Лёгкими мазками поцелуев по холсту твоей бледной кожи

Paramore — The Only Exception

      Поезд прибывает в 4:38 утра.       Сатору знает это, потому что проверил расписание семнадцать раз. Восемнадцатый — уже стоя на платформе, когда часы показывают 4:16, и до прибытия ещё двадцать две минуты, а он уже здесь, слегка замёрзший, злой на себя за то, что нервничает, и одновременно какой-то… странно-спокойный.       На вокзале почти никого. Лавочки пустые, автоматы с кофе светятся одинокими синими экранами, эхо шагов разносится под высоким потолком, как в соборе. За окнами ещё только начинает светлеть, декабрьское утро не спешит впускать свет, и фонари горят жёлтым, отбрасывая длинные тени.       Сатору стоит у выхода с перрона, сунув руки в карманы пуховика. Под ним — тонкая футболка, потому что обычно он вообще-то не мёрзнет так, но почему-то сегодня холодно.       В одной руке он держит бумажный пакет. В пакете — две банки колы. Одна для него, вторая… ну, на всякий случай. Сугуру обычно колу не пьёт, но, может, сегодня захочет. И ещё круассан. Шоколадный, потому что Сатору не понимает, как можно есть выпечку без шоколада. И апельсиновый сок, потому что это единственное, что Сугуру иногда пьёт по утрам помимо кофе, который Сатору так и не научился варить.       Годжо смотрит на табло. 4:28. Нервно теребит повязку на глазах, и в конце концов снимает её, убирает в карман.       Он ходит по платформе туда-сюда, считает плитки на полу, сбиваясь на сто двадцать шестой, потому что плитки одинаковые, проверяет телефон. Диалог с Сугуру всё ещё застыл на вчерашнем: «Вот мой номер поезда, прибывает в жуткую рань, уверен, что всё ещё хочешь меня встретить?», и больше ничего. Сатору даже не отвечает ему.       Сейчас, стоя на платформе и чувствуя, как ветер задувает из щелей, он начинает подозревать, что это была не самая умная идея. Вдруг Сугуру подумает, что Сатору не приедет, и они случайно разминутся? Вдруг, не получив ответа, он уже попросил Масамичи забрать его? Вдруг…       — Сатору?       Голос звучит со спины. Хриплый, усталый, но такой родной, что у Сатору перехватывает дыхание.       Он оборачивается.       Сугуру стоит в десяти шагах. Пальто расстёгнуто, волосы растрёпаны — наверное, спал в поезде, — под глазами тени, как у человека, который не отдыхал трое суток. Сатору, наверное, выглядит не лучше, но ему всё равно. Плечо Гето оттягивает сумка, с которой он, видимо, и уезжал. В руке — практически пустая бутылка воды. Он смотрит на Сатору удивлённо, так, будто не верит своим глазам.       — Ты… — Сугуру замолкает, переводит взгляд на табло, потом снова на Годжо. — Ты меня встречаешь?       — А похоже, что я тут просто гуляю? — Сатору пытается улыбнуться привычной кривой улыбкой, но получается как-то натянуто. Он вытаскивает руки из карманов, поправляет пакет, мнётся на месте. — Я же сказал, хочу встретить. Ты написал время. Я здесь.       Сугуру отмирает и делает шаг. Ещё один. Останавливается в двух метрах, разглядывая Сатору так, будто проверяет, живой ли он вообще, не привиделось ли в утренней темноте.       — Ты замёрз, — говорит Сугуру.       — Не-а, мне не холодно, — Сатору зачем-то врёт, и Гето это знает, потому что нос у Сатору красный, а губы побелели. — Я тебе… — он протягивает пакет. — Это… ну, на завтрак. В поезде, наверное, кормили плохо.       В поезде вообще не кормили. Сугуру берёт пакет, заглядывает внутрь. Видит колу, круассан, апельсиновый сок — и на его лице мелькает что-то странное. Он поднимает глаза.       — Ты вроде пьёшь апельсиновый сок, — Сатору чувствует желание объясниться, в противовес пожимает плечами, будто это не имеет значения. — Ну, кроме тех дней, когда пьёшь кофе. Но кофе я не люблю, так что не стал брать. Потому что кофе горький, а я…       — Ты не пьёшь горькое, — заканчивает за него Сугуру. И улыбается по-настоящему, не той вежливой улыбкой, которую давит постоянно, а живой, тёплой, какой-то… уставшей, но счастливой.       Сатору сглатывает. В груди вдруг становится тесно.       — Ну… — говорит он, не зная, что ещё сказать. — В общем, привет, Сугуру.       — Привет, — отвечает, сжимая пакет сильнее.       Они стоят друг напротив друга. Между ними — шага четыре, которые кажутся сантиметром и километром одновременно. Между ними — молчание, невысказанные слова, не-телефонный разговор в три ночи. Между ними — холодный вокзал, почти пять утра, и пакет с двумя банками колы, круассаном и апельсиновым соком.       — Ты как? — спрашивает Сугуру.       — Нормально, — отмахивается Сатору. — Тренировался много. Манекены все побил. Сёко сказала, что я псих. А Нанами сказал…       — Ты сбил костяшки, — перебивает Сугуру. Он со значением смотрит на руки Сатору — повязки видны из-под рукавов пуховика. — Пока вгонял колледж в долги из-за необходимости внеплановой закупки тренировочного инвентаря. И распугал половину студентов. И не ел. И спал не пойми как. Сёко мне обо всём написала.       — Предательница, — бормочет Сатору. Потом поднимает глаза. — А ты? Ты как?       — Устал, — честно говорит Сугуру.       Я соскучился висит в воздухе.       Сатору делает шаг вперёд. Потом ещё один. И вот он уже стоит прямо перед Сугуру, глядя сверху вниз, но как будто наоборот, и чувствует, как от него пахнет железом поезда, морозом и чем-то своим, тем, что Сатору уже начал забывать за эти три дня, но теперь вспоминает, и от этого становится почти больно.       Горло сжимается, и он боится, что если скажет хоть слово, то этот ком разорвёт ему кожу и выйдет на свет чем-то не очень приглядным.       Сугуру смотрит на него долго. Потом протягивает руку и легко, почти невесомо поправляет спутанные волосы на лбу. Жест такой естественный, будто он делал это сотни раз. Хотя не делал. Ни разу.       — Поехали домой, — говорит он.       — Ага, — выдыхает Сатору, пытаясь не тянуться за отстранившейся ладонью.       Они идут рядом. Не касаясь, но очень близко, плечом к плечу, сумка Сугуру задевает бок Сатору, и тот не отодвигается. На выходе с вокзала Сугуру останавливается, забирается в пакет, доставая сок. Открывает бутылку, делает глоток.       — Холодный, — замечает он.       — Извини?.. — но Сугуру лишь качает головой.       — Холодный — нормально.       На улице темно, но на востоке уже занимается бледная заря. Людей в утро выходного почти нет.       — Сатору.       — М?       — Спасибо, что встретил.       Сатору смотрит на него. Хочет сказать что-то едкое — «конечно, кто бы ещё тебя встретил, кроме меня», или «ты мой должник, Сугуру», или хотя бы «не благодари». Но вместо этого говорит:       — Я же обещал.       Они выходят на привокзальную площадь. Холодно. Темно. Тишина, которую ничто не нарушает. Сатору достаёт из пакета колу, открывает, делает глоток. Приятно.       — Дурак, — говорит Сугуру, глядя прямо перед собой.       — Кто? — не понимает Сатору.       — Ты. Я. Оба.       Сатору хочет спросить, что это значит, но решает, что спросит позже. Сейчас можно просто идти рядом и знать, что они — снова они.       Они садятся в такси, называют адрес общежития. Водитель кивает и включает приёмник, из которого льются тихая музыка и утренние новости. За окном проносятся спящие улицы.       Сугуру закрывает глаза, откидываясь на сиденье. Он выглядит измождённым. Сатору смотрит на него краем глаза и в голове блаженно пусто-пусто.       — Не пялься, — не открывая глаз, говорит Сугуру.       — Я не пялюсь. Я смотрю.       — А есть разница?       — Конечно. Пялиться — это неприлично. А смотреть — это… ну, я просто контролирую твоё состояние. Как Сёко. Или Кенто.       — Никто из них не пялится на меня с такой… интенсивностью.       — А я хочу быть лучшим даже в этом.       Сугуру не отвечает, и Сатору видит, как уголки его губ поднимаются. Спящий Сугуру — редкое зрелище, обычно он засыпает позже всех и просыпается раньше, и видеть его сейчас таким расслабленным, беззащитным — как смотреть на звёзды: красиво и по-тёплому грустно.       Такси останавливается у общежития. Сатору расплачивается, не глядя суёт купюры, даже не считает сдачу. Вылезает из машины, открывает дверь со стороны Сугуру.       — Приехали.       Гето открывает глаза. Смотрит затуманенным взглядом, потом кивает. Выходит. Рассвет, пока они были в машине, подбирается совсем близко. С минуту они просто стоят, вглядываясь в глаза напротив. Сугуру отмирает первым:       — Идём. Холодно.       — А ты мёрзнешь? Гето Сугуру мёрзнет?       — Я просто хочу домой.       Они заходят в общежитие. В коридорах тихо — все спят. На лестнице Сатору останавливается, поворачивается к Сугуру.       — Ты… — он мнётся, трогает повязку на руке, смотрит в пол. — Ты зайдёшь? Как обещал?       Сугуру молчит. Потом говорит:       — Сначала в душ. От меня пахнет поездом.       — Это ничего, — быстро говорит Сатору. — Я тоже пахну… ну, не знаю чем. Кожей. Но ты зайдёшь?       В глазах Сугуру — усталость и что-то ещё, что Сатору не умеет называть, но, кажется, чувствует на вкус. Примерно как молочный коктейль, карамель, взбитые сливки и три ложки сахара сверху.       — Зайду. Дай мне полчаса.       — Хорошо, — выдыхает Сатору. — Хорошо. Я буду ждать.       Они расходятся в разные стороны по коридору: Сугуру налево, Сатору направо. У двери своей комнаты Сатору оборачивается, но Гето уже скрылся за поворотом.       Сатору садится на кровать, смотрит на телефон — ещё семи нет. Полчаса.       — Полчаса, — говорит он сам себе, ложась на бок и подтягивая колени к груди, сворачиваясь калачиком. — Я могу подождать полчаса. Я ждал три дня. Полчаса — ерунда.       Ему кажется, что минуты ожидания тянутся вечно, но тихий стук в дверь выдёргивает его из лёгкой полудрёмы. Незапертая дверь почти бесшумно открывается, и Сугуру в проёме кажется то ли даром небес, то ли худшим проклятьем. Он пока не решил.       — Спишь?       Сатору отрицательно трясёт головой, прогоняя остатки сна, садится на кровати, освобождая место рядом.       — Проходи.       Сугуру качает головой, но не улыбается, смотрит серьёзно. Заходит внутрь, закрывает за собой с тихим щелчком. Поворачивается. Медленно подходит. Останавливается прямо перед Годжо.       — Сатору.       — М?       — Мы должны поговорить.       Сатору кивает, приглашающе кивает на свободное место рядом. Сугуру садится, не на расстоянии, как обычно, а вплотную, бедром к бедру.       — Я злюсь на тебя, — говорит Сугуру. — Не за то… Не за то, что было перед моей миссией. Я злюсь за то, что ты не позвонил раньше. Что я узнаю от Сёко, что ты тренировался до кровавых рук и не спал. Что ты…       — Ты уехал и не попрощался, — перебивает Сатору. — И ты не ответил на сообщение, — брови Сугуру удивленно дёргаются, но он не спрашивает. — Я подумал, ты не хочешь меня слышать.       Сугуру прикрывает глаза. Его пальцы лежат на колене, и Сатору смотрит на них, как заворожённый, перебираясь взглядом на кисти с выпирающими венами.       — Я хочу, — тихо говорит Сугуру. — Всегда хочу. Это в том-то и проблема.       — Проблема?       Он поворачивается к Сатору, внимательно глядя в лицо.       — Я сейчас скажу одну вещь, которую, почти уверен, не стоит говорить. Но я не могу больше это игнорировать.       Сатору ждёт, затаив дыхание.       — Я люблю тебя, Сатору.       Четыре слова. Тихих. Усталых. Сказанных так, будто он нёс их через горы и океаны, через дни, складывающиеся в недели молчания, через бессонные ночи. Сказанных с такой простотой, что Сатору не верит своим ушам.       — Что? — тупо переспрашивает он, хотя прекрасно понял и с первого раза.       — Я люблю тебя, — во второй раз получается легче. — И не как друга, даже лучшего. И не как напарника, — Сугуру старается говорить ровно, но Сатору слышит, как его голос чуть-чуть дрожит. — Я люблю тебя уже… давно. Очень давно. И поэтому мне невыносимо, когда ты говоришь, что между нами ничего нет и быть не может. Поэтому я выгнал тебя тогда, поэтому не писал. Потому что боялся, что стоит мне сказать, и всё сломается.       Тишина.       Сатору смотрит на него. На его лицо, спокойное, какое-то… открытое, беззащитное. На его плечи, напряжённые так, будто он готов к удару. На его руки, сцепленные в замок, с побелевшими от напряжения пальцами.       — А сейчас не боишься? — едва не спрашивает Годжо, но заставляет себя замолчать, краем сознания понимая, что вопрос, мягко говоря, не слишком уместен.       — Ты… — начинает Сатору и замолкает. Горло снова сжимается. В груди — как будто фейерверк, как будто что-то взрывается и рассыпается золотыми искрами, как будто весь мир вдруг стал ярче и громче.       — Ты не должен отвечать сейчас, — быстро говорит Сугуру. — В общем-то, я просто… я хотел, чтобы ты знал. Чтобы ты понимал, почему я веду себя так, а не иначе. Я не требую…       Сатору смотрит на него и впервые не знает, как быть Годжо Сатору. Нельзя отшутиться. Нельзя выиграть. Нельзя сделать вид, что это очередная глупость. Перед ним сидит Сугуру — уставший, бледный, живой — и ждёт удара.       И Сатору вдруг понимает: если сейчас промолчит, ударит именно он.       Сатору его не слушает. Он делает то, что должен был сделать три дня назад, когда стоял у Сугуру в комнате и тот просил его определиться. Он подаётся вперёд и целует Гето. Неловко. В уголок губ, потому что промахивается, потому что сердце колотится как бешеное, потому что он вообще никогда никого не целовал по-настоящему, вкладывая смысл.       Но сейчас — вкладывает.       Сугуру замирает. На секунду. На две. А потом его рука ложится на затылок Сатору, пальцы зарываются в белые волосы, и он целует в ответ — мягко, медленно, так, будто они никогда никуда не спешили, будто впереди целая вечность.       Поцелуй длится несколько секунд. Или несколько часов. Сатору не знает. Он знает только, что пахнет от Сугуру его шампунем и чем-то родным, и что губы у него сухие и чуть шершавые, и что возможность целовать его — то, за что он готов отдать очень и очень многое.       Когда они отстраняются, Сугуру смотрит на него расширенными глазами.       — Это… — начинает он.       — Это значит, что я тоже? — полувопросительно говорит Сатору. У него голос севший, как после долгого крика. — Я тоже люблю тебя? И не как друга. И не… вообще не знаю как. Но я не умею так, как ты. Я не умею говорить. Я только… не знаю. Я очень хотел тебя поцеловать. С обязательствами.       Сугуру смеётся. Тихо, почти беззвучно, но это самый счастливый смех, который Сатору когда-либо от него слышал.       — Дурак, — говорит Сугуру.       — Мгм.       Они так и сидят рядом. Руки Сугуру накрывают ладонь Сатору осторожно, будто та может разбиться от одного касания. Тот поворачивается к нему, кладёт голову на плечо, закрывает глаза.       — Не уезжай больше без меня, — говорит он.       — Постараюсь.       — Это не ответ.       — Это лучший ответ, который я могу дать, ты же знаешь.       Сатору вздыхает, но не спорит. Он слишком устал, чтобы спорить. И слишком счастлив. Он хочет спросить, что дальше, но не решается. Слишком хрупкий момент, чтобы испортить его лишними вопросами.       Сейчас всё хорошо. Всё правильно. Сейчас можно в качестве исключения позволить себе побыть здесь подольше, прежде чем решать очередные вопросы.       Сейчас Сугуру рядом. И это — главное.

***

Magnus Carlsson — Live Forever

      Сатору чувствует, как веки тяжелеют с каждой секундой, а Сугуру, наоборот, становится надёжной опорой, на которую так удобно положиться.       — Ты засыпаешь, — замечает Сугуру, не двигаясь.       — Не-а, — бормочет Сатору, но глаза уже закрыты, и дыхание выравнивается.       Сугуру осторожно поворачивает голову, касаясь носом макушки Сатору.       — Ложись, — говорит он тихо. — Поспи.       — А ты? — шепчет Годжо, не открывая глаз.       — Я здесь.       — Не уходи.       Это не просто просьба, и Сугуру не спорит. Он аккуратно отстраняется, аккуратно задёргивает шторы — не до конца, потому что в редких лучах света комната и сам Сатору выглядят особенно чарующе. Сатору тем временем уже валится на бок, подтягивая колени к груди, и смотрит на Сугуру одним глазом.       — Раздевайся, — сонно командует он. — Не в одежде же спать.       — Командир, — усмехается Гето, но так и ложится в штанах и растянутой футболке поверх одеяла. Кровать у Сатору узкая, вдвоём едва поместиться, но они помещаются. Сугуру на спину, Сатору тут же прижимается к его боку, зарывается носом в плечо, кладёт ногу ему на бедро.       — Тяжёлый, — бормочет Сугуру, но не отодвигается.       — Сам виноват, — зевает Сатору. — Не надо быть таким.       Сугуру не уточняет, каким, вообще не отвечает. Только гладит его по волосам медленно, рассеянно, будто сам не замечает этого жеста. Сатору сонно вздыхает, устраивается удобнее и отключается через пару секунд, даже не успев подумать, что надо бы поставить будильник через пару часов.       Сугуру смотрит в потолок. Он думает о том, что сейчас восемь утра, они оба не спали почти сутки, а завтра — то есть сегодня — новый день, и в этом новом дне что-то изменилось, обратно не откатить. И это пугает и греет одновременно.       — Спи, — шепчет он, глядя на белую макушку у своего плеча, и закрывает глаза.       Просыпается Сатору от того, что солнечный свет лезет в глаза сквозь щель в неплотно задёрнутых шторах. Он жмурится, отворачивается к стене — и утыкается носом в чью-то грудь. Тёплую. Дышащую.       — О, — выдыхает Сатору, поднимая голову.       Сугуру уже не спит. Он лежит на боку, подперев голову рукой, и смотрит на Годжо с каким-то странным выражением — будто изучает, запоминает каждую чёрточку.       — Доброе утро, — говорит Сугуру. Голос низкий, чуть хриплый со сна.       — Доброе… — Сатору трёт глаза, пытаясь сообразить, который час. — Ты давно не спишь?       — Недолго. Ты храпел.       — Я не храплю!       — Храпишь, — Гето почти улыбается. — Мило.       Сатору хочет возмутиться, но вместо этого почему-то сам улыбается глупо, по-детски, и прячет лицо обратно в плечо Сугуру, потому что смотреть на него сейчас — слишком ярко, словно на солнце.       — А ты пялишься, — бормочет он в мягкую ткань. — Сколько времени?       — Около десяти.       — Мы проспали два часа?       — Да. Я думал, ты захочешь спать дольше, но… — Сугуру замолкает, и Сатору чувствует, как его пальцы снова начинают перебирать его волосы. — Но мне не спалось.       — Почему?       Он не отвечает. Только вздыхает и утыкается носом в макушку Сатору, замирая так на несколько секунд. Потом отстраняется, садится на кровати.       — Пойдём на кухню. Я хочу тебе кое-что приготовить.       — О, — Сатору садится тоже, волосы торчат во все стороны, на щеке застыл след от подушки. — А что? Чай? Кофе?       — Не чай и не кофе, — Сугуру встаёт, поправляет сбившуюся майку, вновь скрывая за ней соблазнительно выглядывающие ключицы. — Иди за мной.       Кухня в общежитии к одиннадцати утра обычно пустует. Там прохладно и пахнет забытой половинкой шоколадного маффина. Все, кто хотел позавтракать, уже позавтракали и разбежались: Сёко — в свою комнату с кофе, Нанами — на тренировку или читать, Ю — скорее всего хвостиком за Кенто. Солнце стоит высоко, декабрьское, бледное, но светлое.       Сатору сидит на подоконнике, поджав ноги, и смотрит, как Сугуру возится у стойки. У Сатору в голове поцелуи, сбитое дыхание, пальцы Гето в его волосах, его собственные руки на спине Сугуру, и тихие смешки в подушку, потому что оба ещё не привыкли, что теперь можно, и ему мало-мало-мало.       Сугуру открывает холодильник, достаёт упаковку кокосового молока и манговый сок в небольшой стеклянной бутылке. Из шкафчиков достаёт бамбуковый венчик — откуда он вообще взялся на общей кухне? — пакетик голубой матчи, высокий стакан. Сатору следит за его движениями: как отмеряет порошок, заливает небольшим количеством горячей воды, взбивает до однородности. Как добавляет на дно стакана сок. Осторожно переливает чай, заливая сверху молоком. Всё это — сосредоточенно, серьёзно, будто проводит сложный ритуал.       — Ты когда это научился? — тихо спрашивает Сатору.       — Пару недель назад. Смотрел видео на телефоне, — Сугуру на секунду задумывается, добавляет ещё немного сока. — Думал, тебе понравится.       Сатору замолкает. Пару недель назад. Сугуру уже думал о том, что приготовит для него что-то необычное, просто так, потому что хотел… порадовать?       Сугуру пробует на вкус с кончика ложки.       Слишком сладко. Сатору точно понравится.       — А что это? — заинтересованно косится Сатору.       — Ну, — Сугуру чуть отводит взгляд всего на секунду, но Сатору замечает. — На завтрак. Точнее, должно быть к завтраку. В общем, айс-матча. На кокосовом молоке. И манговый сок. Я знаю, что ты любишь сладкое, решил добавить.       — Это… — Годжо смотрит на Сугуру, потом на стакан в его руках. — Ты специально для меня это придумал?       В голосе столько удивления, будто Гето только что сообщил, что слетал на Луну и привёз оттуда сувенир.       — Не делай такое лицо, — бормочет Сугуру, но кончики его ушей начинают розоветь. — Говорю же, я нашёл рецепт. Просто немного адаптировал. — Сугуру пожимает плечами, как будто это не важно. Как будто он не стоял на этой кухне неделю назад, когда Сатору спал в своей комнате, и не экспериментировал с пропорциями, чтобы получилось идеально.       Сугуру достаёт лёд из морозилки — формочки у него свои, силиконовые, в виде маленьких звёздочек, и замирает на секунду, глядя на них с лёгкой усмешкой. Сатору купил их для него год назад, и с тех пор сам и пользуется с таким энтузиазмом, будто где-то втихую строит себе целый ледяной дом. Сугуру кидает несколько звёздочек в матчу.       — Ты никогда не готовил для меня ничего такого… специального, — тихо говорит Сатору, замолкает, сглатывает. — Это мой первый раз.       — Твой первый раз? — медленно переспрашивает Сугуру. — Тогда я буду очень аккуратен.       Вдруг его глаза округляются — на долю секунды, прежде чем он поспешно отводит взгляд.       Сугуру шумно выдыхает.       — Я не… забудь, — говорит он слишком быстро. — Само вырвалось.       Он отворачивается к стойке, хватается за стакан с матчей и просто стоит, глядя в стену перед собой. Сатору видит его затылок и вдруг замечает, что кончики ушей Сугуру стали пунцовыми.       Алыми.       — Сугуру, — тянет Годжо, и в его голосе просыпается что-то кошачье, любопытное, опасное. — Ты чего?       — Ничего, — отвечает Сугуру. Не оборачивается.       — У тебя уши красные.       — Это от жары.       — Тут прохладно.       — От духовки.       — Духовка выключена.       — От паров.       — Каких паров? Ты в руках лёд держал.       Сугуру резко оборачивается. Лицо спокойное — почти, — но в глазах паника. Настоящая, неподдельная паника, которую он пытается спрятать за привычной маской невозмутимости. Не получается. Уши горят, и шея пошла пятнами.       — Сатору, — говорит он, и голос чуть-чуть выше обычного. — Ты будешь пить или нет?       — Буду! — Сатору вскакивает с подоконника, подходит ближе. — Конечно, буду. Но сначала скажи, что ты сейчас имел в виду.       — Ничего я не имел.       — Ты покраснел.       — Мне жарко.       — Ты врёшь.       — Не вру.       — Врёшь-врёшь-врёшь, — он наклоняет голову, заглядывая Гето в лицо снизу вверх, хотя он выше. — Сугу-уру, ну скажи-и-и.       Сугуру сжимает челюсть. Молчит. Потом выдавливает:       — Я задумался, что ты мог бы сказать так про… неважно. Вот. Пей.       Он вставляет трубочку — чёрную, бумажную — и протягивает стакан. Сатору не берёт. Смотрит на него, и в его глазах загорается понимание. Медленное, как рассвет. А потом — усмешка. Та самая, наглая, невыносимая усмешка, от которой Гето хочет то ли ударить его, то ли поцеловать.       — Сугуру, — мурлычет Сатору. — Ты подумал про первый раз в постели, да?       — Что? Нет! — Сугуру отшатывается, но упереться некуда — сзади столешница, и он оказывается в ловушке между ней и нагло приближающимся Сатору. — Я не…       — Ты покраснел, потому что подумал про секс, — Годжо уже откровенно веселится. — Сугуру, ты такой невинно-грязный!       — Я не! — Сугуру закрывает лицо рукой, и это так не похоже на него — вечно собранного, контролирующего себя, — что Сатору перестаёт дышать. — Просто… ты сказал «это мой первый раз», а я… у меня в голове… чёрт.       Он опускает руку. Смотрит на Сатору с выражением человека, который только что проиграл битву, но не собирается сдавать войну.       — Пробуй уже.       Сатору смотрит на него, на сжатые губы на покрасневшие уши, на стакан, который Сугуру всё ещё держит в руке, на его пальцы, чуть дрожащие, и милостиво позволяет теме смениться. Напиток красивый, цвета утреннего неба, с лёгким градиентом от жёлтого к насыщенному синему, с редкими всполохами-трещинками белого. Сверху — капельки конденсата. Сатору берёт стакан и делает глоток.       — Ну как? — Сугуру стоит напротив, прислонившись к столешнице, и в его глазах притаилась непривычная неуверенность. Все вокруг обычно видят его спокойным, собранным, невозмутимым. Но не сейчас.       — Вкусно, — честно говорит Сатору и делает ещё глоток, уже больше. — Очень вкусно.       Как лето, которое ещё не скоро, как солнечный свет и чистое голубое небо сквозь листву.       — Правда? — Сугуру выглядит так, будто не верит.       — Правда. — Сатору пьёт ещё. — Очень. Прямо как… — он запинается, подбирая слова. — Не знаю. Хочешь?       Сугуру отрицательно качает головой и отводит взгляд. Его уши снова краснеют — окончательно и бесповоротно.       — Ты преувеличиваешь.       Сатору ставит стакан за спину и встаёт совсем вплотную, так, что Сугуру упирается спиной в столешницу.       — Спасибо, — благодарит так искренне, что даже не верится.       — Не за что, — Сугуру смотрит на него сверху вниз — ну да, он чуть ниже, но сейчас это не имеет значения.       — Сугуру.       — М?       — Можно я тебя поцелую? Вопрос звучит в тишине кухни — тихий, почти робкий, не похожий на Годжо Сатору. Но Сугуру смотрит на его лицо и кивает.       — Всегда, — шепчет. — Можешь не спрашивать.       Сатору тянется вперёд. Сначала просто касается губами уголка губ Сугуру, пробуя, осторожничая. Потом ловит его рот в настоящем поцелуе — медленном, сладком, со вкусом матчи и манго, который ещё остался у него на губах. Одна рука Сатору ложится Гето на затылок, пальцы зарываются во влажные волосы. Вторая — на его талию, притягивает ближе. Сугуру выдыхает в поцелуй судорожно, удивлённо и отвечает. Его ладони ложатся на спину Сатору, прижимают к себе, и Годжо чувствует, как бьётся чужое сердце: часто-часто, так же, как у него самого.       — Сладко, — выдыхает Сугуру, языком проводя по губам напротив, и такой сахар он готов потреблять килограммами. Сатору улыбается в поцелуй и приоткрывает рот.       Неизвестно, сколько времени проходит. Может, минута. Может, целая вечность.       А потом — звук.       Сатору и Сугуру замирают. Они не отстраняются, просто застывают в объятиях друг друга, синхронно повернув головы в сторону двери.       Ю Хайбара стоит на пороге с пустой бутылкой в руке. Его глаза — размером с два чайных блюдца, челюсть отвисла. Он смотрит на них, на то, как Сугуру держит Сатору за талию, как их лица находятся в опасной близости, на раскрасневшиеся лица, припухшие губы и сбитое дыхание.       — Я… — выдавливает он.       — Хайбара, — голос Сугуру звучит ровно, но в нём отчётливо слышится предупреждение.       — Я ничего не видел! — выпаливает Ю, и бутылка в его руке падает на пол, но он даже не наклоняется её поднимать. — Я… вода подождёт! До свидания!       Он разворачивается и бежит так быстро, как только позволяют его не очень длинные ноги. Топот слышен по всему коридору: дробный, громкий, удаляющийся в сторону комнаты Кенто.       — Нанами! — доносится издалека, и даже сквозь закрытую дверь слышно, как Ю колотит в дверь. — Нанами! Ты не поверишь!       Сатору прижимает ладонь ко рту, чтобы не засмеяться вслух, но плечи трясутся. Сугуру закрывает глаза, медленно выдыхает и утыкается лбом в плечо Сатору.       — Он теперь всем расскажет, — констатирует он.       — Всем, — счастливым шёпотом подтверждает Сатору.       — Какой ужас, — бурчит Сугуру куда-то в шею. — Может, переедем куда-нибудь, желательно, на другой континент? Чем дальше от Сёко и её язвительных комментариев, тем лучше.       Но на самом деле ему ни капельки не стыдно. Может, немного неловко, но не более. Сатору снова смеётся.       — Сугуру.       — Что?       — Ты будешь готовить мне это каждое утро?       Сугуру застывает.       Звучит, как отличная идея.       Где-то в коридоре слышно, как Кенто выпроваживает восторженного Ю из своей комнаты, приговаривая, что это ни разу их не касается.       — Ты обнаглел.       — Я просто спросил.       — Ты мной манипулируешь.       — Так будешь? — улыбается Сатору.       Вместо ответа Сугуру снова его целует.

***

Elvis Presley — Burning Love (Remastered)

      Это, пожалуй, самое безумное, что Сугуру когда-либо делал.       Идея рождается спонтанно, где-то между развешиванием гирлянды, словами — не вопросом или предложением — Сатору о том, что этот новый год они встретят вместе, и мыслью, что за этот чертов год они оба заслужили маленькое, личное чудо.       Он не спорит с Сатору, не читает морали по поводу важности клана, потому что он с его правилами, ожиданиями и вечными «ты должен!» на самом деле ни-чер-та не важен. Потому что на самом деле ему откровенно плевать на все устои, когда Сатору смотрит на него так. Со смесью неизменной усмешки и какого-то слепого обожания.       Сугуру кажется, что этот взгляд он чувствует даже когда на лице напротив мешается повязка.       Всё лишнее — все лишние — остаётся далеко за стенами общежития. Их только двое.       На календаре тридцатое декабря, и они справят Новый год так, как хочется им.

_______

      Кухня пустого общежития превращается в филиал ада с самого утра тридцать первого.       Сугуру стоит у плиты, помешивая что-то в воке. Рядом на столешнице — контейнеры с заготовками для осэти рёри: маринованные овощи, каштаны, чёрные бобы, японский омлет. Он готовит это не потому, что должен, а потому, что хочет. Хочет, чтобы у них с Сатору был настоящий Новый год, со смыслом.       Годжо крутится рядом, как угорелый. Называет это помощью, но скорее мешает: то заглянет Сугуру через плечо, ткнувшись носом в шею, то начнёт переставлять банки со специями с места на место, делая вид, что это критически важно. Сугуру терпит и ни капельки не наслаждается.       Ну, разве что совсем чуть-чуть?       Лжец.       — Дай мне что-нибудь нарезать, — Сатору уже тянется к ножу.       — Ты порежешься.       — Не-а. Дай.       Сугуру бросает взгляд на разделочную доску, где ждёт своей очереди дайкон. Потом переводит взгляд на Сатору, сияющего, с непослушными белыми волосами, с этой его дурацкой повязкой, сползшей на лоб. И сдаётся.       — Вот. Режь соломкой. Аккуратно.       Он хватает нож с энтузиазмом самурая перед битвой. Первые две минуты он действительно старается. Даже язык от усердия высовывает. Потом понимает, что это скучно, и отвлекается на то, что Сугуру наклоняется к плите.       — У тебя спина в муке, — сообщает Сатору, проводя ладонью по пояснице Сугуру.       — Потому что ты ей обсыпал меня и всё вокруг, когда помогал, — он выделяет это слово, — замешивать тесто для тайяки.       — Это была случайность.       — Ты чихнул прямо в мешок.       — Аллергия.       Сугуру цокает.       — У тебя нет никакой аллергии.       Сатору уже не слушает. Он трётся щекой о плечо Сугуру, одновременно пытаясь залезть руками под его футболку. Гето шипит, но не отстраняется. Только потому что руки заняты, а блюдо на плите требует постоянного внимания.       — Сатору, мы тут уже всё обтерли друг другом.       Это правда. Каждая горизонтальная поверхность на кухне сейчас покрыта тонким слоем муки, сахара, случайных капель соевого соуса и, кажется, просто общей липкости от того, как они постоянно друг к другу прикасаются. Домашние штаны Сатору тоже грязные из-за того, что он запрыгнул на столешницу, притягивая ногами Сугуру к себе за бедра, пока они целовались. Он, с притаившейся мукой в белых волосах, некрасиво расплывшимися пятнами на штанах, с перемазанными чем-то сладким щеками, не должен быть таким привлекательным, не должен вызывать ничего, кроме раздражения.       Но вызывает лишь щемящую нежность.       Сатору цепляет пальцами край столешницы и проводит по ней, оставляя полосу чистоты. Вытирает о спину Гето, вредно хихикая.       И целует Сугуру в уголок губ, быстро, игриво. Отскакивает. Возвращается. Теперь целует в шею, прямо за ухом, и Сугуру приходится сделать глубокий вдох, чтобы не закрыть глаза от удовольствия. Концентрируется на варящихся овощах.       — Ты меня отвлекаешь.       — Это моя работа.       — Твоя работа — нарезать дайкон. Сам же выпрашивал.       — Дайкон подождёт. — Сатору уже спускается губами по шее ниже, к ключице, оттягивая ворот футболки. — А ты — нет.       Сугуру всё-таки закрывает глаза на секунду. Потом открывает, переворачивает лопаткой содержимое вока и убавляет огонь. На кухне пахнет едой и, что в миллион раз лучше, Сатору — сладким, возбуждённым, нетерпеливым.       — Если мои бобы переварятся или подгорят, ты будешь спать у себя, — говорит Сугуру без какой-либо угрозы в голосе, откидывая голову чуть в сторону.       — Не подгорят, — Сатору чередует слова с почти невесомыми поцелуями. — Я их чувствую.       — Ничего ты не чувствуешь. Тут пожар начнётся — ты и не заметишь.       Сатору смеётся звонко, счастливо, запрокидывая голову. А потом происходит то, что заставляет сердце Сугуру пропустить удар.       Сатору опускается на колени.       Прямо здесь, на кухонном полу, который они ещё не подмели после того, как Годжо уронил пакет с кинзой. Он становится перед Сугуру, смотрит снизу вверх своими бездонными сияющими глазищами и улыбается так, будто сейчас получит весь мир на блюдечке.       — Сатору… — голос Сугуру садится. — Что ты…       — Придумал, как эффективнее всего помочь, — шепчет Годжо и тянется руками к резинке его штанов.       У Сугуру перехватывает дыхание. Он заворожённо смотрит на пальцы, уже стягивающие ткань вниз.       Резинка щёлкает по коже. Сатору тянет ниже, и штаны падают на пол. Член Сугуру дёргается — а куда ему деться, когда перед ним на коленях стоит Сатору и смотрит так, будто собирается съесть его заживо.       Сугуру молча, не отрываясь от глаз Сатору, тянется к плите и выключает конфорки. К чёрту. Тадзукури и куромамэ подождут.       Сатору замирает на секунду, осознавая, и в его глазах вспыхивает что-то дикое, тёмное, восторженное.       — Сугуру…       — Не болтай, — выдыхает он и кладёт ладонь на затылок Сатору.       Легко, направляюще. Не толкая, а приглашая.       Сатору понимает с полуслова, повторения ему не требуются. Он наклоняется вперёд, проводит языком по головке сначала влажно, пробуя на вкус. Сугуру выдыхает сквозь зубы. Его пальцы мягко гладят светлые волосы, не сжимая, не давя. Просто подсказывают.       Годжо открывает рот шире и берёт член глубже. Медленно, со смаком. От его показушности остаётся только сосредоточенное, почти религиозное усердие. Он облизывает, всасывает, двигает головой в такт своим же движениям, выпускает изо рта и тут же тянется обратно, и Сугуру приходится сделать пару шагов назад и опереться поясницей о подоконник, потому что ноги начинают дрожать.       — Сатору… — имя вырывается с хрипом. — Так…       Годжо поднимает глаза, смотря снизу вверх с ресницами, влажными от напряжения. И продолжает. Не спешит, получая удовольствие от каждого миллиметра. Сугуру чувствует, как его член упирается в нёбо, как язык скользит по уздечке, как горячее дыхание обжигает кожу.       Он позволяет себе это. Позволяет себе просто стоять, смотреть вниз и думать только о том, как красиво Сатору берёт в рот.       Тот начинает ускоряться, но Сугуру легонько сжимает пальцы на его затылке, замедляя.       — Не торопись, — говорит тихо. — Я хочу насладиться.       Сатору мычит что-то утвердительное, пуская вибрацию по члену, и Сугуру закусывает губу, чтобы не застонать слишком громко, хотя никто их услышать не может.       Они двигаются в этом ритме несколько минут. Сатору работает ртом неистово и нежно одновременно. Он то отстраняется, чтобы лизнуть вдоль всего ствола, то снова насаживается почти до основания, замирая на секунду, позволяя себе привыкнуть. Сугуру гладит его по щеке большим пальцем, вытирая слюну, которая стекает вниз по подбородку.       И когда Гето чувствует, что вот-вот — напряжение в паху достигает предела — он сильнее прижимает ладонь к затылку Сатору, не давая отстраниться.       — Сейчас, — выдыхает он. — Не убирай.       Сатору послушно замирает, смотрит расширенными зрачками. Сугуру кончает ему в рот толчками, глухо, запрокинув голову. Сатору глотает, не отрываясь, не морщась, только в конце проводит языком по всей длине, собирая остатки.       Сугуру несколько секунд просто стоит, тяжело дыша. Потом медленно отстраняется. Смотрит вниз.       Сатору всё ещё на коленях. Вытирает губы тыльной стороной ладони. Улыбается томно, победно, чуть нагло.       — С наступающим, — шепчет он.       Сугуру усмехается. Нагибается, тянет его за подбородок вверх, целует глубоко, медленно, чувствуя на языке свой собственный вкус. Меняет их местами, теперь прижимая к многострадальному подоконнику Сатору.       — Спасибо за помощь, — говорит Гето, когда отрывается от губ. — Теперь, кажется, тебе не помешает моя?       Он стягивает футболку с Сатору быстрее, чем тот успевает моргнуть, разворачивает к себе спиной, вжимается, водя руками по всему телу перед ним, гладит поцелуями бледные плечи, слегка прикусывает шею, оставляя едва заметные следы. Сатору свистяще выдыхает, поднимаясь на носки.       Сугуру обязательно успеет доготовить осэти рёри к вечеру. Отпечатки ладоней Годжо на запотевшем окне тому свидетели.

_______

      Стол Сатору помогает накрывать со странным трепетом, видимо, проникаясь моментом. Огни гирлянды переливаются на его коже, играют бликами в волосах, как будто усиливают сияние небесных глаз. Задумчиво гоняет фруктовые карамельки, купленные Сугуру специально для него, во рту.       — Мы столько не съедим, — констатирует он, глядя на масштабы бедствия. Сугуру в ответ пожимает плечами — может, он и правда немного перестарался.       — Угостим тех, кто вернётся раньше.       Сатору притаскивает откуда-то — под кровать в комнате что ли хранит? — две бутылки саке.       — Это традиции! — важно говорит он в ответ на поднятые брови, будто не ненавидит всё, что с ними связано.       Что ж, видимо, не в случае Сугуру?       Так вот, идея.       Сатору явно хочет этого. Сугуру видит это в каждом его прилипчивом прикосновении, в каждом «Сугу-уру-у, ну пожалуйста», которые обычно разбиваются о спокойное «нет» и разумные доводы. Но сегодня, в честь праздника — на самом деле, это лишь предлог — Сугуру хочет подарить ему всё.       Абсолютно всё.       Даже то, от чего он сам обычно отмахивается с легким отвращением. Гето не понимает, как может привлекать секс с использованием еды. Все эти развлечения, типа съесть роллы, разложенные по телу, или отсосать с освежающими мятными конфетками во рту… Он такого не понимает. Липко, негигиенично, бессмысленно. Но Сатору любит сладкое, его, кажется, возбуждают подобные вещи, а Сугуру любит Сатору. Элементарная логика.       — Выйди на полчаса, — говорит он, отодвигая от себя вечно любопытную физиономию. — У меня для тебя сюрприз.       — А какой? А можно я останусь? А я не буду смотреть, честное слово! — Глаза Сатору горят таким живым, детским любопытством, что Сугуру едва сдерживает улыбку.       — Нет. Выйди. И не подглядывай — испортишь.       Сатору заинтересован до жути, но выходит и, судя по звукам, прилипает ухом к двери. Сугуру приходится включить музыку погромче.       Теперь он лежит на их общей постели. На простынях, которые уже хочется бросить в стирку. Тело чуть влажное после душа, но основную влажность сейчас создают совсем другие вещи. Взбитые сливки — жирные, сладкие, дорогие, купленные в том маленьком магазинчике, который Сатору обожает — покрывают его грудь, живот, бедра. Сугуру проводит ладонями по собственным ключицам, размазывая белую массу, и морщится от ощущения липкой прохлады. Клубника, мелко нарезанная, почти как конфетти, розовеет на их фоне отдельными яркими вкраплениями. Он даже несколько долек засовывает за щеку, убеждаясь, что она достаточно сладкая.       Что я делаю, — думает Сугуру, глядя в потолок. Но отступать поздно. Да он, если честно, и не хочет, заталкивая неуверенность куда подальше. Слишком поздно сомневаться.       Сердце бьется ровно, даже немного торжественно. Словно он готовит не себя, а главное блюдо праздничного ужина.       А может, в каком-то смысле так и есть.       Время выходит.       Сугуру напрягает слух, но не шевелится. Лежит с полуприкрытыми глазами, приняв позу неестественно расслабленного человека, у которого нет абсолютно никаких причин стесняться. Ну и пусть сливки медленно стекают по рёбрам на простыню. Ну и пусть он похож на десерт с прилавка безумного кондитера.       Дверь с тихим щелчком отворяется. И — тишина.       Сугуру косится. Сатору стоит на пороге, застыв в проеме, словно наткнулся на невидимую стену. Его глаза расширяются. Радужки цвета летнего неба мечутся по телу Гето: от шеи, к груди, ниже, снова вверх. Он выглядит так, будто его ударили обухом по голове. Только алые губы приоткрываются в беззвучном «оу».       — Что… это? — голос садится на первой же ноте. Сатору шумно сглатывает.       Сугуру позволяет себе легкую, фирменную усмешку. Язвительную, чуть усталую. Ту, от которой у Сатору всегда подкашиваются колени.       — Подарок, — бросает он небрежно, будто речь идет о галстуке из универмага, а не о нём самом, умазанном взбитыми сливками. — С Новым годом, Сатору.       Годжо срывается с места, ногой захлопывая дверь, в два шага преодолевает расстояние до кровати быстрее, чем можно обычному человеку. Но потом снова замирает, нависая над лежащим Гето, уперев ладони в матрас по обе стороны от его головы. Дышит часто, прерывисто. Щеки разрумянились до неестественной красноты.       Сугуру наблюдает за этой внутренней борьбой с пристальным интересом. Как забавно. Вечно самоуверенный Годжо Сатору сейчас трясется, как нашкодивший кот перед лакомством, боясь до него дотронуться.       — Сатору, — зовет Сугуру мягко.       — М-м? — невнятно отзывается Сатору, продолжая пожирать его взглядом.       — Если ты просто будешь на меня пялиться, всё засохнет.       Это срабатывает, как спусковой крючок. Сатору выдыхает долго, дрожаще, и его глаза, наконец, обретают фокус. В них появляется что-то новое, помимо привычного ребяческого «хочу».       — Можно?.. — спрашивает он шепотом, и в этом коротком слове умещается вся вселенная его уязвимости.       Сугуру смотрит на него снизу вверх. На белые ресницы. На напряженные скулы. На то, как ходит ходуном его кадык.       В горле пересыхает. Но голос звучит твердо.       — Можно.       Сатору начинает не с поцелуев. Сначала он просто проводит ладонями над телом Сугуру, не касаясь, чувствуя исходящий от него жар. Водит кончиками пальцев в миллиметре от кожи, размазывая тепло, а не сливки. Сугуру кажется, что его сейчас разорвет от этого нетерпения. Внутри всё сжимается в тугую пружину.       — Ты невероятный, — выдыхает Сатору, и это похоже на молитву. — Ты самый… Просто… — он не может подобрать слов. Вместо этого опускает голову и лижет клубнику с ключицы Гето.       Сугуру выгибается. Это странно — ощущать чужой язык, липкий от сладости, на своей коже. Непривычно. Но где-то глубоко внутри отзывается тупая, тягучая волна удовольствия.       Сатору двигается медленно. Пугающе медленно для того, кто обычно действует напролом. Он пробует сливки с шеи, с груди, с плеч маленькими аккуратными движениями, словно дегустирует дорогое вино, время от времени довольно облизываясь. Кусочки клубники снимает губами, иногда задерживаясь, чтобы легонько прикусить, и от этого по телу Сугуру пробегают мурашки.       А потом Сатору опускается ниже. Губами к животу, затем к бедру, и Сугуру понимает, что сейчас произойдет, и непроизвольно напрягается.       Но Сатору, черт бы его побрал, чувствует каждое движение. Он кладет широкие ладони на внутреннюю сторону бедер Сугуру — там, где кожа особенно тонкая и чувствительная — и раздвигает их, устраиваясь удобнее. Нежно. Трепетно. Словно перед ним не тело, а святыня. И целует.       Первый поцелуй приходится чуть выше колена. Мягкий, почти целомудренный, если не считать влажных следов от сливок, которые Сатору тут же слизывает. Второй — выше. Третий — ещё выше. Сугуру выгибает спину, вцепившись пальцами в простыню. Его бедра дрожат. Мелко, неконтролируемо, как у мальчишки.       — Сатору, — выдыхает он.       — Тш-ш, — отзывается Годжо, не поднимая головы. Его губы скользят по внутренней стороне левого бедра, оставляя мокрую дорожку. А потом он открывает рот чуть шире и проводит языком по всей длине — от колена до самого паха, где тоже есть сливки.       Сугуру стонет глухо, срывающимся голосом. Он накрывает лицо ладонями, но тут же, сам не сразу понимая зачем, убирает их. Ему хочется видеть. Хочется смотреть, как Сатору, сияющий, взъерошенный, с белёсыми прядями, упавшими на лицо, плавит его собой.       Потому что Сугуру действительно плавится. Каждая клетка тела горит. Поцелуи на дрожащих бедрах слишком интимные, слишком медленные, слишком… правильные. Сатору не давит, не торопит, не пытается перейти к главному. Он просто наслаждается. Вкусом. Текстурой. Реакциями Сугуру. А Сугуру тает. Тает, как шоколад, который они забыли купить в магазине. Внутри всё сворачивается в сладкую, тягучую карамель. Он чувствует себя уязвимым — до боли, до дрожи в кончиках пальцев. Но этот страх сладкий.       — Ну что ты… — голос Сатору звучит снизу приглушенно, потому что его губы всё ещё касаются кожи бедра. — Ай, Сугуру. Какой же ты…       Он не договаривает. Вместо этого накрывает губами место, где пульсирует тонкая жилка, и легонько прикусывает. Не больно. Просто ощутимо.       Сугуру всхлипывает.       Да, он, Гето Сугуру, который никогда и никому не показывает слабости, сейчас всхлипывает от поцелуя в бедро. Мерзко. Прекрасно.       Он хочет большего.       — Сатору, — зовет он, выдерживая паузу. Голос сел, стал низким, просящим. — Ты будешь… заниматься этим всю ночь? Или…       Он хочет съязвить, но выходит жалко. Годжо поднимает на него глаза — огромные, влажные, безумные.       — Ты сказал «можно», — напоминает он.       — Я сказал «можно», — соглашается Сугуру. — А не «лижи мне ноги до утра».       Сатору коротко смеётся и тянется вверх, нависая всем телом. Сливки с груди Сугуру теперь перемазались на его торсе, перемешались с запахом их пота, клубники и близости. Это липко, грязно, неправильно. И совершенно идеально.       — Такой нетерпеливый… Тогда, — Сатору наклоняется к самому уху, и голос его становится низким, обещающим, — можно я…?       Сугуру усмехается. Вкладывает в эту усмешку всю с трудом сдерживаемую нежность, отпуская сегодняшнее безумство.       — Ну это же подарок, — выдыхает он. — Давай уже.       И первым подаётся навстречу поцелую, сладкому от клубники, жадному от долгого ожидания.       Сатору отвечает с какой-то первобытной благодарностью, одновременно стягивая с себя остатки испачканной одежды, и когда они наконец оба голые — липкие, перепачканные сливками, с клубникой, прилипшей к животам и бёдрам — прижимается всем телом, кожа к коже. Беспорядочно водит горячими ладонями, нетерпеливо скользит языком за зубы, углубляя поцелуй.       Он целуется жадно, но не грубо, с примесью отчаяния, с которым слепой гладит лицо любимого, боясь упустить деталь. Пальцы Сатору зарываются в чёрные волосы на затылке Сугуру, пачкая, притягивая ближе, вжимая в поцелуй так, что становится трудно дышать. Как будто Гето сейчас встанет и скажет, что всё, хватит, программа на сегодня завершена.       — Сатору… — выдыхает Сугуру прямо в губы. — Успокойся. Я никуда не денусь.       — Не могу, — честно признаётся он, и в голосе его дрожит смесь смеха и стона. — Ты слишком…       Он не заканчивает, но всё же слегка отстраняется. Сугуру смотрит на него полуприкрытыми глазами: высокий, белый, светящийся в темноте спальни почти неестественно. Член Сатору уже давно твёрдый, головка покраснела, и Сугуру ловит себя на мысли, что хочет этого — конечно, хочет, несмотря на липкость, несмотря ни на что.       Язык Сатору, смотрящего с настоящим обожанием, так восхитительно касается его, что Сугуру, кажется, начинает понимать, что же люди находят в такого рода… взаимодействиях.       Сатору продолжает нависать над ним, и его ладонь скользит по животу Сугуру ниже, ниже, минуя пупок, туда, где сливок уже нет, но кожа влажная от пота и предвкушения. Проходится пару раз по члену, вырывая стон.       — Сугуру… — шепчет он, касаясь пальцами промежности. — Можно…       И замирает.       Потому что пальцы встречают не просто сухую кожу. Они встречают скользкое, тёплое, маслянистое. Смазка. И — Боже, Сугуру подготовился заранее — палец легко проскальзывает внутрь, натыкаясь на уже растянутые, мягкие мышцы.       Сатору поднимает голову. Глаза у него огромные, совсем дикие, зрачки заполнили всю радужку.       — Ты… — выдыхает он. Потом сглатывает. — Ты уже…       Сугуру даже не краснеет — годовой запас смущения он уже потратил. Лежит под ним весь в липких разводах и смотрит на остолбеневшего Годжо с уверенной усмешкой.       — А ты думал, я не подготовлюсь? — голос у него низкий, с ноткой фирменного яда. — Подарок должен быть готов к использованию. Или ты хотел возиться с этим сейчас?       Сатору хотел. Хочет. Он скользит вторым пальцем внутрь, беря себя в руки.       — Ты бы просто не смог дождаться, пока я это сделаю сам, да? Выгнал меня за порог, а сам растягивал себя в душе, думая обо мне?       Что там Сугуру говорил про истраченный годовой запас смущения? Забудьте, он возьмёт в долг у следующих лет десяти. Накрывает лицо ладонями, мучительно краснея. Потому что, вообще-то, так и было.       Сатору добавляет третий палец, слегка разводит их в стороны, второй рукой мягко, но настойчиво убирая руки Сугуру.       — Хочу видеть твое лицо, — объясняет он. — Ты так хорошо потрудился, не нужно этого стесняться, — практически мурчит он, обводя напряжённые соски кончиком языка. Скорее щекотно, чем приятно, но даже это вызывает мурашки. — Ты такой красивый…       Сатору издаёт звук, похожий на всхлип и смех одновременно. Он смотрит на Сугуру так, будто тот только что не измазался с ног до головы взбитыми сливками, а минимум бросил весь мир к ногам.       — Ты… невероятный, — выдыхает он, и в голосе его такое восхищение, такое обожание, что у Сугуру на секунду перехватывает дыхание. — Ты просто… Сугуру. Ты подготовился. Для меня. И весь ты — для меня, — шепчет безумно, не в силах остановиться. — И я…       — Не раскисай, — отвечает Гето, но голос его предательски теплеет. — Просто делай уже.       Сатору кивает быстро, нервно и снова опускается на локти, нависая над Сугуру всем телом. Одна его рука зарывается в волосы на затылке Гето, чуть приподнимая голову для поцелуя, другая направляет член ко входу. Он медлит ещё секунду, касаясь головкой смазанного, расслабленного отверстия, просто чувствуя, как мышцы Сугуру чуть подрагивают в ожидании.       — Можно? — шепчет он в губы в четвёртый раз. Теперь уже почти без слов. У Сугуру нет сил выразительно закатить глаза и как-нибудь съязвить.       — Можно, — выдыхает он, и сам подаётся бёдрами навстречу.       Сатору входит.       Мучительно медленно, предельно нежно. Так, что каждый миллиметр ощущается отдельным событием. Сугуру чувствует, как головка давит на сфинктер, как мышцы раздвигаются, принимая его. Смазки достаточно — Сатору даже добавил лишней, — и член скользит почти без сопротивления, но ощущение наполненности всё равно захлёстывает. Тягучее, полное, обжигающее.       У Гето вырывается то ли вздох, то ли стон, и он сам не понимает, что именно.       Сатору останавливается на половине, давая ему привыкнуть. Его лоб прижат к лбу Сугуру, он тоже дышит тяжело, сбивчиво, и видно, каких усилий ему стоит не вдвинуться до конца одним толчком.       — Ты внутри, — шепчет Гето. Почему-то ему кажется важным озвучить это.       — Я внутри, — эхом отзывается Сатору. — Чёрт, Сугуру. Какой же ты…       Он не заканчивает. Вместо этого медленно продвигается дальше, пока не упирается бёдрами в бёдра Сугуру. Весь. До основания. И замирает, тяжело дыша, с закрытыми глазами.       — Не больно?       Сугуру чувствует, как бьётся пульс Сатору внутри него, находясь на грани боли и наслаждения. Его собственный член, твёрдый и влажный от смазки и предвкушения, зажат между их животами, и каждое микродвижение Годжо посылает искру удовольствия по позвоночнику.       — Можешь двигаться, — разрешает он, и в голосе его нет привычной язвительности. Только хриплая нежность.       Сатору открывает глаза. В них — целая вселенная.       Он начинает двигаться. Медленно, почти лениво выходит наполовину, снова погружается, выходит чуть больше, снова входит. Ритм тягучий, сладкий, как сливки, которые уже засохли у них на коже. Каждое движение отзывается в теле Сугуру бархатистым удовольствием. Он дышит им. Широко открытыми глазами смотрит на Сатору сверху, на его побелевшие костяшки пальцев, вцепившихся в подушку рядом с головой Гето, на его прикушенную губу, на капельку пота, скатывающуюся по виску.       — Быстрее, — шепчет Сугуру, и сам не верит, что это сказал он. — Я не сломаюсь.       Сатору послушно ускоряется, но не срывается. Он всё равно остаётся нежным, почти бережным, и это контрастирует с его силой так сильно, что у Сугуру темнеет перед глазами. Каждый толчок — ровно туда, где нужно. Годжо словно знает его тело лучше, чем сам Гето. Он наклоняется, целует Сугуру в шею, в ключицу, в грудь, одновременно продолжая двигаться внутри.       — Сугуру, — выдыхает Сатору в его плечо. — Ты даже не представляешь…       — Представляю, — перебивает Сугуру, и ему удаётся улыбнуться криво, нежно, и в то же время язвительно даже сейчас. — Я же готовил подарок.       Сатору хихикает на выдохе, и от этого смеха мышцы Сугуру сжимаются вокруг него. Годжо стонет, утыкаясь лицом в изгиб шеи.       Они двигаются вместе. Медленно, сладко, до дрожи в коленях. Сугуру позволяет себе быть уязвимым, выгибается, вцепляется ногтями в спину Сатору, шепчет его имя снова и снова. И когда близость достигает предела, когда Сатору кончает в него с приглушённым рыком в грудь, Сугуру чувствует, как волна накрывает и его, даже без прикосновений к собственному члену. Просто от наполненности, от тяжести, от того, что всё правильно.       Сатору валится на него, выбивая остатки воздуха из лёгких, липкий, мокрый, перепачканный и совершенно ошалевший. Он всё ещё внутри, что-то бормочет, не выходя, и его дыхание постепенно выравнивается. Сугуру гладит его по волосам, смотрит в потолок.       — С Новым годом, — шепчет Сатору ему в грудь.       — С Новым годом, — отвечает Сугуру.       Тишина и приятная тяжесть тела сверху убаюкивают лучше любой колыбельной. Сугуру умиротворённо прикрывает глаза. Всё потом.       — Ты засыпаешь, — обвинительно говорит Сатору. Сугуру приоткрывает один глаз. Лицо Сатору очень близко, он откровенно пялится, ожидая ответа.       Глаз снова закрывается. Сатору бодает его лбом в грудь, на что Сугуру сжимается, выбивая из Сатору сдавленный звук, и мстительно улыбается.       — Сугуру.       — М-м?       — Это был лучший подарок в моей жизни.       Сугуру усмехается. Даже сейчас, уставший, размазанный по простыням, с членом внутри и слюной по всему телу, он находит в себе силы на язвительную нотку.       — Ты просто не ел моё кури кинтон. Оно тоже очень хорошее.       Сатору поднимает голову, смотрит на него огромными счастливыми глазами.       — Точно! Давай есть.       — Сейчас? — Сугуру приподнимает бровь. — Сатору, я весь в сливках, ты весь во мне, мы оба жутко грязные, а простыни можно выжимать. Какое есть?       — Но ты же готовил! — Годжо хнычет, но в голосе слышна улыбка. — Я хочу твои бобы. И омлет. И вообще, это мой Новый год, и я требую угощения.       Сугуру вздыхает тяжело, театрально — кажется, это передаётся половым путём — и осторожно выскальзывает из-под Сатору, мягко его отпихивая. Тот корчит обиженную рожицу, но встаёт, чуть не снося собой праздничный стол.       — Сходим в душ и поедим, хорошо?       — Тогда в душ ты идешь вместе со мной, — безапелляционно заявляет Сатору.       Сугуру смеётся и кивает.       До еды они добираются лишь ближе к утру.

***

The Bravery — Hatef--k

      Февраль давит серым небом и колючим ветром, который гуляет по полигонам техникума. Земля под ногами — промерзшая, твердая, покрытая тонкой коркой льда, и каждое движение грозит потерей равновесия.       Сугуру стоит у края разметки, глядя куда-то в пустоту. Его пальцы бездумно сжимаются и разжимаются, ловят ритм собственных мыслей. Взгляд тяжелый, ушедший внутрь, туда, где перемалываются вопросы, для которых пока нет названий.       — О чем думаешь? — Сатору подходит сбоку, сует руки в карманы пальто и заглядывает в лицо.       Сугуру молчит. Две секунды, три. Его губы чуть приоткрываются, но вместо ответа он просто встряхивает головой, словно отгоняя назойливое насекомое.       — Спарринг? — предлагает он коротко и обходит Сатору, не дожидаясь ответа. — Идём.       Сатору моргает. Хмурится на мгновение, не потому, что ему жалко или не хочется побороться, а потому что такое случается нечасто: Сугуру обычно отвечает. Всегда отвечает. А тут — как отрезал.       — Лады, — тянет Годжо, быстро пряча любопытство за привычной улыбкой. — Только не жалуйся потом.       Они расходятся от центра площадки на два десятка шагов — стандартная дистанция для спарринга, хотя в их случае никакой стандарт не работает. Ветер бросает в лицо колючий снег.       — Ну давай, — Сатору лениво потягивается, закидывая руки за голову. Его дыхание облачками пара вырывается в холодный воздух. Он закрывает глаза на секунду, и едва видимое глазу искажение воздуха вокруг него — Безграничность — меняет свой ритм. Мерцание становится слабее, прерывистее, словно Сатору сознательно притупляет собственный барьер.       Сугуру как-то незаметно научился видеть это: воздух возле кожи Сатору преломляет свет чуть-чуть неправильно. Или, может, он просто слишком много смотрит на того без Бесконечности, когда они наедине, так что потом она, вдруг появляющаяся, ощущается слишком чужеродно, бросаясь в глаза.       — Что ты делаешь? — Сугуру замирает.       — Ослабляю Бесконечность, — пожимает плечами Сатору, поправляя очки. — Иначе совсем нечестно. Мне-то никакого урона, а ты весь в синяках. Неинтересно.       — Я не просил.       — А я и не спрашивал.       Сатору ухмыляется и делает шаг вперед. Его движения остаются текучими, но теперь в них появляется… уязвимость. Та, которую Сугуру никогда не видел у него в настоящем бою.       — И еще, — добавляет Сатору буднично, — летать не буду. Честное слово. Но телепортироваться — это святое. Извини.       Сугуру кивает. Он тоже принимает условие, даже не озвученное вслух: он не станет призывать проклятий. Только физическая сила. Только техника. Только его собственное тело.       Честный бой.       Он не тратит время на ответ.       Сокращает дистанцию за три длинных шага — скользящих, экономных, без лишнего шума. Первый удар идет не рукой, а ногой: низкий подсекающий маваши-гери в голень. Безграничность — даже ослабленная — ловит удар за пару миллиметров до цели, как невидимая мягкая стена. Но теперь она гнется. Сугуру чувствует, как замедление на мгновение становится недостаточным, как барьер уступает — пусть чуть-чуть, но уступает, — и удар проходит ближе, чем обычно.       Он использует это. Отталкивается от невидимой преграды, раскручивает корпус и бьет, не глядя, локтем с разворота, туда, где у Сатору должна быть челюсть.       На этот раз барьер почти пропускает. Почти.       — Ого, — выдыхает Сатору, уклоняясь в последнюю секунду. — Так сразу?       Он исчезает.       Телепортация — беззвучная, мгновенная — и вот Сатору уже за спиной Сугуру, практически касается пальцем его лопатки.       — Бум, — мурлычет он.       Сугуру не разворачивается. Вместо этого падает назад, используя инерцию для короткого резкого движения — затылок летит в лицо Сатору. Барьер снова проседает. Сатору отшатывается, теряя равновесие, но тут же телепортируется в сторону, на безопасное расстояние.       — Хитришь, — усмехается Сугуру.       — А ты думал, будет легко?       Сугуру крутит предплечьями, разминаясь в локтях. Секунда тишины. Он перехватывает взгляд Сатору поверх очков — эти нечеловеческие глаза цвета растопленного неба, которые видят всё: траектории, потоки энергии, слабые места в любой защите.       — Ты сдерживаешься, — говорит он не как вопрос, а как констатацию.       Сатору моргает. Улыбка становится чуть тоньше.       — Не хочу тебя сломать.       — Не сломаешь, — Сатору снова принимает стойку. Его злит это снисхождение. — Прекрати обращаться со мной как с фарфором. Я не разобьюсь.       Пауза затягивается. Ветер треплет черные пряди Сугуру, и тот не поправляет их, только смотрит, спокойный и тяжёлый одновременно. Он ждёт.       Сатору первым ломает молчание. Вздыхает, поправляет очки, прячет руки в карманы форменного пальто и делает шаг вперед.       — Ладно. Ты сам напросился.       Безграничность меняет характер. Мерцание становится плотнее, агрессивнее — Сатору перестает гасить удары пассивно и начинает использовать барьер как оружие. Но Сугуру уже движется.       Он атакует быстрой, почти непрерывной, чёткой, как метроном, серией. Джеб, кросс, апперкот — всё это ломается о барьер, но Сугуру не бьёт наугад. Каждый удар — тест. Проверка плотности на разных частотах.       Сатору позволяет себе улыбнуться шире. Он вынимает руки из карманов, снова переносит себя чуть дальше и наконец-то принимает стойку — высокую, раскованную, совсем не классическую, но с такой позицией веса, что Сугуру сразу понимает: сейчас будет трудно.       Теперь Сатору переходит в нападение. Без полета ему приходится полагаться на ноги, и он делает это блестяще. Спринтерский рывок, резкая смена направления, прыжок с разворота.       Но главное оружие Сатору — его скорость. Шесть глаз обрабатывают информацию быстрее, чем нервные импульсы вообще способны бежать по телу нормального человека. Он видит траектории ударов Сугуру за мгновение до того, как те начинаются. И все равно не успевает уходить чисто, потому что тот дерется не как маг, не как пользователь проклятой энергии. Он дерется как мастер боевых искусств, отработавший сотни схем и не забывший их все за ненадобностью.       Бесконечность местами едва не бурлит, а местами — такая тонкая, что каждое движение Сугуру заставляет ее дрожать.       Он едва успевает уйти с линии атаки: кулак Сатору проносится в сантиметре от его уха, и даже без контакта воздух обжигает холодом.       Но он не просто уклоняется. Он ныряет под руку Сатору, сокращая дистанцию до опасной близости, где локти и колени эффективнее вытянутых рук.       Его ладонь ложится на предплечье Сатору мягко, но цепко. Рывок. Сугуру использует инерцию противника, чтобы развернуть его корпус и войти в клинч. Их тела сталкиваются, плечо в плечо, грудная клетка в грудную клетку. Тепло чужого тела сквозь ткань формы.       — Ого, — выдыхает Сатору почти у самого его уха. Горячее дыхание обжигает. — Тесновато, — шепчет, пытаясь оттолкнуться.       Сугуру не отпускает. Он работает в ближнем бою профессионально, сочетая захваты, подсечки, броски через бедро. Его техника отточена до автоматизма: каждое движение плавно перетекает в следующее. Он бьет туда, где барьер тоньше всего: по голеням, предплечьям, кистям рук. Там, где Сатору, больше подсознательно, ослабляет защиту сильнее ради собственной подвижности.       Первый реальный удар проходит, когда Сугуру отвлекает Годжо финтом левой и вбивает колено в бедро снаружи. Не сильно, но достаточно, чтобы Сатору охнул и на миг потерял равновесие.       — Ай, — беззлобно говорит Сатору. В его голосе появляется что-то новое. Удивление пополам с весельем.       Новая серия ударов Сатору — быстрая, резкая — натыкается на блоки Сугуру, и каждый блок не просто пассивный, а с захватом. Он ловит запястье Сатору, дергает на себя.       — Повторяешься, — делает замечание.       Сатору громко смеётся. В глазах с каждой секундой разгорается азарт.       Сугуру не останавливается. Он давит, наседает, использует каждую ошибку противника. Телепортации спасают того от самых опасных моментов, но и у них есть цена. Каждый раз, когда Сатору исчезает и появляется заново, он тратит долю секунды на перекалибровку зрения, на оценку новой позиции. Сугуру быстро учится читать эту задержку, читать, куда и когда переместится Сатору вероятнее всего.       Он бьет в тот самый миг.       Сатору пропускает серию. Короткую, но жёсткую: удар в плечо справа, скользящий по ребрам слева, и еще один — ребром ладони — в скулу. От последнего у Гето самого слегка темнеет в глазах, но он слышит, как Сатору выдыхает сбивчиво, с явным весельем:       — Ах ты…       Времени полюбоваться у Сугуру нет, и ему почти жаль.       — А ну-ка! — Сатору уходит в сторону, разрывает дистанцию и тут же возвращается, уже с новым ударом — прямым, мощным, с подшагом. Гето блокирует предплечьем, и удар такой силы, что его отбрасывает на два шага назад. Подошвы кроссовок скребут по ледяной земле.       Сатору смеется звонко, по-мальчишески. Изо рта вырываются облачка пара.       — Вот это уже похоже на дело!             И он бросается вперед. Теперь он почти не сдерживается — но почти ключевое слово. Сугуру видит, как Сатору в последний момент смягчает удары, как отводит руку чуть в сторону, чтобы попасть не в солнечное сплетение, а в плечо. Как сознательно контролирует Безграничность, чтобы просто не разорвать Сугуру в клочья.       Но даже этого почти хватает.       Сатору уходит в телепортацию, появляется на добрых десяти метрах выше только затем, чтобы рухнуть вниз с кулаком наотмашь. Но в последний момент спохватывается: он же обещал не летать.       — Чёрт, — выдыхает он прямо в полете, перекручивается в воздухе и приземляется в сантиметре от Сугуру, снова применив телепортацию, неуклюже, на четвереньки, сбивая дыхание.       Сугуру не ждет, пока он встанет. Подхватывает Годжо под плечи, ставит на ноги и тут же бьет снова. Не в полную силу, но метко, ощутимо, прямо в солнечное сплетение. Пинком отправляет обратно на землю.       Сатору сгибается пополам, хватая ртом воздух.       Сугуру останавливается на секунду, позволяет себе забеспокоиться — и это его главная ошибка. Он давится словами «ты в порядке?», когда пропускает удар в ребра слева, в плечо справа, еще один — под колено. От последнего он опасно шатается, но не падает. Вместо этого использует инерцию, чтобы развернуться и нанести свой удар ногой в подбородок Сатору.       Вжимает. Пробивает сквозь ослабленный барьер. Подошва встречается с челюстью с сочным, влажным звуком, голова с хрустом откидывается в сторону.       Его отбрасывает на землю лицом вперед, но выпад того стоил. Сугуру переворачивается на спину, опираясь на локти, но вставать не спешит, лишь наблюдает.       Сатору замирает. Потом трёт челюсть тыльной стороной ладони и улыбается, уже не самодовольно, а искренне, почти нежно.       — Хорошо, — говорит он тихо. — Очень хорошо, Сугуру.       Гето опускает руки. Схватка закончена, не по правилам, а потому, что оба чувствуют: хватит. Дыхание Сугуру тяжелое, рваное, пар валит изо рта. С губ течет тонкая струйка крови — они разбиты изнутри, там, где он прикусил щеку от собственного усилия.       Сатору выглядит почти нетронутым. Почти, потому что очки съехали, на скуле и челюсти расплываются красноватые пятна, а под левым глазом проступает синяк, который через пару часов станет фиолетовым. Сугуру все же достал его несколько раз.       — Ты в порядке? — Сатору делает шаг вперед, протягивает руку. — Я немного увлекся.       Сугуру перехватывает его запястье. Не чтобы опереться, просто чтобы сжать, на секунду, прежде чем отпустить.       — В полном, — отвечает он. — Я примерно такого и просил.       Они молчат какое-то время. Ветер не стихает, но теперь он кажется не таким холодным — возможно, потому что оба разгорячены боем, кровь стучит в висках, адреналин еще не выветрился из капилляров.       — Что?       — Ничего, — отвечает Сатору, не прекращая как-то странно пялиться. Его голос звучит странно. — Просто… ты реально сильный, Сугуру.       — Без твоих ограничений я бы даже не дотронулся до тебя, — качает головой Сугуру. — Ты ослабил Бесконечность. И не летал.       — И что? — Сатору поднимает бровь. — Ты тоже не призывал своих проклятий. Это был честный бой. А без боли тренировки совсем бесполезны, ты же знаешь. Спасибо.       Последнее слово тонет в порыве ветра. Сугуру сжимает пальцы на запястье Сатору, потом подходит ближе, совсем вплотную. Медленно, без спешки — словно все еще рассчитывает дистанцию, но теперь не для удара.       Его пальцы ложатся на подбородок Сатору, поворачивают его голову чуть в сторону, к свету.       — Ты позволил мне это сделать, — тихо говорит Сугуру, разглядывая синяк на скуле.       — Позволил, — легко соглашается. — А ты недоволен?       Вместо ответа Гето наклоняется и касается губами красно-фиолетового пятна. Поцелуй легкий, почти невесомый, явно просчитанный точнее, чем любой его предшествующий удар.       Сатору замирает. Даже дышать перестает.       — Больно? — шепотом спрашивает Сугуру, не отстраняясь.       — Нет.       Сугуру перемещается к ссадине на скуле, где его собственная ладонь разодрала тонкую кожу Сатору. Целует снова, чуть дольше. Язык едва касается, пробуя на вкус железо крови и холодный воздух.       — А тут?       — Тоже нет.       Сугуру опускается к челюсти, к тому месту, куда пришелся его самый тяжелый удар. Кожа там уже начинает отекать, становится горячей под губами. Гето проводит по ней кончиком языка, словно пытаясь снять боль или, наоборот, запечатлеть ее. Отдаёт немного землёй.       Сатору выдыхает судорожно, неловко. Его руки, обычно такие уверенные, сейчас просто висят вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки.       — Сугуру.       — Мм?       — Что ты делаешь?       Сугуру отстраняется ровно настолько, чтобы посмотреть в глаза. Съехавшие из-за боя очки Сатору так и не поправил, и Гето видит его глаза — неестественные, прекрасные. Синяк под левым делает их только ярче.       — Залечиваю, — серьёзно отвечает он.       Сатору скомканно смеётся на выдохе. Это не его обычный смех, громкий и заразительный. Этот — тихий, почти испуганный.       — Глупости, — говорит он. — Я же могу… У меня есть обратная техника.       — Можешь, — не спорит Сугуру. — Но не сделаешь.       Это не вопрос. Он знает: Сатору никогда не использует обратную технику после их спаррингов. Он ходит с этими синяками и ссадинами по нескольку дней, даже не прячет их под водолазками и высокими воротниками, а когда кто-то спрашивает — отводит взгляд и говорит, что просто лень.       Но дело не в лени, Сугуру это уже понял. Сатору оставляет все отметины, которые он ему оставляет, вне зависимости от контекста, потому что они — единственное доказательство того, что кто-то может до него дотянуться.       Сугуру смотрит на него внимательно, спокойно, сжимает ладонями лицо Сатору, большими пальцами проводит над синяками, очень аккуратно. Потом опускает взгляд на разбитые костяшки собственных пальцев, на ссадину на запястье: Годжо все же случайно задел его барьером под конец, содрал кожу почти до мяса.       Он улыбается едва заметно, только уголками губ.       — Пошли. Тут холодно.       Он берет Сатору за руку и переплетает их пальцы. Кожу вблизи рассечённых костяшек щиплет, но Сугуру этого даже не чувствует. Они медленно бредут в сторону общежития.       — Сугуру, о чем ты всё-таки думал? — задумчиво интересуется Сатору так, будто ему реально не наплевать.       Сугуру останавливается, думает несколько секунд, стоит ли отвечать. Мысли кажутся недостойными, неправильными, будто они испортят всё, стоит только их озвучить.       — Об устройстве мира, — спустя время серьёзно отвечает он, не вдаваясь в подробности. — О роли магов и не-магов. О проклятиях.       Сатору фыркает. Толкает его в плечо почти ласково.       — Фу. Какой же ты иногда зануда, Сугуру. Слишком философские мысли.       — Пожалуй, ты прав, — облегчённо выдыхает, радуясь, что не нужно рассказывать. Сейчас думать об этом не хочется совершенно. Он ухмыляется, окончательно переключаясь. — И таким вот ты меня любишь.       Сатору краснеет. Настоящий, отчётливый румянец проступает на коже, расползается по щекам, смешиваясь с синяками. Он отворачивается, поправляет очки, прячет глаза.       — Пошли, — бормочет он. — Тут холодно. У меня пальцы скоро посинеют.       Он уже делает шаг в сторону общежития, но Сугуру перехватывает его руку и подносит к своим губам. Замерзшие пальцы Сатору, длинные, музыкальные, способные стереть половину города или свести с ума одним жестом, оказываются зажаты в теплых ладонях Сугуру. Он целует каждый кончик, каждую фалангу, согревая дыханием.       — Сейчас согреются, — говорит он и ведёт Годжо за собой, не отпуская.       Сатору открывает рот, чтобы сказать что-то такое же тёплое, но в последний момент передумывает.       — Знаешь, ты меня ещё вот сюда пнул, — он требовательно показывает на своё бедро в том месте, где оно переходит в ягодицу, капризно поджимая губы.       — Что, туда тоже поцеловать надо? — широко улыбается Сугуру. — Не припомню, чтобы хоть раз бил туда.       — Ты просто увлёкся и не заметил, — нагло врёт, хитро сияя глазами из-за очков. — Проверь.       — Что ж, я вполне мог, — включается в игру Сугуру, крепче сжимая ладонь. — Проверю, и в случае чего очень искренне извинюсь.       Позади двух практически слипшихся тел остается полигон с истоптанной землей, капли крови на сером льду и слишком глубокие вопросы без ответов.       Но сейчас — совсем не время о них думать.

***

Red Hot Chili Peppers — Million Miles Of Water

      Последнее проклятие воняет привычной гнилью, приторно-сладкой, с ноткой разложения. Сугуру ненавидит этот запах. Ненавидит то, как тварь пульсирует в воздухе, раздуваясь от каждого чужого крика.       Мужчина в помятой рубашке зажат между обломками стены. Обычный человек. Обычный вечер. Обычный страх, от которого несёт мочой и потом. Сугуру мог бы выбросить руку вперёд минуту назад. Две минуты назад. Когда проклятие только начинало своё развлечение с чужой усталостью и злобой, подпитываемое панической боязнью, он уже стоял здесь, на крыше соседнего здания, и смотрел.       Сколько их?       Он потерял счёт. Сотни. Может, уже тысяча. Каждый раз один и тот же сценарий: воплощение отчаяния, чёрная слизь, крик. Сугуру приходит. Сугуру поглощает. Проклятие становится гладким шариком на его ладони, превращаясь в комок тошноты, который оседает где-то в груди, между рёбрами, рядом с сотнями других.       Сколько их было сегодня?       И каждый спасённый через неделю забудет. Будет пить кофе по утрам, ссориться с женой, смотреть дурацкие передачи. Никогда не узнает, что прямо сейчас, пока он едва моргает и задыхается, его жизнь проходит по лезвию.       Сугуру медленно подходит к завалам, не обращая никакого внимания на бурлящее проклятие. Заинтересованно наклоняет голову влево, глядя прямо в глаза пострадавшего.       Стоит ли его жизнь страданий Сугуру?       — Пожа-луйста, — в отчаянии шепчет мужчина, и голос ломается на втором слоге.       В его глазах только животный ужас, и это честнее всего, что Гето видел за сегодня.       Есть ли смысл спасать того, кто через время снова неизбежно попадёт под удар, требуя новых жертв?       Не Сугуру, так кто-то другой будет вынужден вновь и вновь побеждать тех, кого победить просто невозможно. Будет рисковать жизнью, пока эти… продолжают бояться и тем самым подпитывать врага.       Он мог бы стоять ещё. Секунду. Две. Двадцать. Проклятие не тронет человека — оно пока наслаждается страхом, втягивает его, как наркотик. Но Гето знает: если он промедлит слишком долго, тварь наиграется и ударит. И тогда рубашка станет красной.       Он трясёт головой, ощущая, как звуки мольбы режут по живому, и наконец двигается.       Рука вперёд, пальцы сжимаются вокруг пульсирующей сердцевины. Проклятие визжит — не слышно обычным людям, но Сугуру чувствует этот визг зубами, всем телом. Чёрная масса сворачивается внутрь, втягивается в его ладонь, как дым в вытяжку.       Вкус — не худший в его жизни, но от этого не менее противный. Холодный, склизкий, с привкусом чужой паники. Приступ тошноты накрывает его с головой, усиливаясь внутренними противоречиями.       Сугуру опускает руку.       Мужчина на земле открывает рот, пытается что-то сказать. Сугуру не ждёт от него никаких благодарностей. На секунду в нём мелькает жалость, но тут же погибает под грудой развалин где-то внутри. Он разворачивается и уходит, и каждый шаг отдаётся в позвоночнике тяжестью, имеющей мало общего с физической.       И выпускать эту тяжесть наружу, как сегодня, он не имеет никакого права.

_______

      Дверь в комнату открывается бесшумно — Сугуру всегда умел двигаться тихо, даже когда мир давит на плечи. Сейчас его шаги тяжелее обычного, он не столько идёт, сколько тащит себя по коридору, но всё равно почти беззвучные на половицах общежития.       Сатору не спит. Ждёт.       Он лежит на кровати, раскинувшись звёздочкой, телефон давно выпал из расслабленной руки. При появлении Сугуру его голова поворачивается на подушке, глаза за стёклами тёмных очков моргают медленно, сонно.       — О, вернулся, — голос хрипловатый после долгого лежания в тишине. — Что-то ты долго. Я уж думал, тебя там проклятие сожрало.       Последняя фраза — очевидная шутка. Слабый намёк на улыбку в уголках губ. Обычный Сатору. Сатору, который не знает, как отвратительны на вкус проклятия, отдающие старой половой тряпкой и его собственным чувством вины пополам с сожалениями — они у него и остальных людей общие.       Свои, может, горчат даже чуточку сильнее.       Сугуру не отвечает.       Он останавливается у своего шкафа, открывает дверцу. Внутри аккуратными стопками сложена его одежда. Чистая. Правильная. Пахнущая кондиционером для белья и больше ничем.       Его пальцы скользят мимо.       Останавливаются на нижней полке, там, где Сатору постоянно что-то забывает и редко забирает обратно. Сейчас там поверх остального лежит серая футболка из мягкого хлопка, которую Годжо носил позавчера на занятиях, а потом бросил, потому что лень было донести до стирки. Ткань под подушечками пальцев хранит слабый запах: не парфюм, не пот — просто Сатору. Смесь шампуня со сладкой карамелью и того неуловимого тепла, которое остаётся на вещах после долгого ношения.       Сугуру стягивает через голову свою водолазку. Быстро, резко, словно сдирает с себя что-то липкое — слой проклятой пыли, слой чужих взглядов, слой всего, что налипло за сегодня. Футболка Сатору оказывается немного узкой в плечах. Край натягивается на ключицах, ткань пахнет домом, которого у них обоих по-настоящему нет.       Сатору приподнимается на локте. Тёмные очки съехали набок, открывая уголок глаза. Брови его ползут вверх, и в их движении есть что-то детское, растерянное.       — Эй, Сугуру, это моя.       Гето не поворачивается. Он смотрит на свою водолазку, которую бросил на пол, на свои ботинки, которые оставил у порога, на свои руки, которые всего какой-то назад держали чужую смерть.       А потом он забирается на кровать к Сатору и ложится лицом к стене. Спиной к нему. Спиной ко всему, что произошло сегодня.       Тишина наливается густотой, как кисель.       Сатору хлопает глазами. Раз. Другой. В тусклом свете почти перегоревших ламп его лицо растерянное, почти обиженное.       Он — не гений эмпатии, никогда не был. Он сильнейший в мире магов, но совершенно не умеет читать людей. Особенно Сугуру. Особенно когда тот поворачивается к нему спиной в его футболке и молчит так, что тишина звенит.       Сатору — не гений эмпатии, но даже ему ясно, что что-то случилось.       — Сугуру, — голос осторожный, как рука, протянутая к незнакомой рычащей собаке. — Что там стряслось?       Я там стрясся.       Молчание.       Сугуру чувствует, как матрас прогибается ближе к нему под весом Сатору, чувствует тепло, которое исходит от его тела даже на расстоянии. Почти ощущает на себе его пристальный взгляд. Футболка на плечах пахнет неправильно-правильно. Он втягивает этот запах вместо воздуха, потому что воздух всё ещё тошнотворно воняет страхом.       — Ты кого-то не спас? — неуверенно предполагает Сатору, как будто это — самое плохое, что в принципе могло случиться.       Сугуру скажет: «нет, я всех спас», — и это даже не будет ложью, но слова не лезут, застряв рядом со склизким комком где-то в горле. Дело ведь совсем не в спас — не спас.       Дело в том, что его душит собственная иррациональная — или не совсем — ненависть, и он не знает, как признаться, что перестает с ней справляться.       Матрас снова прогибается, когда Сатору скатывается с него на пол и шлёпает босыми ногами в сторону двери.       — Просто устал, — голос Сугуру выцветший, как старая фотография, найденная на чердаке. — Не выключай свет.       Сатору замирает с рукой, уже тянущейся к выключателю.       — Ты же не спишь при свете?       — Сплю.       Ложь. Сатору знает, что ложь. Сугуру всегда спит в темноте, потому что иначе часто просыпается. Но Сатору не перечит. Он опускает руку, ложится обратно, уставившись в потолок.       Я же знаю, что что-то случилось, — вертится на языке, острое и бесполезное. Он проглатывает эти слова. Слишком много вопросов — значит, Сугуру замкнётся ещё сильнее. Сатору не умеет спрашивать правильно. Но зато он умеет быть рядом.       Иногда этого достаточно. Иногда нет.       Сегодня он проверит.       В густой тишине разбивается тиканье старых часов, Сугуру сосредоточенно считает удары. Семь. Ты мог спасти его быстрее. Восемь. Из-за тебя он будет лишь больше бояться, излучая больше проклятой энергии. Девять. Ты ничем не лучше тех, кого ты поглощаешь.       Проклятая тварь уже свернулась где-то в солнечном сплетении, и её холод расползается по рёбрам, как паутина.       Сатору пододвигается ближе. Плечо касается спины Сугуру через тонкую ткань футболки. Тепло просачивается между лопатками, расходится по позвонкам, и Сугуру на мгновение забывает, как дышать.       — Иди сюда, — бормочет Сатору куда-то в затылок, и его рука находит талию, уверенно, без колебаний тянет, разворачивая к себе.       Сугуру не сопротивляется. Позволяет развернуть себя, позволяет втянуть в кокон из чужих рук и чужого тепла. Их ноги путаются под одеялом. Лоб Гето упирается в ключицу Сатору, и он закрывает глаза.       Здесь темно. Даже с включённым светом.       — Устал, — повторяет Сатору, как эхо, и в его тоне — не вопрос, не насмешка. Просто принятие.       Просто «хорошо, я куплюсь на это, потому что ты так хочешь», и Сугуру ему до дрожи благодарен за это.       Сатору гладит его по спине широкими, ленивыми кругами. Ладонь наезжает на позвонки, считает их без всякой цели. Сугуру выдыхает долго, протяжно, словно воздух не выходил из него всю дорогу обратно от того переулка до общежития.       Рука Сатору скользит выше, на шею, пальцы зарываются в волосы на затылке. Просто держат. Просто — я рядом.       Поцелуи начинаются без начала. Просто в какой-то момент губы Сатору находят край скулы лениво, тягуче, как целуют, когда бесполезны любые слова. Сугуру приподнимает голову, отвечает. Их дыхание смешивается.       Губы Сатору пахнут чаем, что он пил пару часов назад перед сном. Губы Сугуру — горечью, уличной пылью и тем, о чём он не говорит.       Рука находит запястье Сатору, переплетает пальцы, прижимает к груди, туда, где под рёбрами застыла чёрная слизь. Сатору чувствует сердцебиение, оно частое, сбивчивое, неспокойное.       — Оно громко стучит, — шепчет Годжо в его волосы.       — Знаю.       Они замирают. Рука Сатору на груди Сугуру, поверх своей футболки, которая не должна быть на нём, но почему-то именно сейчас это — самое правильное место для неё. Гето сжимает его пальцы, держит несколько секунд. Потом отпускает.       Сатору снова целует. Медленно, сонно, в губы. Легко-легко проводит языком по нижней губе, и Сугуру открывается навстречу, впуская его внутрь. Вкус Сатору — сладкий, тёплый, уже родной. Он перебивает гниль, не полностью, но достаточно, чтобы дышать стало легче.       Они целуются, не торопясь. Иногда между поцелуями проходят целые минуты, когда они просто дышат друг в друга, лбы соприкасаются, а ресницы щекочут кожу. Сатору проводит большим пальцем по скуле Сугуру, очерчивает её. Гето ловит этот палец губами просто так, просто чтобы чувствовать что-то тёплое и живое.       Волосы Сатору падают на лицо Сугуру — белые, мягкие, они щекочут нос, и он убирает их чуть дрожащей рукой. Пальцы застревают в прядях.       Комната плывёт в жёлтом свете ламп, тени от их тел сливаются на стене в одно пятно. За окном март стучит по стеклу ледяной крупой, ветер завывает в щелях старой рамы, но здесь, в этом коконе из сбитого одеяла и чужих рук, время останавливается.       Сатору целует уголок его рта, потом щёку, потом веко, так нежно, что это почти больно. Почти помогает.       Сугуру думает о смысле. О предназначении. О человеке, которого он мог бы спасти быстрее. О том, что медлил, и эти лишние секунды встают в голове бетонными блоками.       Раньше у него были ответы. Раньше он знал, что слабых нужно защищать, потому что так правильно. Теперь правильное и неправильное перемешалось в чёрную кашу, которая оседает внутри вместе с каждой поглощённой тварью.       Он чувствует их всех. Тех, кого проглотил. Они шевелятся где-то в груди, как змеи в банке. Гнилой мусор, землистая грязь, ржавое железо, горелый пластик, чужая злость, чужая тоска — всё это теперь часть его. И с каждым разом становится тяжелее, потому что он постепенно перестаёт понимать, где заканчивается Сугуру и начинаются они.       Футболка Сатору пахнет безопасностью, и это отвратительно — так пахнет только то, чего ты не заслужил. Он зарывается носом тому в шею, сжимает пальцами ткань его майки на спине.       — Сильнее обними, — шепчет он в кожу.       Сатору не отвечает, просто сжимает. Сильнее. Крепче. До треска в позвонках, до того момента, когда становится невозможно понять, где кончается его тело и где начинается тело Сугуру.       Они замирают.       Сатору не спит. Может, Сугуру думает, что спит — дыхание стало ровнее, веки закрыты — но он просто не шевелится. Потому что иногда, когда человек не знает, что ты слышишь, он говорит больше.       Но Сугуру молчит.       Только дышит в ключицу Сатору, и в каждом выдохе Годжо чудится что-то надломленное. Он вспоминает, как несколько часов назад они переписывались — коротко, сухо: «задание», «вернусь поздно», «ок». Обычный обмен. Ничего тревожного.       А теперь Сугуру лежит в его футболке и сжимает пальцы на его спине так, словно боится упасть.       Что ты видел? — хочет спросить Сатору. — Кого ты не смог спасти? Или — кого ты спас, но пожалел об этом?       Он не спрашивает. Он невесомо гладит Сугуру по спине, по этим тугим мышцам, которые никогда не расслабляются до конца, и ждёт, но так и не дожидается. Потом тихо, почти беззвучно, шепчет в макушку:       — Я здесь.       И так — полночи.       Поцелуи становятся всё реже, веки — всё тяжелее. Сатору засыпает первым, его дыхание выравнивается окончательно, рука на пояснице Сугуру расслабляется, но не падает. И в этой расслабленности — абсолютное доверие, от которого у Гето что-то болезненно сжимается в груди.       Он не спит. Не может.       Я люблю тебя, — думает Сугуру. Не говорит. Слова слишком простые для того, что он чувствует. Слишком маленькие.       Вместо этого он медленно, очень медленно выдыхает, так, будто пробует выпустить всё, что накопилось за ночь. Холод под рёбрами чуть-чуть ослабевает. Не исчезает. Никогда не исчезает. Но становится тише, терпимее.       Сатору шевелится во сне, инстинктивно подтягивает Сугуру ближе, и бормочет что-то неразборчивое в его макушку. Кажется, там есть «дурак». Или «холодно». Или что-то совсем другое — оно не важно.       Он смотрит на стену поверх плеча Годжо, на жёлтый круг света от лампы, и боится. Боится, что однажды, возможно, перестанет чувствовать, что однажды чужая футболка перестанет пахнуть домом, потому что само понятие дома исчезнет, что однажды его не спасёт даже это — чужое тепло, чужие руки, чужое дыхание на своей шее.       Но сегодня — спасают. Сугуру кривит губы в горькой ухмылке и цепляется за Сатору до самого рассвета, приносящего беспокойный сон.       Один день. Он выдержит ещё один день.       А потом, возможно, ещё один.

***

John McCrea — I Wanna Be Your Dog

      Сугуру ненавидит себя за это.       За то, что не может просто быть. Сидеть в кафе и не думать о смыслах. Идти по улице и не считать, сколько из этих прохожих создадут проклятия завтра. Лежать ночью в обнимку с Сатору и не прокручивать в голове одни и те же вопросы без надежды получить на них ответы.       Мысли лезут. Они липкие, как паутина, и чем больше Сугуру от них отмахивается, тем гуще они опутывают его. Мешают дышать. Мешают хотеть. Мешают жить.       И в какой-то момент Сугуру злится. Настоящая, глубокая злость, но не на мир, не на слабых, не на проклятия. На себя. На то, что позволяет всему этому дерьму забирать у него единственное, что ещё имеет значение.       Он замечает закономерность случайно, почти интуитивно: когда рядом Сатору — по-настоящему рядом, в одной комнате, в одной кровати, с его вечной болтовнёй и дурацкими мемами, — мысли отступают. Не исчезают совсем, но становятся гораздо тише. Будто Сатору одним своим присутствием выключает раздражающий звук.       Сугуру начинает искать это присутствие. Сначала неосознанно, как слепой щенок — просто оказывается там же, где Сатору. На тренировке, когда тот раз за разом отрабатывает удары, хотя раньше предпочел бы посидеть одному в такой редкой теперь тишине своей комнаты. В гостиной, когда Сатору в сотый раз пересматривает что-то на ноутбуке. Скидывает в разы больше мемов, чем обычно.       Потом — намеренно. Он проявляет больше внимания, подходит сзади, обнимает за талию, утыкается носом в макушку. Не потому, что хочет нежности — хотя хочет, — а потому, что хочет чувствовать, а не без конца думать. И здесь, в чужом шуме, в чужом тепле, дышится легче.       Назло собственному мозгу, который пытается сожрать его заживо.       Он откровенно липнет к Сатору, почти насильно — но тот только рад — чаще и чаще тащит его к себе, отказываясь засыпать в одиночестве. Не формулирует это как правило, просто делает, не оставляя себе пространства для мыслей. Ему нужно научиться жить с этими навязчивыми идеями — и он учится, как может.       Сатору не спрашивает, почему. Может, не замечает. Может, замечает, но машет рукой — привык уже к странностям Сугуру. Ему нравится, что тот ищет его компании, и он не лезет с расспросами. Зачем копаться в причинах, если можно просто быть вместе? Тем более, что Сугуру выглядит вполне довольным.       Сегодня — кино. Вообще-то зовёт Сугуру, но дешёвый боевик выбирает Сатору, сомнительно аргументируя это кучей крутых взрывов и брутальным главным героем. Гето вообще не помнит названия. Он сидит, уставившись в мерцающую картинку, даже не пытаясь вникнуть в очередной оригинальный сюжет, и чувствует, как где-то на периферии сознания уже начинают шевелиться старые, знакомые тени.       Нет, — приказывает он себе. — Не сейчас.       В зале темно. Экран заливает лица приглушённым синим светом. Рядом Сатору грызёт попкорн с таким энтузиазмом, что хруст, кажется, разносится по всему ряду. Его колено касается бедра Сугуру — случайно или нет, не разобрать. Сатору расслаблен, откинулся на спинку кресла, нога заброшена на ногу. Иногда он комментирует происходящее шёпотом, слишком громким для кинотеатра, и кто-то шикает сзади. Сугуру отвечает односложно или просто кивает. Иногда ворует попкорн из купленного им же ведра.       Сугуру проводит ладонью по лицу, трёт переносицу. В висках пульсирует тупая, тягучая боль. Он смотрит на профиль Сатору — белые волосы подсвечены экраном, губы блестят от масла, глаза за тёмными очками следят за перестрелкой. Годжо счастлив. Просто сидит в кино, жрёт попкорн, и ему не нужно ничего больше.       Он завидует этой простоте. И злится на себя за зависть.       Потом — не раздумывая, скорее повинуясь какому-то глубинному, животному импульсу — он кладёт ладонь на колено Сатору. Не легкомысленно, а тяжело, сжимая со значением. Годжо замирает на полсекунды, поворачивает голову. Даже в полутьме видно, как приподнимается его бровь.       — Сугуру? — шепчет он. В голосе удивление пополам с любопытством.       Гето не отвечает. Его пальцы скользят выше, по внутренней стороне бедра, нащупывают молнию на джинсах. Сатору перестаёт жевать. Попкорн застревает в горле, он давится, прикрывает рот ладонью, чтобы не закашляться.       — Ты… Что, прям здесь? — выдыхает он почти неслышно.       В зале человек двадцать. Кто-то в первых рядах, кто-то сбоку. Третий ряд, где они сидят, почти пустой — только девушка где-то в конце. Тени. Темнота. Сугуру поворачивается к Сатору, наклоняется к его уху, почти касаясь губами мочки.       — Сиди тихо, — шепотом, и в этом шёпоте нет нежности. Есть что-то другое — отчаянное, почти хищное. Попытка заткнуть собственные мысли чужим телом — какая мерзость.       Сатору сглатывает и заворожённо кивает, хотя в этом нет никакого смысла.       Сугуру не ждёт разрешения. Он расстёгивает ширинку, запускает руку внутрь — пальцы холодные, и Сатору выгибается в кресле, закусывая губу. Член уже наполовину твёрдый, и Гето проводит большим пальцем по головке, размазывая капельку смазки. Сатору шумно выдыхает — слишком шумно для кинотеатра. Сугуру замирает, ждёт. Никто не оборачивается.       — Ещё один громкий звук, и я остановлюсь, — его шёпот резонирует в ушах Сатору похлеще криков с экрана.       Сугуру наклоняется ниже. Ложится щекой на бедро Сатору, утыкается носом в ткань джинсов, закрывает глаза на секунду. Вдыхает глубоко.       Потом берёт в рот.       Сатору вздрагивает всем телом. Его рука, ещё секунду назад безвольно лежавшая на подлокотнике, вцепляется в волосы Сугуру, не отталкивая, а наоборот, прижимая ближе, пальцы то сжимаются, то разжимаются, не зная, что делать.       — Сугуру… — сиплый, срывающийся шёпот.       Он не отвечает. Работает ртом — глубоко, ритмично, отключая верхние этажи сознания. Язык скользит по уздечке, губы плотно смыкаются вокруг ствола. Вкус горьковатый, солоноватый, но ему нравится.       Сложно представить себе то число, во сколько раз это лучше проклятых чёрных шариков.       Сатору извивается в кресле. Его бёдра приподнимаются, толкаясь навстречу, и Сугуру принимает глубже, почти до горла. Сатору зажимает рот ладонью — сначала одной, потом, поняв, что этого мало, обеими. Зубы впиваются в собственную плоть, чтобы не закричать.       Потому что он обычно шумный. Он стонет, когда хорошо. Он всхлипывает, когда сладко. Он не умеет молчать в постели, и в кресле кинотеатра тоже не умеет. Но сейчас нельзя. Сзади через три ряда сидит какая-то пара, сбоку — парень, который уже дважды шикнул на Сатору за разговоры.       Он зажимает рот так, что костяшки белеют. Из-под ладоней вырываются приглушённые, влажные звуки — почти беззвучные, но Сугуру их слышит, чувствует вибрацией на своих губах.       Он поднимает глаза. В полутьме видно, как запрокинулась голова Сатору, как бьётся жилка на шее, как напряглись скулы под ладонями. Сатору не смотрит на экран. Он смотрит в потолок, и его глаза за стёклами очков блестят — от удовольствия, от сдерживания. Сугуру нравится быть причиной.       И в этот самый неподходящий, в самый интимный момент мысль всё равно прорывается. Короткая, колючая, но чуть не портит всё.       А если однажды я перестану чувствовать даже это?       Сугуру замирает на секунду. Сатору издаёт сдавленный, жалобный звук, похожий на хныканье, тянет его за волосы обратно и дёргает бёдрами, требуя продолжения. Сугуру послушно возобновляет движения, но внутри становится прохладнее. Он загоняет мысль обратно, туда, где живут все остальные.       Не отдавать всего себя процессу, не отдавать всего себя Сатору, особенно такому — преступление.       Сугуру ускоряется. Берёт глубже. Сжимает губы плотнее. Он чувствует, как член пульсирует на языке, как напрягаются мышцы живота Сатору под его щекой. Он вот-вот кончит — это видно по тому, как он выгибается, как его пальцы в волосах Сугуру сжимаются всё сильнее.       Сугуру и не думает отстраниться. Принимает всё в рот, сглатывает, проводит языком по головке на прощание. Горьковато, солоновато — и ничего общего с проклятиями.       Вкусно.       Сатору обмякает в кресле. Его руки падают с лица — на ладонях остались красные следы от зубов. Он дышит рвано, часто, смотрит на Гето безумными глазами.       — Ты… — шепчет, — ты охренел…       Сугуру выпрямляется. Вытирает губы тыльной стороной ладони. Застёгивает ширинку Сатору — спокойно, буднично, будто ничего не произошло. На экране гремят очередные взрывы.       — Мне понравилось, — тихо говорит он, и уголок его губ дёргается в подобии усмешки.              Сатору открывает рот, чтобы что-то сказать, но Сугуру уже отворачивается к экрану. Смотрит на мельтешение, не видя ни кадра. Сатору какое-то время сидит, приходя в себя, поправляет очки, одёргивает футболку. Потом берёт остатки попкорна и зачем-то отправляет в рот — уже невкусный, размякший.       — Сугуру, — шепчет он минуту спустя. — Ты чего это вдруг?       — Захотелось, — пожимает плечами Сугуру. Смотрит прямо перед собой.       — Посреди фильма?       — Хочешь пожаловаться?       Сатору фыркает, но спорить не собирается. Он откидывается на спинку, касается плечом плеча Сугуру. Его дыхание уже выровнялось, пульс замедлился. Он доволен. Сытый, расслабленный, чуть сонный.       — Ладно, — зевает он в кулак. — Будем считать, что ты просто захотел заморить червячка. Хотя всё-таки обычно люди делают это с помощью еды. Мог бы просто взять побольше попкорна, но так даже лучше.       Внутри под рёбрами продолжает копошиться целый клубок. Чужие страхи, чужие проклятия, чужое отчаяние, которое Сугуру носит в себе.       Но Сатору улыбается. И на несколько минут Сугуру верится, что этого достаточно.       Он смеётся, чувствуя, как тиски в груди разжимаются и валятся под передние сиденья.