Лёгкими мазками поцелуев по холсту твоей бледной кожи

COIN — Talk Too Much

      Сатору врывается в общую гостиную с видом человека, который только что выиграл в лотерею и готов поделиться счастьем с миром. Под мышкой у него новенький ноутбук, блестящий и явно дорогой.       — Сугуру! Смотри, какой у меня теперь аппарат! — Сатору плюхается на диван, едва не скинув стопку старых журналов, закидывая ноги на столик. — Двести гигов винт, четыре гига оперативки, видюха…       — Видеокарта, — поправляет Сугуру, не поднимая головы от книги. Он сидит в кресле напротив, попивая остывший чай. Его вообще не интересует техника. Но Годжо не унимается.       — Плевать. Смотри, какая крышка! — Сатору пихает его локтём и эффектно раскрывает ноутбук, демонстрируя не внутренний экран, а внешнюю сторону крышки. — Стикеры сам клеил. Полчаса возился, пока ровно ложились.       Сугуру поднимает взгляд.       И застывает.       Крышка ноутбука представляет собой какой-то паноптикум. Плотным слоем, часто внахлёст, наклеены стикеры с аниме-персонажами. Точнее, с частями их тел. Сугуру видит оголённые мужские торсы, перекаты мышц на животах, низко сидящие штаны на бёдрах, ключицы с драматичными тенями, соски — вот их особенно много, сосков. Некоторые наклейки откровенно порнографические: персонажи в недвусмысленных позах, один облизывает другого, третий держит верёвку. Где-то в углу притаился просто крупный план паха, прикрытого ладонью, но ладонь эта явно не своя. В центре — лицо мужчины с повязкой на глазах, ошейником на цепочке и приоткрытым ртом, из которого тянется ниточка слюны.       Сугуру медленно моргает. Он чувствует, как тепло разливается по шее и поднимается к ушам.       — Что это? — голос звучит сипло. Он откашливается.       — Наклейки, — Сатору смотрит на него с ангельским видом. — Для красоты. Чтобы ноутбук не скучным был.       — Сатору. Это порнография.       — Это искусство, — парирует, с важным видом поднимая указательный палец вверх. — Я заказал целый набор «Лучшие эротические арты». Там ещё бонусом шла наклейка с девочкой-кошкой, но я её не стал клеить, не моё.       — Не твоё? — переспрашивает Сугуру, чувствуя, что теряет нить разговора. С крышки ноутбука на него смотрит какой-то парень, стоящий на коленях в костюме горничной с кошачьими ушками.       — Не моё, — повторяет, будто не понял вопроса, и беззаботно пожимает плечами Сатору. — А стикеры красивые, так почему бы не полюбоваться? У меня ещё остались, хочешь, и тебе наклеим?       Он проводит пальцем по одной из наклеек — той, где парень в одних трусах лежит на кровати, раскинувшись в соблазнительной позе. Трусы настолько узкие, что вопрос «что там?» отпадает сам собой.       Сугуру дёргается, будто его бьют током, машет руками и головой — не хочу, мол.       — Смотри, какой референс для художника, — продолжает Сатору. — Анатомия. Светотень. Я теперь сам рисовать научусь.       — Ты не рисуешь, — тихо говорит Сугуру.       — Начну.       Мимо гостиной проходит Сёко. Она в наушниках, жуёт сенбэй, но, боковым зрением заметив оживление, заглядывает внутрь и вынимает одну затычку.       — О, Годжо, новый ноут? — Она подходит к дивану, заглядывает через плечо. — О… о-о-о. — Сёко моргает. — Это… хентайные наклейки?       — Угу, — явно гордится собой. — Я образованный.       Сугуру совсем не понимает, как это связано с образованием, но от греха подальше этого не озвучивает. Не дай бог кто-то из этих двоих — почему Сёко вообще с ним заодно? — решит восполнить пробелы в его осведомлённости.       Сёко переводит взгляд на Сугуру, который сидит в кресле неестественно прямо, как статуя, и смотрит в одну точку на стене. Его лицо багровое. Она понимающе кивает.       — Понятно. Ну, удачи тебе, Гето, — бросает она и выходит, снова затыкая уши наушниками.       — Вот видишь, — говорит Сатору, проводив её взглядом. — Она нормально отреагировала. А ты как будто увидел привидение.       — Она девушка, — выдавливает Сугуру, будто это всё объясняет. — Ей всё равно.       — А тебе, что, не всё равно? — Сатору наклоняется вперёд, заглядывая Сугуру в лицо снизу вверх. — Сугуру, да ты смущаешься!       — Я не смущаюсь.       — Ты красный.       — Это от чая, — не выдерживает и отворачивает ноутбук от себя, мысленно радуясь чёрному экрану.       — Твоя кружка уже была пустой, когда я пришёл, — напоминает Сатору с ехидной улыбкой.       Гето хочет ответить что-то резкое, но в этот момент в гостиную заходит Нанами. Он идёт к стеллажу с книгами, на ходу просматривая какие-то бумаги. Ноутбук Сатору стоит раскрытой крышкой прямо к нему.       Кенто поднимает глаза. Замирает. Медленно поворачивает голову к Сатору.       — Что это? — голос у него такой, что даже Сугуру становится стыдно.       — Эстетика, — отвечает Сатору. — Тебе не нравится?       — Мне всё равно, что вы делаете в своей комнате, — говорит Кенто ледяным тоном. — Но выносить это в общее пространство…       Он не заканчивает фразу. Просто разворачивается и уходит, даже не взяв то, зачем приходил. Сатору смотрит ему вслед с искренним недоумением.       — Чего он? Там же нет ничего такого. — Он переворачивает ноутбук, рассматривая одну из наклеек — ту, где двое парней занимаются оральным сексом в позе, физически невозможной для нормальных людей. — Ну, подумаешь, страсть. Любовь. Жизнь.       Сугуру чувствует, что его внутренний цензор сейчас задохнётся. Он встаёт с дивана, ставит чашку на стол.       — Сатору.       — М?       — Ты собираешься ходить с этим на пары?       — А почему нет? — Сатору действительно удивлён. — Ноутбук же мой. Личная вещь. Я не нарушаю правил техникума.       — Это нарушает правила приличия, — цедит Сугуру.       — Приличия — понятие растяжимое. Кому-то и голые лодыжки кажутся неприличными, — философствует Сатору. — Вот ты, например. Ты чего боишься? Что у тебя встанет, если посмотришь дольше двух секунд?       Сугуру давится воздухом.       — Что?!       — Ну, — Сатору вытягивает ноги и закидывает руки за голову. — Реакция организма. Стимул-реакция. Увидел возбуждённое тело — и сам возбудился. Естественный процесс. Не надо стесняться.       — У меня ничего не… — начинает Сугуру и осекается. Потому что если сейчас продолжит, то только подтвердит, что вообще думал на эту тему. А он не думал. Не думал.       — Врёшь, — улыбается, читая его как открытую книгу. — Ты покраснел ещё сильнее.       Сугуру думает, что лучшая защита — это не нападение, а оказаться как можно дальше отсюда. Но уже поздно.       — Почему ты вообще решил, что меня это должно заводить? — спрашивает он, скрещивая руки на груди. — Может, меня не привлекает… такое.       — Ага. Не привлекает, но знаешь, что там нарисовано, — Сатору кивает на ноутбук. — Ты уже запомнил все позы?       Сугуру молчит. Потому что да, чёрт возьми, он запомнил. И теперь не может забыть. Эти картинки въелись в сетчатку — торс, перевязанный верёвкой, ягодицы в стрингах-ниточках, мощные бёдра с резинкой чулок. Он проклинает свою фотографическую память.       — Ты ненормальный, — говорит он наконец.       — Это ты зажатый, — парирует Сатору. — Посмотри нормально. Ну, что в этом такого? Любое тело — красиво. Мышцы, линии, тени. Я вот специально выбирал самые эстетичные.       — Самые эстетичные? — скептически переспрашивает Сугуру.       — Ну да. Вон та, с верёвками — это же чистая композиция. А эта, — он указывает на прогнувшегося в пояснице парня с красными следами на ягодицах, — там игра света, блики на коже. Художник явно знает своё дело. Сугуру смотрит на Сатору. Тот абсолютно серьёзен. Или притворяется. С ним никогда не поймёшь.       — Ты поэтому их купил? — спрашивает Гето медленно. — Ради композиции?       — А зачем ещё? — Сатору хлопает ресницами. Точно притворяется.       — Не знаю. Чтобы… не знаю.       — Чтобы ты покраснел, — договаривает за него с довольной улыбкой. — Это приятный бонус, да. Но не главный.       Сугуру чувствует, что сейчас либо истерично засмеётся, либо ударит Сатору чем-нибудь тяжёлым. Выбирает третье — просто уходит.       — Стой-стой! — Годжо хватает его за рукав футболки. — Не обижайся. Я ж пошутил.       — Я не обижаюсь, — Сугуру выдёргивает руку. — Я просто… Мне нужно идти.       Он идёт к двери, слыша за спиной шорох: Сатору встаёт с дивана.       — Сугуру.       — Что?       В комнате повисает пауза. Дождь за окном барабанит по подоконнику.       Он оборачивается.       — Что, Сатору?       Сатору стоит, держа ноутбук под мышкой, и почему-то уже не улыбается. Он неожиданно слишком серьёзный, на грани с уязвимостью.       — Они мне и правда нравятся. Не могу объяснить почему.       Сугуру замирает.       Кто, парни? — глотает он.       Сатору смотрит на свой ноутбук, на стикер со сцепленными ладонями, поглаживает его большим пальцем.       Сугуру не знает, что должен на это ответить. Он смотрит на лицо Сатору и понимает, что тот, кажется, хотя бы отчасти не шутит.       — Тогда… — он кашляет. — Тогда, может, просто не таскай это в общую гостиную? Для всеобщего спокойствия. Чехол там купи, не знаю…       Сатору улыбается, но уже мягче. Трясёт головой, возвращаясь к привычному образу Годжо Сатору.       — Ладно. Уговорил. Буду смотреть на голых мужиков в своей комнате. Как настоящий извращенец.       О господи.       — Я не это имел в виду.       — Ага, — Сатору подмигивает, будто ни капельки не верит. — Иди уже. А то сердце остановится, что я скажу остальным?       Сугуру выходит. В коридоре он останавливается, прижимается лбом к стене и ненадолго прикрывает глаза, шумно выдыхает, поправляет воротник и идёт к себе.       В голове — почему-то наклейка с повязкой на глазах и приоткрытым ртом.

***

The Neighbourhood — Sweater Weather

      Сатору барабанит в дверь Гето за несколько минут до полуночи.       — Сугуру! Сугуру, вставай, ты должен это видеть!       Сугуру, только что задремавший над отчётом о миссии, резко дёргается и шипит, ударившись коленом о крышку стола. Моргает, трёт глаза.       — Сугуру!       Он открывает и смотрит на сияющего Сатору с привычным обречённым спокойствием.       — Сатору, сейчас двенадцать ночи.       — Так и было задумано! Идём, я покажу. Обещаю, не пожалеешь.       Сугуру вздыхает. Отказывать Сатору когда у того вот такие глаза, невозможно. Натягивает свой любимый серый свитер прямо поверх домашней футболки. Он мягкий, чуть великоватый, любимый именно за то, что в нём никогда не дует. Штаны тоже оставляет домашние, суёт ступни в кроссовки, не заморачиваясь наличием носков. Сатору так и стоит в дверях, чуть не подпрыгивая на месте в ожидании, в тонкой толстовке.       — Ты серьёзно? На улице около десяти градусов.       — А, мне норм, — отмахивается. — Идём уже, а то не успеем.       Они выходят из общежития. Проходят через двор, мимо тренировочных площадок и хозяйственных построек. Ночной кампус пуст и тих, только их шаги по асфальту да редкий шорох веток. За оградой сразу начинается лес — тёмный, влажный, полный запаха хвои. Тропинка петляет между сосен. Воздух становится холоднее и сырее. Света нет — только луна сквозь кроны.       Сугуру чувствует, как прохлада пробирается под свитер. Не то чтобы очень холодно, но октябрьская ночь в лесу даёт о себе знать. Сырость будто отнимает пару лишних градусов.       Сатору идёт довольно быстро, практически вприпрыжку, но то и дело оглядывается, проверяя, не отстал ли Гето.       — Далеко? — спрашивает Сугуру.       — Минут сорок пешком, — бросает Сатору через плечо. — Или двадцать, если мы побежим.       — Я не побегу ночью по лесу.       — Ну и ладно, я тоже не побегу.       Сатору явно мёрзнет, это видно по тому, как сжимает кулаки в карманах и слегка поводит плечами. Но при этом всё равно улыбается и что-то щебечет про то, что Гето обязательно понравится. Сугуру незаметно ускоряется, надеясь, что чуть более активное движение позволит Сатору хоть немного согреться, слушая болтовню вполуха. Ему нравится голос Годжо в этой лесной тишине, такой живой, тёплый, неуместно громкий.       — Смотри, не заблудись, — ворчит он, наступая на предательски скользкий корень.       — Я помню дорогу. И вообще, у меня Шесть глаз, я что угодно найду.       Сугуру хмыкает и снова прибавляет шаг, балансируя на грани бега, потому что видит, как ветер забирается под тонкую ткань толстовки спереди.       Они выходят на поляну, и мир замирает.       Луна висит высоко, почти полная. Старый клён в центре поляны горит огнём — листья ещё не облетели, и при лунном свете они кажутся не оранжевыми, а какими-то призрачно-алыми. Туман, непонятно откуда взявшийся здесь, стелется по земле, и в нём мерцают последние светлячки — маленькие живые звёзды.       — Ну как? — тихо спрашивает Сатору. В голосе нет привычного бахвальства. Только что-то трепетное и чуть неуверенное, будто боится, что Сугуру не поймёт.       — Красиво, — отвечает он честно. И добавляет, глядя на клён: — Спасибо, что позвал.       — Я случайно нашёл, — говорит Сатору, глядя в сторону. — Но одному смотреть скучно. А ты… ну, ты понимаешь.       — Понимаю.       Несколько минут они просто стоят молча. Сатору постоянно переводит взгляд с Сугуру на поляну и обратно. Толстовка неприятно сыреет, начиная скорее морозить, чем согревать. Он уверен, что Сугуру сейчас ощущает нечто похожее, но тот стоит ровно, поджав губы, и виду не подаёт. Сатору знает этот упрямый взгляд.       — Сугуру, тебе холодно.       — Нормально всё.       — Не верю.       Сугуру невольно проводит рукой по шее, слегка растирая кожу, но всё равно качает головой.       — Я в свитере. А сам-то?       — А мне норм, — снова врёт Сатору, и кончик его носа предательски краснеет. — Я же в кофте.       Сугуру вздыхает. Знает, что сейчас сделает. И знает, что потом об этом пожалеет, потому что без свитера явно будет мёрзнуть. Но Сатору выглядит совсем продрогшим, и это не лезет ни в какие ворота.       Заболеет ещё, станет в сто раз невыносимее, — оправдывается Сугуру перед собой.       — Слушай сюда, — говорит он. — Снимай толстовку.       — Чего?       — Меньше слов, больше дела. Снимай давай.       Сатору смотрит с недоумением, но подчиняется, стягивает толстовку через голову. И остаётся топлес.       Его тут же передёргивает. Лунный свет падает на его плечи, на ключицы, на бледную кожу. Волосы рассыпаются по голой спине. Сатору стоит, чуть ссутулившись, и смотрит на Сугуру с вызовом, но в глазах лёгкое замешательство.       Гето замирает на долю секунды. Не ожидал, что Сатору вообще ничего не носит под толстовкой. Смотрит — и не может отвести взгляд. Линия шеи, ямочка между ключицами, плоский живот. Он кажется одновременно сильным и хрупким, и у Сугуру внутри что-то голодно рычит.       Он резко отворачивается. Стягивает свой свитер — медленно, не глядя на Сатору, — и протягивает ему. По нему тут же пробегает целый табун мурашек, и он надеется, что Годжо не заметит этого в полутьме.       — Надень.       — Мне не…       — Надень, Сатору. Не спорь.       Сатору берёт свитер, спешно натягивает и — замирает. Свитер на нём огромный, рукава закрывают пальцы. Серый цвет делает волосы совсем белыми, почти светящимися. А ещё свитер приятно мягкий, совсем не колется и пахнет Сугуру. Его теплом, сандаловым деревом, чем-то уютным, что никак не вяжется с этим холодным лесом.       Сатору утыкается носом в воротник и закрывает глаза на секунду.       — Сойдёт, — бормочет в ворот. — Спасибо.       Потом поднимает свою толстовку с земли и протягивает Сугуру.       — Держи. Надень хотя бы.       Он качает головой.       — Не надо. Я в футболке и так... — запинается. — В футболке норм. Я закалённый.       — Сугуру…       — Я сказал — не надо.       Сатору пожимает плечами. Не настаивает, но в глазах мелькает что-то чуть виноватое. Натягивает толстовку прямо поверх свитера. Получается смешно, он выглядывает из-под ворота и из рукавов, но так только теплее.       — Ты похож на капусту, — замечает Сугуру.       Сатору просто показывает ему язык, кутаясь сильнее.       Они, практически не разговаривая, стоят на поляне ещё с полчаса, пока луна не скрывается за деревьями, пряча почти медитативную картину. Иногда Сатору поправляет сползающий рукав свитера, иногда случайно касается плеча Гето, и тут же отдёргивает руку. Сугуру делает вид, что не замечает.       Ему холодно. Без свитера сырой ветер пробирает до костей, и он отстранённо думает, что завтра точно проснётся с больным горлом. Но Сатору больше не дрожит, и ради этого можно потерпеть.       Возвращаются в общежитие уже под утро. Та же тропинка, те же сосны, только темнее из-за того, что луна уже склонилась к горизонту. Сугуру идёт медленнее обычного — его слегка трясёт, но он сжимает зубы и не жалуется. Сатору рядом, иногда замедляясь, чтобы идти в ногу, но ничего не говорит.       В общежитии тихо и тепло. Горит тусклый свет в коридоре.       Останавливаются у двери Сатору.       — Ладно, — говорит Сугуру. — Отдавай свитер.       Хотя больше всего ему хочется сказать: «Оставь себе. Пожалуйста».       Сатору замирает. Пальцы сжимают подол свитера под толстовкой. Всю дорогу обратно он вдыхал этот запах, привыкший к мягкости, к тому, что вещь Сугуру всё ещё обнимает его. И теперь надо отдать.       Сатору заходит в комнату, стягивает толстовку, потом свитер, медленно, неохотно. Глубоко вдыхает, пока тот ползёт вверх по его груди. На прощание прижимает к лицу на секунду — быстро, будто случайно — и протягивает Сугуру, так и стоящему снаружи, через порог.       Сугуру берёт, касаясь холодными пальцами чужих. Ткань ещё хранит тепло чужого тела, и он вдруг понимает, что будет спать с этим свитером сегодня, как идиот.       — Спасибо, что показал поляну, — говорит, чтобы что-то сказать.       — Ага. Спокойной ночи, Сугуру.       — Доброй ночи, Сатору.       Дверь закрывается.       Сатору мерит шагами комнату, потирая предплечья, ощущая фантомную прохладу, но в груди почему-то тепло.       А Сугуру в своей комнате прижимается лицом к воротнику, пропахшему карамелью и наглой улыбкой.       Ему кажется, что этот свитер он теперь никогда не постирает.

***

BANNERS — Someone to You

      Вагон монотонно дребезжит на стыках рельсов, и этот звук сливается с объявлениями станций в одну усыпляющую кашу. Внутри тепло, почти душно, и Сатору откровенно скучает.       Сёко от прогулки с ними отказывается, остаётся в техникуме — закапывается в своих отчётах по самые уши, даже не поднимает головы, когда они с Гето собираются. Так что сейчас он едет в компании, которую сам себе выбрал не совсем добровольно.       Сатору сидит в центре. Слева от него Сугуру, который с самого входа воткнул в уши наушники и теперь смотрит в мутное окно туннеля с таким видом, будто решает судьбу мира. Справа — Кенто. Рядом с ним пристроился Ю, и они о чём-то тихо переговариваются, склонив головы друг к другу.       Их разговор его не слишком волнует. Гораздо более интересно, что такого в наушниках Сугуру, что он предпочитает их разговору с Сатору?       Годжо почему-то не спешит это узнавать и какое-то время просто смотрит на мутное отражение своей компании в стекле напротив. Потом его взгляд скользит вбок.       Скука нарастает, как зубная боль.       — Кенто, — тянет он, нарочно растягивая гласные. — А что вы там с Ю обсуждаете? Тайны? Заговоры? Может, поделитесь?       Нанами морщится, но не поворачивает головы. Не прерывается. Продолжает говорить что-то.       — Кенто, — Сатору наклоняется ближе, почти дышит ему в ухо. — Ты меня игнорируешь? Это жестоко. Я ранимый человек.       — Вы не ранимый, Годжо-сан, — ровно отвечает Кенто, не глядя. — Вы раздражающий. Не зовите меня по имени.       — Ю, — Сатору переключается на вторую цель, которая виновато моргает, попав в перекрестье. — Скажи, он всегда такой зануда? Или это только при мне?       Ю открывает рот, не зная, как дипломатично ответить. Кенто в конце концов поворачивается к Сатору — медленно, с выражением глубочайшего терпения на лице.       — Годжо-сан. У нас с Ю есть дела. Если вам нечем заняться, посчитайте количество светильников в вагоне.       — Скучно, — капризно объявляет Сатору, откидываясь на спинку. — С вами невозможно интересно пообщаться.       Ответом ему служит чужой затылок и объявление очередной станции.       Сугуру всё так же пялится в окно, будто его совсем не касается происходящее. Сатору подумывает о том, чтобы просто выдернуть одну затычку и стащить себе. Обычно Сугуру не против такого. С другой стороны, обычно он сам предлагает. Непонятная ситуация.       Ску-ка.       — Хайбара! Развлеки меня.       Ю моргает, переглядывается с Кенто. Тот пожимает плечами, мол, сам справляйся.       — Э-э-э… — тянет он. — А как?       — Ну не знаю. Расскажи анекдот. Или спой что-нибудь.       — Я не умею петь.       — Тогда спляши.       — Прямо тут?       — А что такого? — Сатору расплывается в улыбке. — Устроим представление. Пассажиры обрадуются.       Ю смотрит на него как на сумасшедшего. Нанами качает головой.       — Отстаньте от него, Годжо-сан.       — А ты меня развлеки, — тут же переключается Сатору. — Расскажи, о чём вы там шептались. О любви? О смысле жизни? О том, как ты меня ненавидишь?       — Я не ненавижу, — ровно отвечает Кенто. — Я равнодушен.       — Это ещё обиднее!       — Тем лучше.       Сатору надувает губы, молчит целых четыре с половиной минуты. Он смотрит на Нанами сбоку, прищуривается.       — Ю, а у тебя есть девушка?       Тот смущённо давится воздухом.       — Ч-что?       — Ну, девушка. Подруга. Половинка. Кто-то, с кем можно обниматься в электричке, — Сатору смотрит в другой конец вагона.       Там сидит пара. Девушка положила голову на плечо парня, обхватив его руку обеими руками, будто плюшевого мишку. Парень что-то рассказывает, поглаживая её ладони, и улыбается мягко, по-домашнему.       Ю краснеет.       — Н-нет, у меня нет…       — Жаль. А у тебя, Кенто?       Нанами молчит. Сатору ждёт.       — Не ваше дело, — говорит в итоге.       — То есть нет, — делает вывод Сатору, поджимая губы. — Одинокие вы. Печально.       Он смотрит на пару ещё немного. На то, как удобно лежит голова девушки в ямке между плечом и шеей. Как парень инстинктивно чуть склоняется к ней. Как им обоим плевать на весь остальной мир.       Он точно им не завидует.       У Сатору буквально сводит скулы.       Он замолкает, больше не пристаёт. Надоело. Эти двое — бесполезные собеседники. Ни драмы, ни веселья. Скукота. Сатору смотрит в окно, потом на Сугуру — тот как будто вообще не двигается, как статуя, профиль спокойный, ресницы опущены.       В голову приходит идея. До абсурда простая, до дрожи гениальная и совершенно идиотская. Но Сатору нравится всё идиотское, особенно если это работает.       — Вот это да… — шепчет он одними губами. Его глаза загораются.       Он выпрямляется, трёт глаза, с самым серьёзным лицом на свете зевает — широко, театрально, с почти слышным скрипом челюсти. Откидывает голову на спинку сиденья. Закрывает глаза.       Через минуту его голова начинает медленно, будто невзначай, крениться вправо. К плечу Кенто.       Реакция следует мгновенная. Кенто даже не поворачивает головы. Не прерывает свой тихий разговор с Ю на полуслове. Он просто дёргает плечом — резко, брезгливо, как от назойливой мухи. Хайбара только моргает, не понимая, что происходит.       Сатору откидывает обратно, будто пружиной. Он не открывает глаз. Только чуть хмурится, как люди обычно хмурятся во сне. Поправляется, вздыхает.       Затихает.       Проходит ещё минута.       Голова снова падает направо. На этот раз медленнее, как будто Сатору действительно вырубается и не контролирует движение.       Кенто снова сбрасывает. Коротко, механически — даже не вздрагивая сам.       — Годжо-сан! — возмущается он.       — Мм, — мычит, делая вид, что не просыпается. Голова возвращается на спинку.       Сугуру слегка поворачивает голову в их сторону, обводит ничего не выражающим взглядом и отворачивается обратно.       Сатору делает идеально выверенную паузу.       Он, так и не открывая глаз, в третий раз приваливается к Кенто, на этот раз настойчивее, почти всем весом. Он чувствует, как напряглось плечо под его щекой, и готовится к очередному рывку.       Ю обрывается на полуслове.       И Кенто, видимо, теряет терпение. Он сжимает зубы и отталкивает его. Не просто дёргает плечом, именно отталкивает, рукой, коротким жёстким движением в бок. Да с такой силой, что Сатору, который совсем не ожидает подвоха, по инерции — ага, как же, чистая физика! — качается назад и резко, слишком резко накреняется уже в другую сторону.       Прямо на плечо Сугуру.       Время для Сатору замедляется.       Он чувствует, как его лоб сейчас с размаху впечатается в ключицу Сугуру, как это будет неловко и больно. Уже подготовился возмущенно жаловаться: нет, я правда не специально, это этот гад Нанами меня толкнул, проверьте записи с камер, если не верите!       Но удар не случается.       Тёплая ладонь мягко, но уверенно ложится на его макушку. Пальцы чуть сжимаются, гася инерцию, и аккуратно, почти нежно придерживают голову, укладывая её на плечо. Без резкости. Очень правильно.       Сатору замирает.       Сугуру медленно поворачивает голову. Смотрит сверху вниз на белую макушку, на серебряные ресницы, на то, как ровно дышит Сатору.       Секунда. Другая.       Ничего.       Сугуру не сбрасывает его с себя, наоборот, придерживает. Пальцы вплетаются в волосы легко, почти невесомо, но так, чтобы голова не скатилась. Он даже не вынимает наушники, отворачивается, продолжает смотреть в окно, как будто ничего такого не случилось, но его ладонь теперь лежит у виска Сатору, он большим пальцем машинально поглаживает волосы и нахмуренный — блин, забыл расслабить! — лоб. Как будто это происходит само собой. Как будто он с самого начала был готов поймать его голову.       У Сатору внутри всё сладко сжимается.       Он не шевелится. Боится спугнуть.       — Устал? — тихо, скорее утвердительно, спрашивает Сугуру, хотя не ждёт никакого ответа.       Сатору что-то мычит-мурлычет, причмокивает губами и думает, что он — прирождённый актёр. Ни капли не переигрывает. Точно-точно.       От скуки не остаётся и следа.       Сатору, не меняя позы, не открывая глаз, тихонько вытягивает правую руку в сторону Кенто и показывает большой палец. Медленно, чтобы Сугуру не заметил.       Нанами смотрит на этот палец. Переводит взгляд на Сугуру, что с явно преувеличенным интересом смотрит в пустой конец вагона, и что у того на лице — не разобрать. На Сатору — тот дышит ровно, ресницы не дрожат. Если его не знать, можно поверить, что правда спит.       Кенто закатывает глаза с выражением вселенской муки на лице и неразборчиво шепчет что-то явно ругательное одними губами.       Ю ойкает и тихо хихикает, зажимая рот ладонью.       Сатору в последний раз возится, и больше не двигается до их станции, попадая в сети полудрёмы. Плечо Сугуру оказывается идеальным.       Лучше, чем он мог себе представить.

_______

      Кенто вечером встречает Сугуру задумчиво курящим на улице, когда возвращается с пробежки. Думает, нужно ли ему это, но всё-таки подходит, почтительно кивая в знак приветствия.       — Годжо-сан это специально сегодня, вы же знаете?       — Знаю, — отвечает Сугуру без капли удивления.       — И позволили ему.       — У него был плохой план, — пожимает плечами он. — Просто ужасный, если честно. Но результат неплохой. Нам обоим это было нужно, думаю.       Кенто смотрит на него долгим взглядом. Потом вздыхает и идёт ко входу в общежитие.       — Вы оба безнадёжны, — бросает он через плечо.       Сугуру улыбается краешками губ.

***

Simple Plan — You suck at love

      Окна гостиной выходят на внутренний двор, где ветер гоняет опавшие листья. Внутри пахнет травяным чаем, старыми книгами и ванилью из свечек Сёко. Сатору развалился на диване, забросив ноги на подлокотник, его волосы растрёпаны, а губы в крошках от печенья с шоколадом, которое только что стащил с кухни и теперь методично уничтожает, кроша на диван. Он отправляет в рот четвёртое по счёту, жуёт с неприличным хрустом, щурится на свет — повязка сползла на лоб, глаза непривычно открытые, яркие, как два ледяных прожектора. Во второй руке у него телефон, на котором открыта какая-то игрушка-стрелялка. Пальцы мечутся по экрану, Сатору полностью поглощён игрой. Майка задирается, открывая полоску живота, но он её даже не поправляет.       Сёко сидит в кресле у торшера, поджав ноги, и листает медицинский журнал. Рядом на подлокотнике дымится кружка с чем-то тёмным и горьким. Время от времени она мажет пальцем по строчкам и хмыкает, будто спорит с автором статьи.       Кенто расположился в кресле напротив, читает книгу в твёрдом переплёте, иногда кивая прочитанному. На его лице привычная хмурость, которая у него не столько от плохого настроения, сколько от хронической усталости от мира в целом. Он не поднимает глаз от страниц и вообще старается максимально дистанцироваться от происходящего.       Ю сидит на полу, скрестив ноги, спиной к журнальному столику. Перед ним разбросаны листы с какими-то заметками: он готовится к тестам или просто делает вид, что готовится. Его тёмные волосы торчат во все стороны, футболка белая и слегка великовата, а на лице вечное выражение восторженного щенка, который только что увидел мир и решил, что он прекрасен.       Каждый занят своим делом.       Сугуру стоит у окна, ловя лицом ласковое солнце. Опирается плечом о стену, в руках чашка с зелёным чаем, пар давно не идёт — почти остыл. Он не пьёт, лишь задумчиво покачивает кружку. Смотрит то на волнующуюся жидкость, то на улицу, где ветер катает по плитам одинокий пакет. Его поза расслабленная, почти ленивая, но при этом собранная, будто Сугуру в любой момент готов действовать.       В углу тикают часы. Сёко переворачивает страницу, Кенто — свою. Ю делает пометку в собственном конспекте. Сатору убивает очередного врага. Две птицы, словно взявшись из ниоткуда, резко пролетают мимо окна, и Сугуру вздрагивает.       И тут Ю, не поднимая глаз от исписанных листов, небрежно, как о погоде, роняет:       — Годжо-сан, а вы с Гето-саном правда встречаетесь?       Сёко не поднимает головы, но её палец на строчке застывает.       Нанами медленно поднимает взгляд от книги, смотрит на Ю с выражением «я же говорил тебе не лезть не в своё дело».       Сатору давится печеньем. Кашляет, машет руками, как ветряная мельница. Персонаж на экране умирает.       — Чего?       — Ну, — Ю переворачивает лист, находит какую-то формулу и обводит её красным. — Вы всегда вместе. На миссии, в столовой, по выходным. Даже сейчас. Так что… да?       Он наконец поднимает глаза. В них нет подколки — чистое, искреннее любопытство первокурсника, который ещё не научился держать язык за зубами.       Какая раздражающая наивность.       — Мы? — голос его взлетает чуть выше обычного. — С Сугуру?       Он издаёт короткий смешок, который должен означать «какой абсурд», но выходит слишком нервным.       Сёко поднимает взгляд от журнала. Спокойно смотрит поверх очков на Сатору, как врач, поставивший диагноз, но не спешащий его озвучивать.       Кенто возвращается к книге. Не его дело.       Сугуру всё так же стоит у окна, не поворачивается. Только чашка в его руках чуть наклоняется, когда он делает глоток давно остывшего чая.       — Фу! — голос Сатору театрально звенит на всю комнату. — Какие отношения, зачем они мне? Что-о-о, нет, мы не вместе! Фу, как вы могли подумать!       Он так энергично трясёт головой, что волосы разлетаются ещё сильнее, машет руками, откидывается на спинку дивана, закатывает глаза, изображая приступ тошноты. Одно печенье падает на пол, но никто не замечает.       Сугуру едва заметно дёргает бровью, и его пальцы на чашке чуть белее обычного, но он так и не оборачивается.       — Мы — напарники. И лучшие друзья, — добавляет Сатору для ясности, тыча пальцем в сторону Сугуру. — Самые лучшие. И вообще, у нас нет времени на эти глупости, мы — сильнейшие.       Сёко хмыкает и возвращается к журналу.       Ю пожимает плечами:       — Ладно, просто спросил.       И снова утыкается в свои записи, подчёркивая ещё одну формулу. В его мире этот разговор уже закончен и забыт.       Сатору снова жуёт печенье, теперь агрессивнее, будто мстит ему, и крутит телефон в руках, почему-то не начиная новую игру. Задумчиво гипнотизирует напряжённую спину Сугуру.       Тот ставит чашку на подоконник. Медленно, аккуратно, донышком вперёд, чтобы не звякнуть. Потом поправляет манжету рукава — простой, ничего не значащий жест, который он делает сотню раз на дню.       И тем не менее Сатору по какой-то причине перестаёт жевать.       — Ты чего? — он старается, чтобы голос звучал беззаботно. — Я же ничего плохого не сказал.       Сугуру поворачивается. Лицо — ни тени эмоций. Абсолютное спокойствие, под которым может быть что угодно. Только чуть прищуренные глаза и лёгкая, почти вежливая улыбка, которая не доходит даже до середины щёк.       — Я не спорю. Ты прав. Я пойду, — чеканит Гето, и его слова рубят загустевший от напряжения воздух. — Нужно подготовиться к завтрашнему заданию.       Сатору отводит взгляд и снова утыкается в телефон, тупо перезапуская игру.       Ю уже нашёл новую формулу и что-то тихо бормочет себе под нос, пытаясь запомнить. Кенто переворачивает страницу. Книгу он явно читает для удовольствия, а не для учёбы, но удовольствие это выглядит так, будто он выполняет неприятную обязанность.       Сугуру берёт чашку, коротко, по-деловому кивает всем и выходит.       Дверь за ним закрывается мягко.       Сатору чувствует себя так, будто только что случайно разбил чужую любимую чашку, а хозяин сказал «ничего страшного» таким тоном, что это «ничего страшного» на самом деле означает «всё кончено».       Ю, не поднимая головы, бросает в пустоту:       — А он обиделся.       Сёко хмыкает и пожимает плечами:       — Не удивительно.       Кенто молчит, но его палец застывает на секунду дольше, чем нужно. Он не комментирует, но всё услышал и всё понял, и ему, кажется, немного жаль Сугуру.       Сатору сжимает телефон так, что пластик скрипит.       — С чего вы взяли? Он не обиделся. Он вообще почти никогда не обижается. Мы же друзья.       — Именно, — Сёко переворачивает страницу, и её интонация такая, будто она знает чуть больше Сатору. Его это бесит. — Поэтому и обиделся.       Годжо открывает рот, чтобы возразить, но не находит слов. До самого вечера он сидит на диване, перезапуская одну и ту же игру, иногда косясь на дверь, в которую вышел Сугуру, и в его глазах мелькает что-то похожее на растерянность.       Дальше пятнадцатого уровня ему пройти не удаётся.       Нанами собирает свои вещи и уходит, пожелав всем спокойного вечера. Ю тут же поднимается и идёт следом, воодушевлённо рассказывая что-то о формулах, которые только что выучил, и ему всё равно, что Кенто в этом явно не заинтересован.       — С тобой всё нормально? — спрашивает Сёко, тоже собираясь к себе.       — А? — Сатору моргает. — Да. Конечно. Абсолютно. Я же Годжо Сатору.       Он показывает два пальца и тянет губы в улыбке, которая выходит слишком яркой.

_______

      Сугуру полулежит на кровати, облокотившись на подушку, и делает вид, что следит за сюжетом фильма, что давно уже идёт на ноутбуке с приглушенным звуком больше для фона. На коленях — открытая, но не тронутая банка колы. За окном темно, и он задумывается о том, что скоро зима.       Сатору приходит без приглашения, как всегда. Плюхается рядом, пару минут ёрзает, потом просто зарывается лицом в бок Сугуру, как кот, и затихает.       — Устал, — бормочет в ткань свитера.              Сугуру не двигается, никак не комментирует его действия. Внутри у него — тугая пружина. В ушах всё ещё оглушающе звенит то «фу, как вы могли подумать». А сейчас этот же человек лежит у него на груди, дышит тёплым воздухом сквозь тонкую ткань, и его волосы щекочут подбородок.       Сатору даже не интересуется пропущенным сюжетом, почти не смотрит на экран, лишь иногда лениво окидывая происходящее взглядом. Сугуру смотрит на его макушку и чувствует, как что-то внутри медленно, методично ломает ему рёбра.       Он ждёт пять минут. Десять. Полчаса.       Сатору не уходит. Он устраивается удобнее, закидывает ногу на ногу Сугуру, вытягивается, почти засыпает. Его дыхание становится ровным, тяжёлым, таким дышат, когда уже почти отключились.       Сугуру закрывает глаза. Отсчитывает до десяти.       Потом вдруг выпрямляется — резко, так, что Сатору мычит что-то недовольное и пытается уцепиться за его свитер.       — Сатору, — его голос привычно ровный, никаких эмоций. — Тебе пора.       Годжо не открывает глаза. Мычит что-то вроде «не хочу-у-у», подтягивает колени к животу, явно собираясь спать именно здесь.       Сугуру встаёт. Осторожно, но твёрдо убирает руки Сатору со своей одежды. Идёт к двери, открывает её настежь.       — Вставай.       Сатору — неужели — открывает глаза. Смотрит на открытую дверь, потом на Гето, который стоит у косяка с непроницаемым лицом. В его глазах мелькает что-то вроде детского непонимания.       Ты меня выгоняешь? Серьёзно?       — Сугуру…       — Тебе. Пора.       Сугуру возвращается к кровати, берёт Сатору за плечо — аккуратно, но без возможности сопротивляться — поднимает его на ноги. Тот даже не пытается вырваться, только смотрит с каким-то растерянным недоумением, как будто Сугуру вдруг заговорил на неизвестном ему языке. Гето ведёт его к двери. Не толкает, не вышвыривает, просто направляет рукой на плече, и Сатору послушно переставляет ноги, потому что он слишком ошарашен, чтобы спорить.       — Спокойной ночи.       Сугуру мягко, но решительно выталкивает его за порог и закрывает дверь. Щёлкает замок.       Тишина.       Сатору первые три секунды просто стоит, потерянно хлопает глазами на закрытую дверь. Поднимает руку с целью постучать, но отдёргивает на полпути, обиженно поджимая губы. Медленно бредёт к своей комнате, зевая и почёсывая шею.       Он обижается на Сугуру долго: не разговаривает с ним целое утро и не лезет обниматься. Даже делает себе чай сам, но получается вообще не так. Сугуру тоже с ним не говорит, только хмыкает, закатывает глаза и в обед ставит перед Сатору кружку, от которой даже пахнет как надо.       Сатору благодарно улыбается и атакует его потоком мемов, которые по понятным причинам не мог показать утром.

***

Benjamin Ingrosso — Look Who's Laughing Now

      Миссия была дерьмовой с самого начала.       Проклятие особого уровня — из тех, что живёт в горах десятилетиями, питаясь страхом, а потом и выжатыми трупами заблудившихся путников. К тому моменту, как Сатору с Сугуру добрались до его логова, пропало уже семеро человек. Четверых нашли мёртвыми. Трое ещё числились живыми — где-то в недрах пещеры.       — Я чувствую их, — сказал Сугуру, закрыв глаза. — Слабо, но они живы. В ста метрах вглубь.       Проклятие оказалось умным. Оно перестало лезть в лобовую атаку на Сатору, как только поняло, что Бесконечность не пробить. Вместо этого оно било по Сугуру, по заложникам, по стенам, обрушивая на них своды. Пещера дрожала, камни сыпались с потолка, и Сатору впервые за долгое время почувствовал, как отключается его главное оружие — невозмутимость. Потому что Сугуру был в трёх метрах от него, проклятая энергия вокруг него сгущалась до черноты. Он поглотил уже четверых низших духов за последние десять минут, и его начало подташнивать, а левая рука висела плетью — вывих, который он даже не успел вправить.       Выход с оглушительным грохотом заваливает груда камней, и проклятье противно воет-хохочет.       — Сатору, — голос Сугуру ровный, почти спокойный. — Телепортируйся. Позвони Масамичи.       Сугуру выпускает очередное проклятье, защищая спасённых от атакующих щупалец, жмурится на долю секунды, чтобы сосредоточиться.       Сатору оборачивается на заложников: девушка лет двадцати с кровью на виске, парень-подросток, трясущийся как осиновый лист, и женщина средних лет, которая вцепилась в рукав вывихнутой руки Гето мёртвой хваткой.       — А ты?       — Я справлюсь, — кривит губы в улыбке, больше похожей на оскал. Больная рука с шипением выдёргивается из рук женщины, складываясь со здоровой в печать для отражения атаки. — Давай уже.       Пожалуйста, — думает Сатору. — Только не подведи.       Он зачем-то подходит ближе, прикасаясь к Сугуру и заложникам. Тот хочет съязвить, мол нашёл время для обнимашек, но в следующий момент Сатору вдруг обходит их по кругу, создавая какие-то символы на пыльном каменистом полу, и Гето чувствует, как внутренние органы сжимаются, но не успевает ничего предпринять. Мир вращается и темнеет на несколько секунд, а потом в спину вдруг бьет поток ветра.       Откуда в заваленной пещере ветер?..       Когда зрение проясняется, Сугуру понимает, что они в трёх километрах от входа в пещеру. Холод бьёт в лицо, но воздух чистый, не отравленный проклятой энергией. Приятный. Он глубоко вдыхает, когда вдруг, будто током, ошпаривает осознание:       Их здесь четверо.       Люди валятся на снег, чуть не плача — хотя он не уверен — от облегчения, но ему всё равно. Его взгляд прикован к тёмной горе, где даже не видно пещеры, из недр которой несётся глухой гул.       — Сатору, — шепчет он. — Не смей.       Телефон, как назло, вырубается прямо у него в руках, и, естественно, как же иначе, ни у кого из заложников он тоже не работает. Сугуру уже готов бежать обратно, проваливаясь в сугробы, когда у горы что-то вспыхивает синим, раздается визг и взрыв, гораздо громче предыдущих. Виснет тишина, тяжёлая настолько, что он даже собственное колотящееся сердце не слышит.       — Не смей, не смей, не смей, — застывает Сугуру, только и может, что то ли молить, то ли молиться.       Сатору появляется рядом с ним, почти сразу валится с ног, но Сугуру на чистых инстинктах ловит, прижимая к себе. Они оба чуть не падают на бок, поднимая облако снежной пыли. У Сатору голова ватная, в ушах звенит жутко и кровь хлещет из носа, но он справился. Справился!       Время снова начинает течь.       Сатору вдруг начинает хохотать с таким безумным выражением лица, что люди в страхе прижимаются друг к другу поближе. Его всего трясёт, что передаётся и Сугуру, но он даёт тому выпустить оставшиеся эмоции, не отпускает, наоборот — прижимает сильнее, сжимая локоть пальцами.       — Ты сумасшедший, — говорит он с какой-то неясной нежностью в дрожащем голосе, когда Сатору потихоньку успокаивается. — И идиот. Полный.       — Зато я вас спас, — самодовольно заявляет, окончательно становясь собой, будто и не было истерики несколько минут назад.       Сугуру закатывает глаза.       — Ты как? — спрашивает, так и придерживая за пояс.       — Я — Годжо Сатору, — выдохнул тот. — Я в порядке.       Сугуру не спорит. Он оглядывается: горная дорога, внизу огни деревни, до больницы несколько километров. Заложники в состоянии шока, сами по заснеженной тропе не дойдут. Обращаться за помощью — значит ждать часы.       — Идём пешком, — решает он. — Надо довести… этих. До больницы. Ты справишься?       — Справлюсь.       Они медленно двигаются вниз по дороге. Сумерки сгущаются, ухудшая видимость, но тропинка чистая, ровная, насколько это возможно. Снег присыпал камни, сделал путь скользким, но терпимым. Сатору сначала пытается идти сам, но через несколько сотен метров его ведет, и он молча опирается на Гето, признав поражение. Сугуру ничего не говорит, только крепче сжимает его за талию.       — Почти пришли, — произносит он то ли для себя, то ли для Сатору, то ли для людей. Будто кто-то из них не видит приближающиеся деревенские огни.       Через полчаса они сдают пострадавших в местный медпункт, перекидываются парой фраз с перепуганным фельдшером, и тут же уходят, потому что отчитываться, ждать благодарностей и отвечать на вопросы нет ни сил, ни желания.       Теперь они бредут обратно к станции мимо редких домов, затихших до утра, мимо стоящих в одиночестве пустых качелей, мимо круглосуточного магазина, светящегося как одинокий маяк. Сугуру заходит туда, покупает две банки газировки, но Сатору почему-то не пьёт, просто слегка размахивает пакетом в такт усталым шагам. Гето греет вправленную в деревне руку в кармане пальто, второй по-прежнему прижимает к себе Сатору, чтобы не упал. Уговаривает свой организм потерпеть ещё пару часиков.       — Слушай, — Годжо запрокидывает голову, смотрит на чёрное небо, скрытое за тучами. — А когда в этом году выпадет снег? Уже конец ноября, а в Токио его всё нет.       — Откуда мне знать, — лениво отзывается Сугуру. — Я не синоптик.       — Ты мог бы быть синоптиком. Ты всё можешь.       — Синоптики ошибаются в восьми случаях из десяти. Я бы так не смог.       Сатору фыркает, но спорить не собирается — устал. Он периодически замирает, и Сугуру каждый раз терпеливо ждёт, пока тот снова сможет двигаться.       До станции остаётся ещё полкилометра, когда Сатору окончательно сдаёт. Он просто останавливается посреди дороги, прикрывает глаза и говорит:       — Посидим?       — Снег кругом, — отрицательно покачивает головой.       — Ты боишься холода?       — Просто хочу домой.       Они всё равно садятся прямо на промёрзшую землю, покрытую снегом. Сугуру от холода ёжится, но виду не подаёт. Сатору, наоборот, разваливается, закидывает руки назад, и одна его рука оказывается за спиной Сугуру, почти обнимая, но нет, это просто удобная поза, не придавай значения.       Тишина становится другой — более плотной, какой-то ватной. Сугуру поднимает голову. С неба медленно, по косой, начинают падать первые снежинки. Не первые в этих горах — земля вокруг давно белая, сугробы лежат с октября. Но первые для них в этом году. Они крупные, пушистые, ложатся на уже лежащий снег, не тая, и тихонько скрипят под тяжестью ботинок.       — О, — Сатору замирает. — Смотри.       Сугуру смотрит. Не на снег — на Сатору. На то, как тот вытянул шею, подставив лицо, как губы сами собой складываются в по-детски удивлённую полуулыбку, очень… живую.       — Поймал, — Сатору протягивает руку вперёд, пытаясь поймать снежинку ладонью. Та исчезает, едва успев коснуться кожи. — Чёрт. А ты говорил, не синоптик.       — Я не говорил, что снег не пойдёт. Мы даже не в Токио.       — Но ты сказал, что не знаешь, когда выпадет.       — И не знал. Просто совпадение, что он пошёл сейчас. Не вижу противоречий.       Сатору поворачивается к нему, и их лица оказываются слишком близко. Снежинки падают на ресницы Сугуру, на его чёлку, на воротник. Он не отстраняется.       — Красиво, — тихо говорит Сатору. И непонятно — про снег или про что-то другое.       Сугуру отводит взгляд первым, но не резко, а мягко, как тающий снег на асфальте. Поднимает руку и стряхивает снежинку с плеча Сатору.       — Идём, — говорит, вставая. — Замёрзнешь.       — Гето Сугуру заботится о моём здоровье? — Сатору лениво тянется, не спеша подниматься. — Я тронут.       — Я забочусь о том, чтобы не тащить тебя на себе, когда ты тут закоченеешь. И не таскать тебе апельсины, если заболеешь.       — А ты бы потащил?       — Нет, — Сугуру протягивает руку. — Оставил бы здесь. Снегом присыпало бы — красиво.       Сатору смеётся звонко, свободно, так, как смеются, когда вокруг никого, кто мог бы осудить, и вкладывает свою ладонь в чужую, принимая помощь. Сугуру дёргает слишком сильно, и Сатору в который раз за этот длинный день валится на него, не спеша отстраняться.       — Сугуру, я устал, — ноет он. — Я уже ног не чувствую.       Сугуру вздыхает и присаживается на корточки перед ним.       — Залезай.       — Ты серьёзно?       — Сатору. Залезай, или я уйду и оставлю тебя здесь под снегом, как и обещал.       Он неловко, борясь с остатками гордости, забирается Сугуру на спину.       — Что ж, я это заслужил, — довольно тянет он, устраиваясь удобнее. Обхватывает Сугуру за шею, тыкается носом в холодный воротник пальто. Гето выпрямляется, поправляет его ноги у себя на бёдрах и идёт дальше — не быстро, но уверенно, каждый шаг вбивая в снег.       — Ты пахнешь потом и проклятой энергией, — сообщает Сатору.       — Спасибо, ты тоже, — а как ещё на это реагировать?       — Это комплимент.       — Нет, не он.       Они двигаются еще медленнее, чем раньше, видно, что Сугуру тоже очень устал, но держится, надо признать, сильно лучше Сатору. А у того, даже с раскалывающейся головой, кажется, аллергия на тишину.       — Сугуру.       — М?       — Ты меня никогда не бросаешь. Даже когда я веду себя как придурок.       — Ты всегда ведёшь себя как придурок.       — Но сегодня особенно?       — Сегодня особенно, — соглашается Сугуру.       Сатору молчит. Снег падает на его спину, на голову Сугуру, засыпает следы, превращая дорогу в белое полотно. Годжо от скуки плетёт косички из распущенных чёрных волос, от усердия даже высунув кончик языка. Они получаются некрасивыми, растрёпанными, и он цокает, недовольно расплетая и начиная заново.       — Я впервые телепортировал не только себя. И не только тебя. А целую группу.       — Я заметил.       — А ты заметил, что я их всех удержал?       — Заметил.       — А заметил, как далеко получилось?       — Ты был великолепен, — говорит Сугуру просто, без тени лести. Констатирует факт. — Ты молодец, Сатору.       Сатору снова замолкает, чувствуя, как где-то под усталостью, под звоном в ушах и болью в висках расцветает глупое чувство. Оно грело лучше, чем самое тёплое одеяло.       — Сугуру.       — Что?       — А ты мог бы… когда-нибудь… — голос Сатору становится тише, соннее. — Неважно.       — Что — неважно?       — Скажешь, что я слишком много болтаю.       — Ты слишком много болтаешь.       — Вот.       Снег всё валит и валит. Сатору стряхивает его со своих и чужих волос, попадая слегка за шиворот, трёт ледяные руки, холодным носом тычется под воротник, ближе к согревающей коже, оставляя мимолётный, почти невесомый поцелуй на бьющейся жилке.       — Сатору, — предупреждает Сугуру очень ровным голосом.       — Шучу, — шумно выдыхает Сатору, отстраняясь. Кожу снова покалывает мороз. — Или нет. Не знаю. Спать хочу.       — Не спи. Упадёшь.       — Не упаду. Ты не дашь.       Сатору засыпает у него на спине ровно через тридцать три шага после этой фразы.Сугуру чувствует, как его дыхание выравнивается, а руки обмякают на шее, и крепче перехватывает под бёдрами.       Он знает: этот момент он запомнит навсегда. Ночь. Снег. Тишина. Годжо Сатору, сильнейший маг современности, спит у него на спине, как ребёнок, и что-то невнятно бормочет во сне.       Сугуру улыбается — впервые за этот долгий, тяжёлый день.       — Дурак, — шепчет на грани слышимости, ни к кому не обращаясь. — Ты же знаешь, что я никуда не денусь.       Станция возникает из снежной пелены внезапно, маленькая, деревянная, с одной скамейкой под навесом. Сугуру аккуратно усаживает Сатору на скамью, стараясь не будить, сам садится рядом, почти вплотную, чтобы согревать.       Тот всё равно просыпается, но ему слишком лень двигаться. Они молчат. Не напряжённо, а уютно, как молчат те, кому не обязательно заполнять паузы словами. Белые хлопья кружатся в своём вальсе, и Сатору следит за ними, как заворожённый, переводит серьёзный, чуть прищуренный взгляд на устало прикрывшего глаза, но всё ещё бодрствующего Сугуру. Хочет поблагодарить, но слова никак не хотят подбираться. Простого «спасибо» будто недостаточно, оно не выражает и одной сотой того, что он хотел бы сказать.       Но поезд приходит. Двери открываются с тихим «пиу», и момент исчезает вместе со снежинками, касающихся тёплой кожи.       Они заходят в вагон. Садятся рядом, плечом к плечу, чуть касаются бёдрами. Сатору быстро засыпает обратно, уронив голову на плечо Сугуру. Тот не двигается, только смотрит в тёмное окно, где снег летит навстречу, тает на стекле, стекает каплями. Снежная пелена скрывает горы, и Сугуру чувствует, как где-то глубоко внутри — там, где не работают никакие техники и барьеры — что-то тихо и прочно укореняется.       Он не даёт этому имени. Пока не даёт.       Но этот вечер, плавно перетёкший в ночь, ставший невольным свидетелем, запоминает всё.       Поезд мчится сквозь время и пространство. Снег всё идёт. И пока они едут — всё правильно, всё тихо, всё хорошо.       А что будет завтра — будет завтра.       — А снег и правда красивый, — шепчет Сатору, не открывая глаз, сквозь сон.       — Красивый, — отвечает Сугуру одними губами и утыкается носом в белые волосы.       И снег — даже растаявший — обещал вернуться когда-нибудь за ними в Токио.

***

Panic! at the disco — Nicotine

      Часы на стене показывают половину двенадцатого, когда в дверь стучат. Не вежливо, а требовательно, серией коротких, нетерпеливых ударов. Сугуру даже не вздрагивает, потому что знает, кто это. Знает по тому, как колотится сердце за секунду до стука, по тому, как воздух в комнате становится вдруг электрическим, а собственная проклятая энергия будто сгущается.       — Открывай, Сугуру! Я знаю, ты не спишь.       Голос Сатору звучит как обычно на грани каприза. Сугуру откладывает книгу, которую читал последние полчаса, и идёт открывать.       Сатору стоит на пороге растрёпанный, без очков — странно, обычно он их не снимает даже ночью, — с решительным лицом человека, который либо сейчас совершит великое открытие, либо разобьёт что-нибудь ценное. От него пахнет морозом и карамелью, которую он стащил на общей кухне, а ещё фонит проклятой энергией, которую тот обычно контролирует куда лучше.       — Пришёл попросить кофе? — Сугуру опирается плечом о дверной косяк, скрещивая руки на груди. Жест получается закрытым, оборонительным, но Сатору едва ли придаёт этому значение.       — Кофе? Сейчас? — он фыркает, просачиваясь внутрь комнаты с грацией, которая всегда была в нём вопреки его росту. — Серьёзно? Сугуру, мне нужно кое-что поважнее. Закрой дверь.       Сердце пропускает удар. Сугуру слушается, потому что что-то в саторовом голосе подсказывает, что он не хочет, чтобы этот разговор слышали соседи. Защелка щёлкает слишком громко.       — Поцелуй меня.       Сатору, не дожидаясь реакции, сам подаётся вперед, притягивая Сугуру ближе мягким давлением руки на затылок.       Сугуру мягко отворачивается, позволяя Сатору лишь мазнуть губами по уголку собственных губ, чувствуя тепло, такое обжигающее, что трудно дышать, ловит его лицо ладонями, слегка отводя в сторону.       — Подожди, Сатору. Скажи это сначала.       На секунду Сугуру позволяет себе слабость. Позволяет Сатору вновь приблизиться. Позволяет себе почувствовать его дыхание и представить, что сейчас тот скажет именно то, что нужно.       Сатору лишь непонимающе хлопает глазами.       — Что сказать? Иди сюда уже, — нетерпеливо.       Сугуру не пускает ближе, только тяжело вздыхает. Такой момент был…       — Что на тебя нашло, например?       — Я подумал, — в тусклом свете настольной лампы его глаза кажутся почти прозрачными, как лёд на рассвете. — Нам нужна практика.       — Нам? Практика? В чём?       — В поцелуях, — выпаливает Сатору и тут же добавляет, словно оправдываясь: — Я — Годжо Сатору — не имею права быть хоть в чем-то неуклюжим. И неумение целоваться — это позор.       В очереди за кофе двое за спиной перетирают его фамилию.       — Годжо? Идеальный, конечно. Но целуется, небось, как школьник.       Девушка смеётся, парень поддакивает ей. Сатору застывает, но ему даже не нужно оборачиваться, чтобы увидеть, кто говорит.       Он говорит слишком быстро, жестикулирует, и Сугуру вдруг с отчётливой ясностью понимает, что Сатору на самом деле нервничает. По-настоящему. Прячет это за пафосом, но кончики ушей предательски розовеют. Может, того нужно лишь подтолкнуть к разговору?       — Я не буду целоваться без обязательств, Сатору.       — Да почему? Ты же, ни с кем не встречаясь, перецеловал половину…       — А с тобой не буду, — перебивает его Сугуру. — Не буду, — твёрдо повторяет, убеждая то ли себя, то ли человека напротив, чьи губы так манят, что внутренности скручивает.       — И чем я хуже их всех? — обиженно спрашивает, не оставляя попыток дотянуться-таки до поцелуя.       — Да прекрати! — повышает голос, отстраняясь, потому что иначе сорвется. Руки с лица перемещает на плечи, держит их выпрямленными. — Лучшие друзья не целуются, Сатору.       Тот недовольно пыхтит, но наконец-то больше не пытается сократить дистанцию. Накрывает напряженные ладони, почти до боли его сжимающие, своими.       — Ты целовался с кучей людей.       — Если тебе нужна, как ты говоришь, практика, иди к кому-нибудь другому.       — Но я не хочу! — в его голосе так много отчаяния, что Сугуру вздрагивает, вырывает руки из крепкой хватки и отворачивается, не в силах смотреть. — Я пришел к тебе, потому что…       — Почему, Сатору? — глухо звучит куда-то в сторону стены. — Почему ты пришел именно ко мне?       — Сугуру…       — Почему? — снова поворачивается к Сатору, чуть не врезаясь в приблизившееся лицо. Горячее дыхание обжигает его лицо, как будто сжечь пытается. — Что это для тебя значит?       — Мы — лучшие друзья, — упрямо повторяет Сатору, и Сугуру разочарованно поджимает губы. — Ничего такого, просто хочу отточить и этот навык до совершенства.       Ты — лишь инструмент в моих руках, Гето Сугуру.       Я ничего к тебе не чувствую, как бы ты ни хотел.       Я пришел к тебе, потому что ты никогда не отказываешь.       — Уходи, — его голос предательски дрожит, но он берёт себя в руки. Сатору не двигается и смотрит так, будто ему только что отказали в чем-то жизненно важном. — Уходи, Сатору.       — Ты можешь объяснить…       Нет, не может. Как минимум, потому, что никто его не поймёт.       — Я не понимаю, почему ты не хочешь? Тебе же не впервой. Или ты… — он кривится, подбирая слова, — слишком хорош для неопытного меня?       Сугуру медленно выдыхает, собирая себя по кусочкам. В груди всё кипит: от обиды, от злости, от унизительного желания сказать правду. Но он не кричит. Он больше вообще почти не повышает голос.       — Дело не в том, хорош я или нет, а в том, что ты не понимаешь, чего просишь.       — Чего тут понимать? — Сатору делает шаг вперёд, и Сугуру машинально отступает к стене. — Поцелуй, язык, слюни — всё, что угодно, тебе лучше знать. Ты же мастер, Сугуру. Научи меня.       Гето смеётся коротко, горько, и его смех больше похож на сдавленный кашель. Ещё шаг назад.       — Я не учитель, Сатору. И не тренажёр. Если тебе нужна практика — повторюсь, иди к любому другому. Уверен, — невесело усмехается, — тебе не откажут.       По сверкающим глазам видит, что Сатору начинает злиться, по сжатым челюстям, по подрагивающим пальцам. Как ребенок, которому вдруг не дают любимую игрушку, ничего не объясняя. А как тут объяснить, чтобы он понял, и самому при этом не распасться на части?       — Что мне сделать, чтобы ты согласился?       Сугуру закрывает глаза.       — Ничего. Друзья не целуются, — повторяет он. — Я уже говорил.       — Но ты же целовался с кучей друзей!       Этот диалог — всё равно что Уроборос. Он борется с желанием силой вытолкать Сатору за дверь, но знает: не поможет. С него станется орать на весь коридор, пока его не впустят обратно.       — Мы все понимали, что это ничего не значит, и всех это устраивало. Между нами ничего не было и не могло, а с тобой… с тобой всё иначе.       — Со мной тоже ничего не значит! — восклицает так радостно, будто это решает проблему.       В этом и дело, — глотает Сугуру.       И мне невыносимо от одной только мысли об этом, — молчит Сугуру.       Я боюсь, что однажды просто не справлюсь с этим комом в груди, — не говорит Сугуру.       — Услышь меня, — отвратительно-просяще выдыхает он, совсем на себя не похоже. — Я хочу, чтобы ты определился. Ты говоришь, что мы — лучшие друзья, а потом лезешь целоваться, и это со мной не работает. Что бы ты ни сделал. С тобой, как с другими, без обязательств, я не хочу и не буду.       — Почему?!       Сугуру молчит. Долго. Так долго, что Сатору начинает беспокойно переминаться с ноги на ногу.       — Потому что мне будет больно, Сатору, — в конце концов говорит он. Спокойно, ровно, так, будто констатирует погоду на завтра, а не признается в собственном поражении.       На лице напротив — почти детская растерянность.       — Но я же не собираюсь тебя обижать, ты ведь в курсе?       — В курсе. Но ты наиграешься и уйдёшь к кому-то ещё, потому что для тебя это ничего не значит, потому что ты Годжо Сатору, и тебе всегда всё можно. Но я не могу делать вид, что ничего не происходит, когда ты дышишь мне в губы. И я не смогу потом притворяться, что я не разбит, когда ты скажешь, что это всё-таки ничего не значило.       Сатору открывает рот — и закрывает. Смотрит так, будто впервые видит, будто Сугуру только что сказал, что завтра Земля перестанет вращаться.       — Ты… ты серьёзно?       — Я всегда серьёзен, Сатору. Это ты несерьёзен. Не надо. Иди.       — Это… это глупости. Я не сделаю тебе больно. Ты же знаешь.       Тишина.       — Сугуру? Ты же знаешь, правда?       Он молчит.       — Сугуру…       — Сатору, иди. Пожалуйста.       Годжо наконец отступает на шаг. Ещё один. Его лицо — маска, под которой что-то трещит.       Сугуру становится чуть легче дышать.       — Ладно. Ладно, чёрт с тобой.       Сатору разворачивается и уходит. Дверь закрывается, не хлопая, слишком тихо, слишком неестественно для него. Сугуру сползает по стене на пол и сидит так до самого утра.

***

Poets of the fall — Sleep, Sugar

      Сугуру меньше всего ждёт гостей в семь утра после бессонной ночи, но Масамичи Яга стоит у его порога в идеально отглаженном костюме, с папкой под мышкой и лицом, не терпящим возражений. Даже в семь утра он выглядит так, будто только что сошёл с обложки делового журнала. Ни единой складки, ни одного намёка на то, что он вообще когда-либо спит.       — У тебя задание, — голос Масамичи сухой, как осенняя листва под ногами, и такой же безапелляционный. — Сбор через двадцать минут. В машине введу в курс.       Сугуру трёт переносицу, пытаясь прогнать остатки сна. В голове ещё вязко, как в киселе, но тело уже реагирует. Он по привычке выпрямляется, собирая мысли в кучу.       — Двадцать минут? — переспрашивает он, чтобы выиграть секунду. — Мне нужно предупредить Сатору.       — Ты едешь один, — Масамичи уже разворачивается, даже не глядя на него. Пальцы поправляют манжету. — Мы сами ему сообщим. Он спит, не стоит будить.       И уходит. Шаги глохнут в конце коридора, потом слышен звук открывающейся двери. Масамичи выходит на улицу, оставаясь ждать в машине.       Сугуру стоит на пороге, сжимая дверную ручку. Косточки пальцев белеют. Внутри поднимается раздражение. Не на Ягу, нет, тот просто делает свою работу, а на всю ситуацию. На то, что после вчерашнего уезжать без всяких объяснений значит сделать только хуже.       Он заходит в комнату, закрывает дверь. Прислоняется спиной к косяку, смотрит в потолок.       — Чёрт, — выдыхает тихо.       Достаёт телефон. Экран загорается, отображая 7:01. Диалог с Сатору открыт на вчерашнем: мем про магов и проклятий, ответный смеющийся смайлик.Сугуру смотрит на эти строчки и чувствует, как внутри что-то сжимается.       Пишет: «Уехал на задание. Вернусь через несколько дней. Не скучай.»       Стирает. Слишком холодно. Слишком по-дурацки. Сатору прочитает и подумает, что он всё ещё злится. И не важно, что, вообще-то, он правда ещё немного злится.       «Меня отправили в командировку. Яга сказал не будить тебя. Поговорим, когда вернусь.»       Стирает. Звучит как приговор, к тому же, отложенный.       Пишет третье: «Сатору, я уехал на три дня. Не врывайся в мою комнату, там бардак. И не скучай слишком сильно, а то доведёшь всех вокруг.»       Стирает. Потому что это уже слишком. Слишком лично. Слишком… не для сообщения в семь утра после ссоры.       Сугуру убирает телефон в карман, так и не отправив ничего.       Он сам узнает, — думает он. — Масамичи сказал, они сообщат.       А ещё у него нет лишнего часа-двух, чтобы подобрать слова нормально.       Сугуру идёт в душ. Вода горячая, он делает её почти обжигающей, чтобы прогнать остатки сна и заодно эту дурацкую тяжесть в груди. Стоит под струёй, уткнувшись лбом в кафель, и считает секунды, резко переключая воду на ледяную.       Через двадцать минут — как по часам, пунктуальность Масамичи заразительна — Сугуру выходит из комнаты. Сумка через плечо, волосы ещё влажные, с них изредка срываются капли и падают на воротник форменной рубашки. На шее висят наушники: он так и не надел их, потому что знает: в машине Яга будет говорить без остановки, вводя в курс дела.       Он тормозит у двери Сатору на две секунды. И это на две секунды дольше, чем он планировал.       Слушает тишину. Тот действительно спит: слышно приглушённое сопение, что-то бормочет во сне. Сугуру представляет его: разметавшиеся по подушке белые волосы, одеяло, сбитое в ком, одну ногу, свесившуюся с кровати.       Гето поднимает руку, чтобы постучать — и опускает.       Масамичи сказал не будить. И потом, что он скажет? «Извини, я вчера был излишне эмоционален, но сейчас мне надо уехать, давай поговорим, когда вернусь»?       Сугуру убирает руку, разворачивается и быстро уходит. Шаги по лестнице отзываются эхом в пролёте. Входная дверь открывается, впуская утреннюю прохладу. На улице серо, небо затянуто облаками, но дождя уже нет, только лужи и мокрый асфальт.       Машина Яги уже ждёт у крыльца, двигатель работает, из выхлопной трубы идёт пар.       — Опоздал на минуту, — замечает он, когда Сугуру садится на заднее сиденье.       — Простите.       — Не извиняйся. В следующий раз просто не опаздывай.       Машина трогается. Общежитие остаётся позади, его окна ещё тёмные, все спят. Сугуру смотрит в боковое зеркало, пока здание не скрывается за поворотом.       — Сатору в курсе, — зачем-то говорит Масамичи, не оборачиваясь. — Я отправил сообщение утром.       Сугуру в ответ на это лишь просит рассказать ему о проклятии.

_______

      Солнце лезет в глаза сквозь неплотно задёрнутые шторы. Сатору отворачивается к стене, натягивает одеяло на голову, но сон уже не возвращается, он чувствует это по тому, как мысли начинают расползаться.       Он лежит, чувствуя, как где-то в животе просыпается голод. И не только голод. Что-то ещё. Какое-то смутное беспокойство, которое он не может объяснить.       Потягивается долго, со вкусом, хрустит шеей. Жмурится, как кот на солнце. Потом тянется к телефону на тумбочке, ожидая увидеть привычное: «Доброе утро, Сатору. Выспался?» — или хотя бы смайлик.       Экран загорается. Уведомлений — ноль.       — Странно, — бормочет он, хмурясь. Трёт глаза, пытаясь сообразить. Точно. Они вчера поссорились.       Да ладно, не может же Сугуру злиться на него до сих пор? Он всегда быстро отходит. А Сатору так-то ничего вчера даже не сделал, это ему впору обижаться, что его снова — второй раз уже! — так грубо выставили за дверь.       Он откидывается на подушку, уставившись в потолок. На белой краске трещина, похожая на молнию. Он её раньше не замечал.       Валяется ещё полчаса. Переворачивается с боку на бок, пинает одеяло, смотрит в телефон — тишина. Ни одного нового сообщения. Желудок урчит всё настойчивее. На тумбочке стоит пустая банка из-под колы и наполовину съеденное вчерашнее, чёрствое печенье. Есть это не хочется.       Сатору встаёт. Ноги ватные, голова тяжёлая. Он натягивает первые попавшиеся джинсы, даже не застёгивает, так и идёт по коридору, почёсывая живот и зевая. Останавливается перед дверью Сугуру, поднимает руку и стучит непривычно вежливо, одними костяшками.       — Сугуру? — зовёт негромко.       Тишина. Он стучит громче.       — Сугуру, ты там? Я пришёл мириться. Ну, то есть не мириться, мы не ссорились. Я пришёл поговорить. Открой, а?       Ни звука.       Он налегает на дверь плечом, но та даже не шевелится. Заперто. Он прижимается ухом к дереву, затаив дыхание. Ответом ему служит полная тишина. Ни дыхания, ни шагов, ни музыки, которую Сугуру иногда слушает по утрам.       — Может, спит ещё? — шепчет он сам себе.       Пальцем поддевает щиток замка — закрыто изнутри. Сатору заглядывает в замочную скважину, но там темно и ничего не видно. Потом прижимается лбом к косяку, закрывает глаза. Странное чувство поднимается откуда-то из живота. Не страх, не злость. Какая-то пустота. Будто внутри дома выключили свет, и даже в коридоре стало темнее.       Сугуру в такие моменты говорит ему, что он обижается, как маленькая девочка.       Сатору отходит от двери. Идёт в столовую — может, Сугуру там завтракает. Или на кухне. Или в душе.       В столовой пусто. На плите стоит остывший чайник, на столе — чья-то забытая кружка с остатками кофе. Ни души.       Сатору заглядывает в общую гостиную, но там тоже никого.       Он возвращается к комнате Сугуру. Стучит ещё раз, на этот раз требовательно, как вчера.       — Сугуру! Открывай, я знаю, что ты там!       Ничего.       Сатору достаёт телефон. Пишет: «ты где» — отправляет.       Сообщение доставлено. Прочитано — нет. Он ждёт минуту. Две. Пять.       И ничего.       Он садится на пол прямо в коридоре, прислонившись спиной к стене напротив двери Сугуру, и смотрит на телефон. Зависает на диалоге, гипнотизируя вчерашний мем, будто это призовёт ответ.       — Ну и пожалуйста, — повторяет он, но голос уже не сердитый, а жалко-растерянный какой-то.       Через десять минут приходит Сёко. Она идёт из своей комнаты в столовую, с чашкой в руке, и застаёт Сатору на полу.       — Ты потерял что-то? — спрашивает, поднимая бровь.       — Сугуру не открывает, — говорит Сатору, не глядя на неё.       — Он уехал, — Сёко пожимает плечами. — Я видела, как он садился в машину с Ягой в семь утра. Задание, наверное.       Сатору замирает.       — Уехал? — переспрашивает. — Куда?       — Откуда я знаю. Я не его секретарь.       Сёко уходит, оставляя его одного в коридоре.       Он сидит, уставившись на дверь Гето. Внутри — пустота, обида, злость, страх — всё перемешалось в один липкий ком.       — Даже не попрощался, — говорит он себе. — Даже не написал.       Он смотрит в телефон. Замечает какое-то утреннее входящее от Масамичи, от которого давно выключены уведомления, но не обращает на него внимания. Сообщение «ты где» висит непрочитанным. Годжо удаляет его. Потом пишет новое: «счастливого пути» — стирает. «даже не попрощался?» — стирает.       Ничего не отправляет.       Потому что если он напишет ещё, а Сугуру так и не ответит…       Сатору остаётся сидеть в коридоре, обхватив колени руками, и смотрит на дверь, за которой никого нет. Солнце поднимается выше, свет падает на пол полосами, и ему кажется, что эти полосы похожи на решётку.       Телефон молчит.       И коридор пуст.

_______

      Сатору сидит в коридоре до обеда. Сначала с иррациональной надеждой, что дверь откроется и Сугуру выйдет, скажет: «Шучу, никуда я не уехал, а ты повёлся, как Хайбара». Потом — просто тупо уставившись в одну точку на противоположной стене. Потом — с телефоном в руке, перечитывая старые сообщения.       В двенадцать мимо проходит Кенто с книгой под мышкой, поджимает губы, видя Сатору на полу. Через минуту возвращается с чашкой кофе и ставит рядом на пол.       — Пейте, — говорит коротко и уходит.       Кофе так и остывает, покрывается плёнкой.       В два часа он заставляет себя встать, морщась, потому что от долгого сидения затекли ноги и болит спина. Он заходит в свою комнату, падает на кровать и пялится в потолок. Трещина в форме молнии всё ещё там. Телефон он проверил сорок семь… нет, сорок восемь раз. Три раза написал Сугуру и три раза стёр.       «ты где» — стёр. «сугуру» — стёр. «я обиделся» — стёр.       Сугуру уехал. Даже не попрощался.       — Это я должен не разговаривать, — жалуется Сатору вслух. — Это я имею право на обиду.       Но внутри не правое негодование, а какая-то липкая, гадкая тоска.       Он резко встаёт, идёт к выходу на улицу, в сторону тренировочной площадки.       Ему нужно двигаться. Нужно бить. Нужно, чтобы что-то трещало под его проклятой энергией, потому что если он останется один в тишине, он начнёт думать. А снова и снова думать о том, что Сугуру уехал, даже не попрощавшись, порядком надоело. Сейчас это последнее, чего он хочет. Ну, разве что, может, двойной эспрессо он хочет чуть меньше.       На полигоне никого. Солнце ещё высоко, несколько мешает, слепит, даром, что по-зимнему бледное. Сначала всё идёт как обычно. Он отрабатывает перемещения, Бесконечность держит на автомате, проклятая энергия выплёскивается ровно, контролируемо. Но через час он замечает, что техника начинает сбоить, но не потому, что он устал, а потому, что мысли, несмотря ни на что, лезут.       Сатору бьёт по тренировочному манекену так, что тот разлетается в щепки.       — Плохой манекен, — бормочет он. — Непрочный.       Ставит новый. Бьёт.       — Вы здесь, — замечает подошедший через пару часов Нанами, останавливаясь на краю площадки. В его голосе нет удивления, скорее лёгкая озабоченность. — Вы уже два часа тренируетесь?       — А ты считаешь? — Сатору даже не оборачивается. Он стоит посреди собственной бушующей проклятой энергии, майка промокла насквозь, волосы слиплись сосульками. — Мне не нужны перерывы.       — Вы отнимаете место для тренировок у всего колледжа, — пожимает плечами Кенто. — Студенты боятся попасть под удар.       — Глупости, — фыркает Сатору. Потом полуоборачивается. — А ты не боишься?       Кенто не удостаивает его ответом и садится на скамейку, открывает книгу, но не читает, смотрит поверх страниц. Сатору продолжает, и удары становятся тяжелее, перемещения — резче, Бесконечность то включается, то выключается с рывками, как сломавшийся механизм.       Ещё через время приходит Ю. Он возвращается из города с полными пакетами продуктов и застаёт Сатору в тот момент, когда тот пытается одновременно удержать три сферы проклятой энергии в воздухе, но две из них взрываются раньше времени. Всего на доли секунды, но и это может быть критично во время настоящего боя. Сатору недовольно рычит, заново концентрируя проклятую энергию на кончиках пальцев.       — Годжо-сан! — Ю ставит пакеты на землю. — Вы в порядке?       Сатору не отзывается. Он тяжело дышит, оглядываясь на Ю, и улыбается той самой широкой, ничего не значащей улыбкой. Кенто коротко смотрит, но тут же возвращается к книге. Переворачивает страницу, хотя не прочитал ни слова.       — Кенто, — Сатору поворачивается к нему, — ты такой скучный. Сидишь, читаешь. А мог бы тренироваться со мной.       — Я тренировался утром, — качает головой Нанами. — В нормальном режиме.       Сатору бьёт. Манекен разлетается. Он ставит следующий. Бьёт снова. Манекен — в щепки. Бьёт.       Через час подходит Сёко с неизменными сигаретой в зубах и кружкой кофе в руке.       — Он всё ещё тут? — спрашивает она, хотя ответ перед её глазами. Сатору падает, поскальзываясь на ровном месте, и тут же подскакивает на ноги.       — Уже четыре часа, — ровно сообщает Кенто, не повышая голоса.       — Когда отключится, позовёте меня, — она уходит обратно в комнату.       — Чего приходила-то? — кричит Сатору, но никто ему не отвечает.       Очередной противник рассыпается под чередой ударов.       — Годжо-сан, — голос Ю звучит испуганно. — У вас кровь.       Сатору стоит, покачиваясь, смотрит на костяшки — сбиты, кожа лопнула, кровь смешивается с потом. Он не помнит, когда это случилось.       — Ерунда, — говорит он, отряхивая руки. — Заживёт.       — Вам нужно отдохнуть, — это уже Кенто. Он закрыл книгу, встал со скамейки и подходит ближе, хотя держит дистанцию — у Сатору сейчас непредсказуемая проклятая энергия, и подходить слишком близко рискованно.       — Я отдохну, когда Сугуру вернётся, — отрезает Годжо, и имя срывается с языка прежде, чем он успевает его проглотить. — Мне не нужен отдых. Мне нужен соперник, с кем будет интересно драться, ну же, давай, Кенто.       Нанами молчит и на всякий случай отходит на пару шагов. Хайбара переглядывается с ним.       — Годжо-сан, — осторожно говорит Ю, — Гето-сан вернётся через несколько дней. Вы не можете не спать и не есть всё это время.       — Я сплю и ем, — огрызается он. — И вообще, это не твоё дело.       Он снова бьёт. Но на этот раз ноги подкашиваются — он не контролирует удар, который сам же и нанёс, потому что не рассчитал силу, и летит вперёд, едва успев выставить руки. Бесконечность отключается. Он приземляется на четвереньки, колени саднит, а проклятая энергия вокруг него вспыхивает и гаснет, как перегоревшая лампочка.       — Всё, — слышит он голос Кенто сверху и видит протянутую руку. — Хайбара, позови Сёко.       — Я сам, — рычит Сатору, рывком вставая, но ноги не слушаются. Он делает шаг и падает снова, теперь уже лицом в песок тренировочной площадки. — Не надо никого звать, — упрямо трясет головой, поднимаясь вновь, и почти ровно ковыляет в свою комнату, где падает на кровать разбитым — когда успел? — лицом в подушку, игнорируя душ.       Он не выходит на ужин. Заказывает пиццу в комнату, съедает два куска и выкидывает остальное. Смотрит фильм, не видя экрана. Засыпает в час ночи, включив звук на телефоне на максимум — вдруг Сугуру напишет?

_______

      Сугуру не написал.       Сатору просыпается в десять утра, привычно тянется к телефону. Новых сообщений — ноль.       — Ну и пожалуйста, — говорит он в пустоту. Фраза уже становится мантрой.       Весь день он шатается по общежитию привидением. Несколько раз оказывается у двери Сугуру, но тут же уводит себя в противоположный конец коридора. В столовой садится за тот же стол, где они обычно завтракают вдвоём, и смотрит на пустой стул напротив. В рот еда упорно не лезет. Даже на тренировку не идёт — видеть никого не хочется.       Около четырёх часов дня в дверь стучат. Сатору игнорирует, но стук повторяется.       — Годжо-сан, — голос Кенто. — Хайбара хочет отпраздновать сдачу первого теста. И очень просит вас присоединиться.       — Не хочу, — буркает Сатору в подушку, но всё же поднимается.       За плечом Нанами маячит Ю, сияющий, как начищенный пятак, а чуть поодаль, облокотившись о косяк, стоит Сёко, медленно попивая кофе.       — Годжо-сан! Я сдал теорию проклятий на «отлично»! — Ю размахивает листком с оценкой. — Иэири-сан тоже идёт с нами!       — Я иду, потому что Нанами обещал угощать, — лениво вставляет Сёко. — А ты, Сатору, выглядишь как человек, которому не помешает выйти из комнаты.       Сатору хочет отказаться. Но почему-то встает, натягивает джинсы, толстовку с капюшоном, которую Сугуру однажды назвал дурацкой, но сам же в ней и уснул, когда остался у Годжо смотреть фильм.       — Ладно, — соглашается он. — Куда идём?       Первокурсники переглядываются.       — Ну… мы думали в кафе, — начинает Ю. — Или в парк.       — В парк? — Сатору кривится. Ему вдруг очень хочется напиться. — Какое детство. Мы должны отметить по-взрослому, идёмте в бар.       Какая разница? Сугуру всё равно нет. Сугуру не увидит. Сугуруне придёт и не скажет своим спокойным голосом: «Сатору, тебе хватит, ты уже не контролируешь свою проклятую энергию».       Сугуру ему теперь вообще не пишет.       — Нам ещё нет двадцати, — напоминает Сёко.       — И что? — Сатору вдруг оживает, глаза загораются знакомым безумным блеском. — У нас же есть кое-что, помнишь?       Он ныряет в ящик стола и извлекает на свет четыре пластиковые карточки. Удостоверения личности всех четверых. С фотографиями всех четверых. И датами рождения, которые делают их совершеннолетними ровно на два-три года.       Ю ахает. Сёко присвистывает. Нанами медленно закрывает глаза, словно моля небеса о терпении.       — Годжо-сан, — голос Кенто предельно ровен. — Где вы это взяли?       — Один знакомый, — отмахивается Сатору. — Не важно. Слушайте, они работают! Я уже проверял.       — Проверял, — со вздохом подтверждает Сёко. — И мой тоже. Мы были вместе.       Кенто вопросительно приподнимает бровь.       — Мне по нему продали глинтвейн и мохито. Правда, я его не пил, он был невкусный, но сам факт!       Кенто массирует переносицу. Он похож на человека, который уже видит, чем это кончится, но понимает, что спорить бесполезно.       — Я не хочу иметь проблемы с законом, — говорит он.       — Не будет проблем! — Сатору хлопает его по плечу. — Кенто, ты слишком серьёзный. Расслабься. Мы просто выпьем по коктейлю и вернёмся. Ю, ты с нами?       Ю мечется между страхом и восторгом. С одной стороны, поддельные документы, это же противозаконно! С другой — Годжо-сан так уверен, и взрослый бар, и вообще… он же теперь почти взрослый, сдал тест на отлично…       — Я… да! — выпаливает он, краснея. — Но если нас поймают, я никому не скажу, что это была ваша идея!       — Логика железобетонная, — фыркает Сёко, обращаясь к Сатору. — Зачем тебе, кстати, понадобились удостоверения на них?       — Сделал на всякий случай, — и добавляет ещё более самодовольно. — И, как видишь, не прогадал.       Кенто вздыхает. Так глубоко, словно вместе с воздухом из лёгких выдыхает всю свою веру в человечество.       — Хорошо. Но я на входе делаю вид, что не знаком с вами. И вы не лезете со своими советами, что мне непременно стоит попробовать — я пью только виски.       — В тихом омуте… — с долей уважения бормочет Сёко.       — Сурово, но справедливо, — кивает Сатору. — Погнали!

_______

      У входа в бар Годжо уверенно протягивает своё удостоверение здоровенному вышибале с лицом человека, который видел уже всё. Он изучает карточку, переводит взгляд на Сатору, на его дурацкую толстовку, на белые волосы, закрывающие половину лица.       — Двадцать один? — с сомнением переспрашивает он.       — Ага, — Сатору улыбается своей самой очаровательной улыбкой. — Просто хорошо сохранился.       Вышибала хмыкает, но карточку возвращает. Пропускает.       Следом идёт Кенто. Его документ проверяют дольше, потому что выглядит он ровно на свой возраст, и это заметно. Но он стоит с таким невозмутимым видом, словно он здесь судебный пристав, а не нарушитель, и вышибала почему-то не решается задавать лишние вопросы.       Сёко тоже пускают без проблем.       Ю проходит последним. Он дрожит как осиновый лист, дважды роняет удостоверение и на вопрос «сколько тебе лет?» отвечает писклявым фальцетом: «Д-двадцать! То есть двадцать один!» Но охранник, уставший под вечер, не находит, к чему придраться, так что машет рукой и пропускает за компанию.       Внутри бара душно, пахнет дешёвым табаком и чем-то жареным. Ю, который только что трясся от страха, теперь смотрит по сторонам с таким восторгом, будто попал в запретную пещеру Аладдина.       — Ничего себе, — шепчет он. — Настоящий бар! Как в кино!       — Не в кино, — вставляет Кенто, усаживаясь за угловой столик. — И не надо так громко.       Где-то в углу играет музыка, слишком громкая для разговора, но слишком тихая для танцев. Посетители сидят за столиками, перекрикиваются о своём, и никто не обращает внимания на четверых молодых людей в дальнем углу.       Ю светится, как новогодняя гирлянда. Он сдал тест на «отлично», и теперь счастье распирает его так, что он едва сидит на месте. Перед ним стоит высокий стакан с чем-то оранжевым и шипучим — он заказывает безалкогольный коктейль, потому что пить совсем не умеет, но хочет чувствовать себя взрослым.       Кенто сидит с краю, в идеально отглаженной рубашке — хотя время близится к полуночи, и они в баре, а не на приёме у императора. Перед ним стоит виски со льдом. Кенто пьёт его медленно, со своей обычной серьёзностью человека, выполняющего неприятную, но необходимую работу.       Сёко располагается напротив, поджав ноги под себя, что неудобно на стуле, но она не жалуется. В её руке расположился тёмный ром, и она пьёт его так же, как свой обычный кофе, с выражением лица, имеющим мало общего с радостью.       Сатору сидит напротив неё, развалившись на стуле так, что спинка жалобно скрипит. Он заказывает виски — двойной, без льда — подносит к губам, делает глоток… и его лицо искажается в гримасе отвращения.       — Фу, — говорит он, ставя стакан на стол с таким видом, будто его заставили выпить лекарство, обвинительно тыкая пальцем в Кенто. — Как можно это пить? Это же горечь чистая.       — Виски обычно не пьют ради сладости, — замечает Нанами.       — А зря, — Сатору подзывает официанта и с очаровательной улыбкой, которая действует на девяносто процентов людей, говорит: — Мне, пожалуйста, что-нибудь сладкое. Крепкое, но сладкое. Чтобы вкусно было.       Официант предлагает несколько на выбор, но Сатору машет рукой и просит принести сразу все, даже не пытаясь вслушаться.       Сёко достаёт пачку сигарет, крутит в пальцах, но не курит — внутри же. Кладёт вместе с зажигалкой на стол.       — Ну, рассказывай, — обращается она к Ю. — Как ты умудрился сдать теорию, если на прошлой неделе путал проклятия второго и третьего уровня?       — Я занимался! — возмущается Ю. — Каждый вечер. Гето-сан даже помогал мне с классификацией. И Нанами помогал!       При упоминании Сугуру Годжо дёргается, но молчит. Кенто улыбается, даже не глядя в его сторону.       Первый коктейль приносят через пять минут. Сатору пробует, и его глаза загораются.       — О, это дело, — довольно тянет он, откидываясь на спинку. Машинально достаёт телефон. Экран загорается — ни одного нового уведомления. Диалог с Сугуру всё ещё открыт на том вчерашнем меме. Сатору сжимает челюсть, убирает телефон в карман и залпом допивает половину коктейля.       К третьему бокалу Сатору становится громким. Очень громким. Даже по сравнению с самим собой.       — А знаете, — объявляет он, жестикулируя так, что едва не сбивает стакан Ю, — этот бар — полное дерьмо! Что за музыка? Где танцы? Где нормальная выпивка?       — Выпивка нормальная, — спокойно замечает Кенто. — Вы просто не умеете пить.       — Я не умею?! — Сатору возмущённо выпрямляется, чуть не опрокинув стул. — Да я… я — сильнейший! Я всё умею!       Сёко прикрывает глаза. Начинается.       Телефон Сатору достаёт через минуту. Просто так. Скучно же.       Экран ожидаемо пустой.       Сатору смотрит на него чуть дольше, чем нужно, потом убирает в карман и пьёт громкими глотками.       Четвёртый — какой-то «восход солнца», который он пьёт через трубочку, чтобы насладиться слоями — он потягивает большими глотками, между которыми успевает комментировать всё, что видит.       — Вон та пара, — он тычет пальцем в сторону столика у окна, где двое целуются, не обращая внимания на окружающих. — Глядите, как целуются. Некрасиво. Нет техники, никакой страсти. Я бы лучше смог.       — Годжо-сан, — Ю краснеет до корней волос. — Не надо так громко…       — А почему нет? Это же правда! — Сатору повышает голос ещё на полтона. — Если уж целоваться, то красиво. Чтобы запомнили. Чтобы… — он запинается и не договаривает. Смотрит на свой стакан. Внутри плещущейся жидкости отражается тусклый свет лампы.       Кенто кладёт ладонь на стол, сжимает и разжимает пальцы. Сёко делает ещё один глоток рома. Ю смотрит на Годжо с выражением щенка, который не понимает, почему хозяин грустит, но готов его облизать в любую секунду.       Телефон снова оказывается в руке Сатору. Он проверяет его — уже в пятый, наверное, раз за вечер. Ничего. Тишина. Он пишет «прчему ты мнн не пшешь», смотрит на сообщение секунду-другую, так и не отправив.       — Годжо-сан, — осторожно говорит Ю, случайно заглянувший к нему в экран через плечо. — Вы… вы поссорились с Гето-саном?       — С чего ты взял? — он смеётся — громко, неестественно, так, что соседний столик оборачивается. — Мы не ссорились! Мы лучшие друзья! Самые лучшие! Мы просто… он просто уехал. На задание. На несколько дней. А я тут, развлекаюсь. Один.       Он допивает коктейль и подзывает официанта жестом, который должен выглядеть властным, но выходит просто пьяным и нескоординированным.       — Ещё.       — Сатору, хватит, — голос Сёко звучит ровно.       — Не хочу, — отрезает Сатору, но руку опускает. Потом передумывает и снова поднимает. — Ещё, я сказал!       Официант неуверенно смотрит на компанию. Кенто вздыхает и качает головой, мол, не надо, и просит счёт. Парень кивает и уходит.       — Они меня не уважают, — жалуется Сатору в пространство. — Никто меня не уважает. Даже официанты. Я — сильнейший маг современности, а официанты не приносят мне выпивку.       — Вы пьяны, — констатирует Нанами.       — Я не пьян! — Годжо пытается встать, чтобы доказать это, но ноги подкашиваются, и он рушится обратно на стул, едва не утянув за собой скатерть.       Ю подхватывает стакан с оранжевой жидкостью за секунду до катастрофы.       — Так, — Сёко допивает свой ром. — Нанами, бери его слева. Я справа. Хайбара, открывай дверь.       — Я не хочу домой! — заявляет Сатору капризно. — Я хочу… хочу… — он задумывается, потирая переносицу, словно это может прояснить путающиеся мысли. — Хочу ещё выпить. И… и чтобы Сугуру вернулся.       Последнее вылетает раньше, чем он успевает проглотить эти слова. Сёко переглядывается с Кенто. Тот делает вид, что не заметил и не расслышал.       — Вы хотите спать, — говорит Нанами тоном, не терпящим возражений.       — Не хочу я спать! — Но почему-то конец фразы тонет в зевке.       Кенто встаёт, отодвигает стул и подходит к Сатору со спины. Тот даже не сопротивляется, когда Кенто берёт его под локоть и поднимает на ноги. Сёко подхватывает с другой стороны, и они волокут его к выходу, пока он не устраивает сцену.       — Кенто, ты такой серьёзный, — бормочет Годжо по дороге, переставляя ноги с трудом. — Тебе бы иногда расслабляться. Вот Сугуру умеет расслабляться. Сугуру вообще всё умеет. А ты… ты…       — Я слушаю, — сухо отзывается Нанами.       — …ты хороший, — заканчивает Сатору неожиданно. — Тоже хороший. Но не такой, как Сугуру. Сугуру — лучший.       Сёко закатывает глаза.       — Давай, Сатору, шагай, до дома уже недалеко.       Дорога до общежития занимает в два раза больше обычного, потому что Сатору то и дело останавливается, чтобы прокомментировать фонари («красивые, но могли бы быть ярче»), лужи («вы посмотрите, в них тучи отражаются!») и собственную тень («она какая-то кривая, это из-за того, что я пьяный?»).       Он то и дело шарит по карманам в поисках телефона, достаёт его, смотрит на тёмный экран и убирает обратно, каждый раз с одним и тем же дёрганым, потерянным жестом. Кенто замечает это, но ничего не говорит.       Сёко тоже замечает. Она вообще замечает всё — профессиональная привычка.       — Сатору, — говорит она уверенно. — Он тебе завтра напишет.       — Откуда ты знаешь? — бурчит Годжо, спотыкаясь о бордюр.       — Потому что он не идиот.       Сатору хочет ответить, но вместо этого почему-то смеётся — горько, надтреснуто. Кенто несёт сумку Ю, которую тот чуть не оставил в баре. Сёко держит Сатору за локоть с одной стороны, Хайбара — за пояс с другой, хотя помощи от него немного: он сам спотыкается на ровном месте, поглядывая по сторонам с таким восторгом, будто видит мир впервые в жизни.       В общежитии темно и тихо. Кенто открывает дверь комнаты Сатору — незапертую, потому что тот никогда не запирается — и они втроём затаскивают его внутрь.       — Раздевайтесь, — велит Кенто, и Сатору послушно стягивает толстовку через голову, чуть не порвав воротник. Майка под ним задирается, открывая живот, но ему всё равно. Он плюхается на кровать, даже не сняв джинсы.       — Обувь, — напоминает Нанами.       — Не хочу.       — Годжо-сан, вы в ботинках на кровать ляжете, — с ужасом говорит Ю.       — И что? Я — Годжо Сатору, мне можно.       Сёко вздыхает, наклоняется и стягивает ботинки сама — сначала один, потом второй. Сатору замирает, глядя в потолок, где в темноте угадывается трещина-молния. Когда она всё-таки успела появиться?       — Джинсы, — говорит Нанами.       — Кенто, ты хочешь меня раздеть? — Сатору приподнимает голову, изобразив игривое возмущение, но даже в полумраке видно, что его глаза лишены привычной искорки веселья.       — Я хочу, чтобы вы не жаловались утром на неудобную одежду. Снимайте.       Сатору копается в пуговице на джинсах, промахивается дважды, потом всё же расстёгивает их и кое-как стягивает, оставшись в одних боксерах и майке. Сёко смотрит на это с профессиональным безразличием врача, которому уже всё равно на чужую наготу. Кенто вежливо отворачивается к окну.       — Воды ему поставьте, — говорит Сёко, поправляя одеяло, которым Сатору даже не думает укрываться. Ю метается к кувшину на тумбочке, наливает стакан и ставит рядом с кроватью.       — Годжо-сан, вы как? — спрашивает он, наклоняясь над ним.       В ответ раздаётся тихое сопение.       — Уснул, — констатирует Кенто.       — Слава богам, — Сёко выпрямляется. — Идёмте, оставим его.       Они выходят в коридор, прикрыв за собой дверь. Нанами медлит у порога, словно хочет что-то сказать, но передумывает и идёт к своей комнате. Хайбара топчется на месте, потом всё же заглядывает в приоткрытую дверь — убедиться, что Сатору не лежит поперёк кровати и не собирается падать.       Годжо лежит нормально — на спине, раскинув руки в стороны, как морская звезда. Дышит ровно, иногда всхрапывает. Ю улыбается, закрывает дверь плотнее и уходит следом за Кенто. В коридоре снова становится тихо.

_______

      Сатору просыпается ровно в три ночи. Ему снится, что Сугуру стоит у окна, спиной к нему, и не оборачивается, сколько бы Сатору ни звал.       Сначала он не понимает, где находится. Потолок свой, знакомый, свет от фонарей, пробивающийся сквозь шторы. Голова ещё не раскалывается, но это потому, что он ещё не до конца протрезвел. Во рту сухо, по меньше мере, как в пустыне.       — Чёрт, — шепчет он, прижимая ладонь к виску. Сердце колотится где-то в горле. Он помнит бар, помнит, как пил сладкие коктейли. Дальше — обрывки: Ю, задающий дурацкие вопросы, Кенто, тащащий его под руку, Сёко, стягивающая ботинки.       Сатору садится на кровати, и голова кружится с новой силой. Он замирает на несколько секунд, дожидаясь, пока мир перестанет вращаться. Потом нашаривает на тумбочке стакан с водой — кто-то предусмотрительный оставил — и выпивает залпом, до дна. Становится немного легче.       Рядом со стаканом стоит банка колы. Холодная, он не помнит, чтобы она там была, но сейчас ему всё равно. Сатору берёт её, открывает с тихим шипением и делает глоток. Сладкое, газированное, знакомое, как маленький якорь в этом слишком тихом, слишком пустом мире.       Телефон лежит рядом. Сатору смотрит на него, как на самую большую свою проблему, не прикасаясь. Потом всё же берёт. Часы на экране показывают 3:02.       — Три ночи, — говорит он сам себе. Голос звучит хрипло, непривычно.       Он кладет мобильный на тумбочку экраном вниз, будто так он перестанет существовать, и откидывается на подушку, прижимая банку к груди, и уставляется в потолок. Трещина смотрит на него в ответ, и Сатору вдруг кажется, что она стала больше.       Пальцы зависают над разблокированным экраном спустя жалкие минуты. Написать «ты где?» — но он уже знает, что ответа не будет. Написать «прости» — но за что? Он ничего не сделал. Написать «мне плохо без тебя» — но это слишком.       Кола холодная, и Сатору прижимает её к щеке, к виску, к шее — везде, где горит после вчерашнего. Потом делает глоток, снова прижимает, снова пьёт. Бесконечный, бессмысленный ритуал, который помогает не думать.       Но мысли всё равно лезут.       Он закрывает глаза.       Внутри пусто. Не так, как бывает, когда грустишь, нет. Пустота другая: холодная, вязкая, как патока. Она заполняет грудную клетку, поднимается к горлу, и от неё хочется то ли кричать, то ли плакать. Он не делает ни того, ни другого. Просто лежит, сжимая банку с колой, и смотрит в потолок.       В 3:15 он в который раз крутит телефон в руках. Разблокирует. Открывает диалог. Пальцы застывают над клавиатурой.       «сугуру» — набирает и стирает.       «ты спишь?» — стирает. Конечно, спит.       «я скучаю» — стирает, почувствовав, как к горлу подкатывает ком.       Кладет телефон.       В 3:30 — снова. Разблокирует. Открывает контакты. Нажимает на имя Сугуру, застывает, глядя на кнопку вызова. Зелёная трубка. Позвонить. Всего одно касание, и можно услышать голос, которого так не хватает. Одно касание.       Пальцы дрожат, когда он нажимает на вызов.       — Не бери трубку, — шепчет Сатору. — Пожалуйста, не бери. Я не знаю, что тебе сказать. Я не знаю, как объяснить. Просто… не бери.       Гудки. Один. Два. Три.       Сердце колотится где-то в ушах. Он закусывает губу, чувствуя, как предательски щиплет в носу.       Четыре. Пять.       Вот сейчас. Сейчас включится голосовая почта, и он сможет сбросить, сделать вид, что ничего не было, что он просто нажал случайно, когда ворочался во сне.       Сугуру трубку на шестом гудке всё-таки берет.       — Сатору?       Голос Сугуру звучит хрипло, сонно, такой голос бывает только у того, кого разбудили посреди ночи. Но в нём нет раздражения. Только удивление и… что-то ещё. Беспокойство, мелькнувшее на заднем плане, как тень за шторой.       — Что-то случилось?       Сатору открывает рот — и не может произнести ни звука. Горло сжимается. Он только слышит, как собственное дыхание сбивается, становится прерывистым, и где-то на фоне маячит тихое шипение колы из открытой банки.       — Сатору? — голос Сугуру меняется. Становится острее, внимательнее. — Ты там?       Сатору зажмуривается, прижимая телефон к уху так сильно, что динамик впивается в кожу. В носу щиплет сильнее, и он понимает, что сейчас вот-вот разревётся, как ребёнок, как идиот, как человек, который не может прожить без внимания другого человека и трёх дней.       — Сатору, — в третий раз, и теперь в голосе отчётливо слышна тревога. — Что такое? Ты меня слышишь?       Сугуру, наверное, уже сел в кровати — по крайней мере, у него там что-то шуршит. Наверное, трёт глаза рукой с выпирающими венами, которую Годжо так любит рассматривать, когда они сидят рядом. Наверное, смотрит на часы и считает, сколько ему осталось до подъёма, мысленно прикидывая, возможно ли успеть до Токио и обратно за оставшиеся три часа.       Сатору выдыхает. Рвано, прерывисто. Слёзы всё же катятся, щекотно сползая по щекам, по подбородку, на воротник майки.       — Сугуру, — выдавливает он наконец. Голос звучит чужой — тонкий, срывающийся, как у подростка. — Извини меня.       Тишина.       Долгая. Такая долгая, что Сатору успевает досчитать до тридцати четырёх. Он знает, что Сугуру молчит не потому, что нечего сказать, а потому, что переваривает. Потому что Годжо Сатору — тот самый Годжо Сатору, который никогда и ни перед кем не извиняется — только что извинился.       — Сатору, — голос Сугуру становится осторожным, почти невесомым. — Ты что, пьян?       — Э-э… — он замирает, обдумывая вопрос со всей пьяной серьёзностью, на которую способен в три с лишним ночи. — Нет? Я пью колу.       Он подносит банку к телефону, чтобы Сугуру услышал характерное шипение.       — Я пью колу, Сугуру. Колу. В три часа ночи. Потому что я… — он запинается, потому что честный ответ застревает в горле, — потому что хочу пить.       Сугуру вздыхает. Годжо слышит этот вздох — длинный, усталый, но не злой.       — Сатору, сейчас четвертый час, — говорит Сугуру тем самым тоном, которым говорят с детьми, чтобы успокоить их после ночного кошмара.       — Я знаю, который час, — бурчит Сатору, вытирая щёку тыльной стороной ладони. — Я не настолько пьян, чтобы забыть, сколько времени.       — Ты пьян настолько, что звонишь мне посреди ночи и извиняешься. Какое клише.       — Я не… — начинает Сатору и осекается. Потому что это правда. Он действительно извинился. Он, которого мир называет надменным, эгоистичным и невыносимым, только что признал свою неправоту, и вселенная не схлопнулась.       И Гето не бросил трубку. Не засмеялся. Не сказал «выспись, поговорим завтра». Он просто ждёт.       — Сугуру, — снова начинает Сатору, но голос опять предательски дрожит, и он замолкает, боясь, что расплачется снова.       — Я здесь, — отвечает Сугуру тихо. Спокойно, как и всегда, будто ничего в последние дни не происходило.       Сатору закрывает глаза, откидывается на подушку и прижимает телефон к уху, слушая дыхание Сугуру. Такое далёкое — сотни километров, поезд, горы, снег — и такое близкое, будто он стоит за дверью и ждёт, когда его впустят.       — Почему ты не написал? — спрашивает Сатору, и в его голосе прорезается детская, нелепая, но такая настоящая обида. — Что уезжаешь. Даже не попрощался.       Сугуру молчит. Пять секунд. Десять.       — Масамичи сказал не будить тебя, — отвечает Сугуру, и Сатору слышит, как тот завозился — наверное, сел удобнее, прислонился к спинке кровати. — А потом… я не знал, что написать.       — Что-нибудь, — жалуется Годжо. — «Пока, идиот» — хотя бы.       — «Пока, идиот», — повторяет Сугуру без тени насмешки. — Хорошо. В следующий раз так и напишу.       — Обещаешь?       — Обещаю.       Тишина снова опускается между ними, но теперь она другая, не колючая и напряжённая, как тогда в коридоре, а мягкая, как одеяло, в которое можно закутаться с головой.       — Сатору, — говорит Гето после долгой паузы.       — М?       — Ты… как?       Сатору понимает, что вопрос вовсе не про головную боль. Про что-то другое, про то, что внутри, под рёбрами, где пустота сворачивается клубком и мешает дышать.       — Нормально, — врёт он.       Сугуру вздыхает не раздражённо, а понимающе, как вздыхают, когда знают правду, но не требуют её. Что-то скрипит и снова затихает.       — Знаешь, — начинает он медленно, подбирая слова, — я сейчас на крыше.       — На крыше? — переспрашивает Сатору, непонимающе хмурясь. — Зачем?       — Да вот что-то не спалось, — язвит он, но продолжает уже спокойнее. — Вышел подышать.       Сатору живо представляет: Гето в тонкой футболке — он редко надевает что-то тёплое, выходя покурить, даже когда на улице минус — стоит на краю крыши какого-то сельского дома, смотрит на небо, и ветер треплет его длинные волосы.       — И как там? — спрашивает он тихо.       — Чисто, — отвечает Сугуру. — Небо чистое. Звёзды… их очень много. В Токио, даже на окраине, таких не увидишь.       — Расскажи.       И Сугуру рассказывает. О том, как небо здесь похоже на чёрный бархат, усыпанный бриллиантами, как одна звезда — самая яркая, на востоке — мигает каждые несколько секунд, будто передаёт сигнал, как легко увидеть все-все точки основных созвездий. О том, как холодно — его голос чуть подрагивает, и Сатору знает, что это не от волнения, а от того, что Сугуру действительно замёрз, но не уходит, потому что они разговаривают. О том, как вдалеке виднеются горы, чёрные на фоне звёздного неба, и как луна сегодня тонкая, как полумесяц на гербе какого-нибудь древнего клана.       Сатору слушает, прижимая телефон к уху, и мир постепенно перестаёт вертеться. Или ему просто кажется, потому что голос Сугуру действует лучше любого лекарства.       — А у нас сегодня дожди лили как из ведра, — говорит невпопад, когда Гето замолкает, чтобы перевести дыхание. — Но сейчас прояснилось. Хотя снег мне больше нравится.       Сугуру издаёт короткий смешок, который Сатору обожает, потому что он редкий и негромкий, как треск веток в камине.       — Сугуру, — говорит Годжо, чувствуя, как веки тяжелеют. Голос Сугуру — как колыбельная, спокойный, ровный, без резких интонаций, и Сатору борется со сном, потому что не хочет заканчивать этот разговор.       — М?       — Расскажи про миссию.       — Сейчас?       — Да. Всё равно не спится. А так… так я буду знать, чем ты занимался, пока меня не было.       Сугуру чихает и начинает рассказывать о проклятии, которое, как обычно, оказалось умнее, чем они думали, о том, как пришлось выпутываться из его ловушек, о местных жителях, которые сначала приняли его за мошенника.       — А ты? — спрашивает Сугуру между делом. — Что ты делал?       — Скучал, — честно отвечает Сатору, и в его голосе нет ни капли пафоса или игры. Только усталая, голая правда.       Гето снова замолкает. Надолго. Так надолго, что Сатору думает, что связь оборвалась.       — Сугуру?       — Я здесь, — отзывается тот. Голос тихий, чуть хриплый, может, от холода, может, от чего-то ещё. — Я тоже.       — Что — тоже?       — Скучаю, — говорит, и это слово звучит так, будто он признаётся в чём-то большем. Будто говорит не просто о трёх днях разлуки, а о чём-то, что копилось годами, складывалось по кирпичику, как стена, которую он строил вокруг себя, и которая теперь разваливается.       Годжо хочет что-то сказать — спросить, объяснить, извиниться снова, — но слова путаются. Он только сильнее прижимает телефон к уху, ловя каждый вдох и выдох Сугуру, каждый случайный шорох на том конце провода.       — Сатору, — Сугуру нарушает тишину первым, и голос его мягче, чем обычно. — Ты засыпаешь?       — Не-а, — врёт он.       — Ты дышишь как человек, который засыпает.       — А ты специалист по дыханию?       — Я просто внимательный.       Сатору хочет съязвить в ответ, но слова застревают где-то в горле, уступая место тёплой, тягучей дремоте. Он чувствует телефон в руке, тёплый от долгого разговора. Слышит голос Сугуру — тот продолжает говорить, рассказывает что-то про завтрашний план, но слова уже сливаются в сплошной, убаюкивающий поток.       — Сугуру, — бормочет Сатору, уже на грани сна.       — М?       — Ты придёшь? Когда вернёшься?       — Куда?       — Ко мне. В комнату. Я хочу, чтобы ты пришёл.       Сугуру опять молчит так долго, что Сатору почти засыпает, не дождавшись ответа.       — Приду, — говорит он в итоге, и в этом слове намешано столько всего: обещание, надежда, что-то ещё, для чего у Годжо нет названия, что становится волнительно.       — Хорошо, — шепчет Сатору, проваливаясь в сон. — Я встречу тебя на вокзале. Напиши, когда прибытие.       Он не слышит, как Сугуру желает ему спокойной ночи. Не слышит, как тот стоит на крыше ещё несколько минут, глядя на звёзды. Не слышит, как Гето вздыхает — глубоко, почти неслышно — и нажимает отбой.       Он просто спит, прижимая телефон к груди, и банка колы медленно нагревается на тумбочке рядом. За окном светает.       Но где-то там, в горах, Сугуру смотрит на звёзды и думает о том, что, когда вернётся, у них будет серьёзный разговор. О том, что между ними происходит. О том, почему Годжо Сатору, который никогда ни перед кем не извиняется, звонит в три ночи и плачет в трубку. О том, что они оба — такие сильные, такие бесконечно могущественные — на самом деле слабы. Каждый по-своему.       Но вместе — может быть, вместе им будет легче.       Сугуру смотрит на часы. Четыре утра. Через два часа подъём.       — Дурак, — говорит он небу, звёздам, Сатору, себе, кто позволяет надежде расцвести тугим бутоном в груди. — Мы оба дураки.       Он спускается с крыши, закрывает за собой дверь и ложится спать. Сон не идёт долго, но, когда приходит, он глубокий, без сновидений — такой, какой бывает только после долгого, тяжёлого дня, закончившегося хорошо.