Три заветных слова: «Я тебя прощаю»

Лифт спускался медленно, с привычным металлическим скрежетом, который Патрокл уже научился не замечать. Он смотрел на своё отражение в полированных дверцах: тёмно-синий костюм, под глазами едва заметная тень. Не выспался. Опять. Ахиллес ворочался ночью, что-то бормотал во сне, наверное опять снился кошмар. Патрокл не будил. Просто положил ладонь на его грудь, чувствуя, как бьётся сердце, и ждал, пока дыхание выровняется. На первом этаже его встретил городской шум. Мужчина достал телефон, чтобы проверить расписание, но вместо этого на секунду задержался на всплывшей фотографии из галереи. Неоптолем сидит на коленях у Ахиллеса, оба смеются, а на заднем плане Ликон пытается украсть со стола печенье. Он вышел из подъезда и вдохнул утренний воздух. Пахло асфальтом, нагретым солнцем, и откуда-то доносился запах свежей выпечки. Патрокл улыбнулся. Ахиллес ненавидел этот запах, говорил, что от него хочется есть, а он не может позволить себе лишнего перед боем. Сам Патрокл любил булочные. В детстве мать иногда покупала ему круассан по дороге из школы, и они ели его вдвоём на скамейке в парке. До того, как всё сломалось. Он тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Метро встретило его привычным гулом, толпой и запахом железа. Патрокл нырнул в вагон, нашёл свободное место и достал телефон. Ахиллес уже прислал сообщение: фотографию Аякса, который пытался поймать голубя, и подпись: «Твой сын позорит нашу семью». Патрокл усмехнулся. Напечатал: «Не смей его ругать». Отправил. Убрал телефон и закрыл глаза на пару остановок. В больницу он зашёл через чёрный вход так было короче. В коридоре уже пахло дезинфекцией и чем-то сладковатым. Где-то в конце этажа плакал ребёнок. Пронзительно, надрывно, с той особенной интонацией, которую Патрокл научился различать за годы практики. Не боль. Страх. Он узнал бы этот звук из тысячи. Здесь он был не просто «Пат» или «медвежонок». Здесь он был доктор Мелас, педиатр, к которому шли родители со своими испуганными детьми. Сегодня была среда. Мужчина не слишком-то и любил этот день недели, хотя бы потому, что из всей его рабочей недели именно этот день был самым загруженным. Но, несмотря на всю тяжесть работы, день проходил быстрее обычного. Первый пациент: мальчик, три года, с высокой температурой. Второй: девочка, у которой не проходил кашель. Третий: близнецы с ветрянкой. Патрокл работал как заведённый. Все действия доведены до автоматизма. Выслушивал, осматривал, выписывал назначения, успокаивал и, конечно же, улыбался. Иногда ему казалось, что он уже не живёт своей жизнью, а просто существует между приёмами. Патрокл сидел за столом, просматривая очередную карту, когда в дверь постучали. Три быстрых, уверенных удара. Он не поднял головы, всё ещё надеясь, что это медсестра с анализами. –Войдите, – сказал он, не отрываясь от бумаг. Дверь открылась, и в кабинет ворвался запах дорогих духов. Сладких, приторных, с ноткой ванили и чего-то искусственного. Именно так пахнут люди, которые слишком стараются понравиться. –Здравствуй, Патрокл! – голос был мелодичным, как звон колокольчика, и таким же фальшивым. –Ты не представляешь, как я рада тебя видеть! Патрокл поднял глаза. Деидамия Скирос стояла на пороге в облегающем платье цвета бордового вина, с идеальной укладкой рыжих волос и сияющей улыбкой, в которой было ровно столько тепла, сколько нужно, чтобы её обладательницу не заподозрили в холодности. Видя перед собой эту женщину, Мелас всегда напрягался внутри. В памяти всё ещё были свежи воспоминания о том, как Дамия пыталась разрушить их брак. –И я рад тебя видеть, Деидамия, – сухо ответил педиатр. –Справка для Неоптолема готова. Надеюсь, тебе от меня ничего больше не надо? Говори прямо. У меня через двадцать минут приём. Она перестала улыбаться. На секунду, на короткую, как вспышка, в её глазах мелькнула такая хищная холодность, с которой она всегда смела требовать что-то из ряда вон выходящее. Не дожидаясь приглашения, она опустилась на стул напротив. Её движения были слишком плавными, слишком уверенными для женщины, которая пришла за справкой для ребёнка. –Ты прав. Я пришла поговорить о сыне, – она перестала улыбаться, и в её голосе пропала та пресловутая сладость. –А если точнее, о его воспитании. –Я не его отец, – напомнил Патрокл, поправляя бумаги на столе. –У него есть мать и биологический отец. Решения касательно его воспитания я не принимаю. –Ты принимаешь! – она подала корпус вперёд, и кабинет вдруг показался меньше. –Ты принимаешь их каждый раз, когда он приходит к вам в гости. Когда ты учишь его завязывать шнурки. Когда покупаешь ему книжки и смотришь с ним мультики. Когда разрешаешь называть себя «папа». Когда он... – рыжеволосая запнулась, и голос её дрогнул. –Когда он спит с вами в одной постели из-за того, что ему страшно. Патрокл молчал. Она попала в точку, и оба это знали. Неоптолем приходил к ним почти каждые выходные. Сначала Мелас делал это через силу. Через боль, через «я не могу смотреть на него, он так похож на тебя». Но мальчик тянулся к нему, цеплялся за руку, просил почитать. И Патрокл сдался. Не сразу. Через полгода. А потом осознал, что Неоптолем не оружие. Это просто ребёнок. Его ребёнок. Не по крови, но по выбору. –Деидамия, – сказал он спокойно, почти ласково, как всегда говорил с родителями тяжелобольных детей. –Он сын моего мужа. И я не могу сделать вид, что его нет. Я делаю это, потому что Пирр часть моего Ахилла. Будем честны, – мужчина поднял на неё взгляд, смотря из подлобья без какого-либо ощущения. –Когда ты соблазняла его… на что ты надеялась? Ты же знала, что он занят. В памяти ещё жило то болезненное воспоминание о том, как пять лет назад он встретил своего мужа в коридоре больницы с ребёнком на руках, о том, как Ахиллес шептал «прости, это была ошибка», о том, как, впервые увидев этого мальчика, понял, что генетика не врёт. Тот ребёнок был копией его мужа. –Я не говорю, что ты плохая мать. Ты любишь Неоптолема. Это видно. Но ты используешь его как оружие. Против меня. Против Ахилла. А он просто ребёнок. Он не заслуживает быть пешкой в этой войне. Скирос подняла на него глаза. В них блестели слёзы. Настоящие, не фальшивые, к которым все привыкли. –Но я люблю его… люблю твоего мужа. Что тогда, что до сих пор. Когда пять лет назад я родила от него сына, мне казалось… он откажется от тебя. Должен был отказаться. Ради чести. Репутации… он же гордый. А Ахиллес… он всё равно выбрал тебя. Даже сейчас, забирая Неоптолема на выходные, он не смотрит на меня так, как на тебя. Что в тебе такого особенного, Патрокл?! –Не знаю, – без доли какого-либо смущения пожал плечами мужчина, протягивая справку женщине и давая явный намёк, что их разговор на сегодня окончен. –Может, я просто добр ко всем? Я знаю, что такое быть брошенным, Деидамия, и поверь мне… Ахиллес тебя не бросил. Он просто не принял твой шантаж. Ни тогда, ни сейчас. Недовольно фыркнув, журналистка выхватила справку из рук врача и, развернувшись, недовольно зацокала своими каблучками в сторону двери. Эта женщина явно не привыкла, чтобы с ней так обращались. Скирос привлекательна и, будучи всегда в центре всех грандиозных и громких событий спортивной индустрии, привыкла, чтобы ею восхищались. А сейчас… сейчас её просто умело поставили на место. –На следующей неделе я уезжаю, – остановившись у двери, произнесла рыжеволосая фурия. –Не забудьте забрать Неоптолема из сада и не давайте ему сладкое. Она вышла. Дверь закрылась, оставив после себя запах духов и тяжёлую, вязкую тишину. Патрокл сидел неподвижно несколько минут. Потом медленно выдохнул и опустил голову на руки. Он думал о том, сколько всего случилось за эти годы. Одиннадцать лет назад они встретились с Ахиллесом на вечеринке после семестра. Сначала не узнали друг друга ведь прошло как-никак десять лет с тех пор, как они виделись в детстве. А потом Ахилл, пьяный и отчаянный, сказал: «Я люблю тебя». И мир перевернулся. Семь лет брака, но самыми счастливыми были только три. Потом появилась она – Деидамия Скирос, нарушившая этот мир. Зазвонил телефон. На экране высветилось: «Монстр». Патрокл едва заметно улыбнулся, только уголками губ и ответил. –Ты на обед? – спросил Ахилл. Голос был хриплым видимо, только что с тренировки. –Через два часа. У тебя спарринг? –Угу. Но я думал заехать… если ты не против. Взять кофе. Как раньше. Патрокл помолчал. Посмотрел в окно, где по серому больничному двору бегали голуби, а вдалеке уже начинался дождь. –Приезжай. Сегодня среда. Тяжёлый день. –Я помню. Ты их не любишь. Она была? –Была. –Ты всё ещё терпишь её из-за моей ошибки. –Ахилл, – перебил Патрокл, чуть жёстче обычного. –Я не терплю её. Я живу своей жизнью. Она своей. Сегодня она пришла без Неоптолема. И мы… мы поговорили. Если это можно так назвать. Ахилл молчал так долго, что Патрокл уже начал беспокоиться. –Ты серьёзно? – наконец спросил тот. –Она… она не пыталась тебя задеть? –Она пыталась, – честно ответил Патрокл. –Но я не позволил. –Я не заслуживаю тебя, – прошептал Ахиллес. –Знаю, – ответил Патрокл. –Но ты у меня есть. Приезжай. Мужчина сбросил звонок, убрал телефон в карман халата и посмотрел на часы. До обеда оставалось два часа. До прихода Ахилла полтора. Он сел за стол, открыл следующую карту и начал писать. Гладко. Ровно. Без дрожи в руках. За окном начинался дождь. Где-то в коридоре плакал ребёнок. Патрокл поднял взгляд на дверь, за которой только что скрылась Деидамия. Он не знал, сможет ли доверять ей. Не знал, изменится ли что-то. Но он сделал шаг. Первый шаг к тому, чтобы перестать быть жертвой её игры. Он был врачом. Он лечил тела. Но иногда приходилось лечить и души. Свою в том числе. «Я выбираю жить», – подумал он. И впервые за два года поверил, что это возможно.