты.       На дворе стоит август две тысячи седьмого года.