Too dirty for you

Здесь было душно и жарко. Воздух, казалось, можно резать ножом — плотный, липкий, насквозь пропитанный алкоголем, едким сигаретным дымом и тяжёлым, удушливым запахом животного секса. От этой смеси феромонов и перегара к горлу подступала тошнота. Четверо альф сидели за массивным, дубовым столом, лениво перебрасывались картами. Они играли во что-то — то ли покер, то ли бридж, — шумно хлопая пластиковыми картами по сукну, залитое ликером. На коленях у каждого, словно безликие, бездушные куклы, сидели по одной омеге. Шлюхе. У этих омег не было имён, не было права на усталость или отвращения. Их тела, едва прикрытые клочками кружевной ткани, принадлежали тем, у кого в карманах шуршали купюры. Альфы вели себя по-хозяйски нагло: чья-то тяжёлая, потная ладонь бесцеремонно сжимала чужое бедро, оставляя красные следы, кто-то грубо впивался зубами в шею своей игрушки, даже не глядя на то, как омега кривится от боли, подставляясь под удар. Их смех — грохочущий, сытый — отражался от низких потолков, смешиваясь со звоном стаканов и фальшивым смехом тех, кого сюда продали. Иллуги сидел на коленях одного из них. Мужчина — грузный, с сальными волосами и резким, бьющим в нос запахом перегара и дешёвого табака — лениво перебирал карты в своей руке. Вторая его ладонь, тяжёлая и потная, бесцеремонно хозяйничала на бедре омеги, сжимая кожу так сильно, что завтра там обязательно проступят уродливые синяки. Его пальцы проникали сквозь кружевные трусики, которые не прикрывали ничего, лениво оттягивая край, пробираясь между ног. Каждое это прикосновение отзывалось в теле Иллуги ментальным ожогом. Ему казалось, что эта сальная ладонь стирает, пачкает и заживо выжигает с его кожи тот самый едва уловимый, чистый аромат клубники и мяты, которым его всего пару часов назад бережно окутал Флинс. ​«Флинс…» — мысленно, как молитву, повторял Иллуги, до боли сжимая зубы, чтобы не разреветься прямо здесь. ​Ещё утром он выгибался на королевской кровати от ленивой неги, слушал щебет птиц и шутливо бил любимого по плечу за ребячество. Ещё утром его тело было израненным, но священным холстом для одного конкретного альфы. Ещё утром его водили по кафешкам и магазинам, удовлетворяя каждый каприз. А сейчас он снова превратился в вещь. В безликую, послушную куклу, у которой нет права на «не хочу» или «мне больно». ​— Ну что ты зажался, куколка? — пригрохотал над ухом сиплый голос клиента. Альфа обдал его лицо горячим, вонючим дыханием и грубо мазнул губами по чуткой шее — туда, где Флинс целовал невесомо, словно боясь оставить метку. — Расслабься. Твой хозяин сказал, ты три дня прохлаждался. Соскучился, небось, по настоящим альфам? ​Иллуги внутренне закричал. К горлу подступила тошнота, а желудок, в котором всё ещё переваривался тот самый нежный, приготовленный поваром омлет, судорожно сжался. Ему безумно, до паники захотелось содрать с себя эти кружевные клочки ткани, отпихнуть локтем эту жирную грудь и бежать. Бежать без оглядки назад, к панорамным окнам, где его ждали и любили. ​Но перед глазами встало лицо отца и хозяина. И сумма долга. ​Иллуги сделал глубокий, удушливый вдох, заставляя свои лёгкие наполниться гарью и чужими феромонами. Послушно, как его учили годами, он закинул руки на шею клиента, слегка прогибая спину. Натренированные мышцы сработали сами, на автомате, пока ментально Иллуги пытался отделиться от собственного тела, уйти глубоко в себя, чтобы не сойти с ума. ​На его лице, как по щелчку выключателя, появилась привычная, кокетливая и абсолютно мёртвая улыбка. ​— Конечно, господин, — тихо, воркующе протянул он, заглядывая в пьяные глаза альфы. — Я весь ваш. Повезёте меня в комнату или закончите партию? ​Альфы за столом сыто, одобрительно заржали, а мужчина наглее сжал его бок, заставляя Иллуги издать тихий, фальшивый стон. Стон, который, в отличие от утреннего, мелодичного и естественного, стоил ему остатков души. Пить хотелось ужасно. Не особо глядя на заваленный картами и фишками стол, омега потянулся к стакану. Порошок растворился в тёмной, пахучей жидкости почти мгновенно, оставив на поверхности едва заметную, быстро исчезающую химическую пену. Иллуги завороженно смотрел на дно стакана. Это была его личная доза анестезии. Его спасение от того, что должно было произойти в следующие несколько часов. Без этого белого порошка его тело попросту отказалось бы подчиняться, превратившись в одеревеневший от ужаса кусок мяса. Альфа, на чьих коленях он сидел, шумно и одобрительно загоготал, заметив такую прыть. — О-о, а куколка-то с огоньком, — пробасил он, перехватывая Иллуги за талию и прижимая к своей потной, обтянутой дорогой, но уже измятой рубашкой груди, — Уважаю. Люблю, когда омеги знают, зачем они здесь. Остальные альфы поддержали его сытым, сальным смехом. Они ворковали со своими шлюхами, отпускали противные шуточки, а в воздухе всё сильнее разрастался тяжёлый, удушливый концентрат их возбуждения. Для них эта была чудесные выходные: карты, дорогой коньяк и податливые тела, купленные на вечер. Они не видели и не хотели видеть, что за этой покорностью скрывается чужой ад. Иллуги единым глотком осушил стакан. Горло обожгло дешёвым, спиртовым привкусом коньяка смешанным с горьким, вяжущим химическим послевкусием наркотика. Внутренности опалило сухим, искусственным теплом. Омега зажмурился, отсчитывая внутри себя секунды, пока грузный альфа влажно выцеловывал его шею, больно смыкая челюсти у самого кадыка. «Один… два… три… " Стук сердца в ушах начал постепенно отдаляться, превращаясь в глухой гул. Липкий, парализующий страх, который до этого сжимал его горло удавкой, начал медленно отпускать. Тело обмякло, теряя чувствительность, а перед глазами поплыли лёгкие цветные круги. Разум словно отделился от оболочки, поднимаясь куда-то под потолок этой душной комнаты, позволяя Иллуги смотреть на самого себя со стороны. Порошок подействовал почти мгновенно, ломая реальность на куски и принося с собой долгожданное, почти блаженное оцепенение. Страх не просто ушёл — он растворился, превратившись безвредный белый шум где-то на периферии сознания. Острые углы этого грязного мира внезапно сгладились, а удушливый запах перегара и табака перестал вызывать тошноту, отдалившись на недосягаемое расстояние. Тело Иллуги обмякло, наливаясь неестественной, свинцовой тяжестью, но сам он чувствовал поразительную легкость. Каждое прикосновение чужих рук к коже теперь воспринималось сквозь толстый слой ментальной ваты — рецепторы онемели, отказываясь передавать сигнали боли или отвращения в мозг. Ловкие пальцы клиента на его талии больше не жгли огнём; они казались чем-то далёким, происходящим с кем-то другим. Перед глазами поплыли мягкие, неоновые круги, окрашивая тусклый свет комнаты в тёплые, гипнотические оттенки. Звуки — сальный хохот альф, шуршание карт, смех омег — замедлились, растянулись и слились в один монотонный, убаюкивающий гул, похожий на шум прибоя. Разум Иллуги окончательно отдалился от его тела. Он словно взмыл вверх, под самый потолок, зависнув в этой душной пустоте. С этой высоты он смотрел на собственное тело, оставшееся там, внизу, на чужих коленях, как на брошенную, ненужную куклу. Это была идеальная, стерильная изоляция: пускай они делают с послушной куклой всё, что им вздумается, пускай пачкают её и ломают — его самого, настоящего Иллуги, они достать не могли. Он был заперт внутри этого искусственного, клубнично-розового тумана, где на несколько часов воцарился абсолютно мёртвый покой. ​«Всё хорошо. Меня здесь нет. Это происходит не со мной», — привычно зазвучал в его голове внутренний голос, пока порошок делал свою грязную работу. ​— Ну что, заждался? — клиент грубо схватил его за подбородок, заставляя повернуться к себе. В его пьяных, помутившихся глазах отражался Иллуги — с расширенными во весь зрачок глазами и блуждающей, блаженной улыбкой на губах. ​Альфа резко поднялся со стула, бесцеремонно перекидывая расслабленное, послушное тело омеги через своё плечо, как охотничий трофей. Карты были брошены, партия завершена. ​И для Иллуги началось то, от чего он так отчаянно пытался сбежать. ​Пока его несли по длинному, тёмному коридору в сторону номеров, Иллуги, уткнувшись лицом в чужую лопатку, сквозь плотную пелену кайфа отчаянно пытался уцепиться за единственный чистый образ в своей голове. Он изо всех сил вызывал в памяти запах клубники. Нежное, едва ощутимое дуновение на кожу. Мягкие, бархатные руки, которые ласкали его, словно хрусталь. ​Но химозный коньячный угар и чужие, наглые прикосновения безжалостно топили этот образ в грязи, заставляя Иллуги беззвучно кричать внутри собственного запертого разума. Всё проходило как в тумане, сквозь который Иллуги едва улавливал обрывки реальности. Порошок действовал безотказно, превращая окружающий мир в замедленный, лишённый чёткости фильм. Собственные стоны казались ему чужими, записанными на старую плёнку — они вырывались из груди вовремя, с нужной громкостью и интонацией, как того требовала дрессировка. Тело двигалось послушно, прогибалось, когда нужно, и замирало по первому приказу, но сам Иллуги ментально находился за тысячи километров от этой постели. Он выстроил в голове глухую стену. В самые невыносимые моменты, когда чужой тяжёлый вес становился слишком ощутимым, а в нос бил стойкий запах перегара, Иллуги упрямо закрывал глаза и вызывал в памяти панорамные окна квартиры Флинса. Он вспоминал золотистый свет, скользящий по простыням, и тихий, ребяческий звук дуновения на его кожу. Эта мысленная картинка была его последним убежищем, которое он отчаянно пытался защитить от грязи. Клиент был груб, тороплив и совершенно равнодушен к тому, что чувствует вещь под ним. Его не интересовали вдохи или выдохи омеги, он не вглядывался в лицо и не искал сигналов боли, в отличие от Кирилла, который ловил каждое движение бровей. Для этого альфы существовало только собственное животное насыщение. Когда всё наконец закончилось, тяжёлая дверь номера захлопнулась с глухим стуком, оставив после себя звенящую тишину. Действие порошка начало медленно, болезненно отпускать, и реальность обрушилась на Иллуги ледяной волной. На тумбочке у кровати веером лежали пара крупных купюр в качестве чаевых. Комнату сковал привычный, пронизывающий холод, от которого зубы начали мелко постукивать друг о друга. К горлу мгновенно подступила тошнота — омерзительная, удушающая реакция на смесь коньяка, химии и чужих жидкостей, оставшихся на его коже. Между ног тупо, изнуряюще ныло, возвращая способность чувствовать физическую боль. Иллуги сполз с кровати на холодный пол. На неслушающихся, дрожащих ногах он доковылял до раковины в углу номера. Включив ледяную воду, омега начал судорожно, до царапин и багровых следов раздирать ногтями кожу на шее, плечах и груди, пытаясь физически соскоблить с себя эти прикосновения. Его вывернуло желудочной кислотой прямо в раковину — пустой желудок спасло только то, что он ничего не ел перед сменой. Он сидел на полу, обняв колени, и чувствовал себя разбитым стеклом, которое уже никогда не соберут. Клубничный рай Флинса теперь казался не просто сном, а жестокой насмешкой, за которую Иллуги прямо сейчас платил своей искалеченной душой. Запах табачного дыма и пота в главном зале стал еще гуще, превратившись в душное месиво. Когда Иллуги, пошатываясь, толкнул тяжелую дверь номера и вышел в зал, его оглушило. Здесь никто не собирался расходиться по комнатам. Стыд, приличия, границы — в этом месте таких понятий не существовало. Прямо на кожаных диванах, на залитом алкоголем ковре и у игрального стола разворачивалось сплошное, хаотичное переплетение тел. Животные, тяжелые стоны мешались с громким, хриплым смехом альф. Те самые омеги, которые еще час назад безжизненно сидели на коленях, теперь двигались в такт чужим приказам, полностью растворившись в этом угаре. Его собственный клиент уже куда-то испарился — вероятно, ушел смывать с себя пот или сразу покинул заведение, оставив проститутку позади. Заметив застывшую в дверях фигуру, один из альф, чье лицо лоснилось от пота, пьяно оскалился и похлопал по свободному месту на диване рядом со своей омегой. — О, гляди, куколка вернулась! — крикнул он, перекрывая шум. — Чего стоишь, как неродной? Давай к нам, тут на всех хватит! Иди сюда! — Соловей, иди к нам, тут весело! — поддакнул один из омег, чьи глаза были абсолютно стеклянными от очередной дозы порошка. Он раскинул руки, призывая разбить его одиночество. Иллуги смотрел на них, но сквозь плотную пелену отходящего кайфа звуки долетали до него, словно из-под толщи воды. Наваждение, липкое и страшное, все еще держало его в тисках. Ему казалось, что если он сделает еще один шаг в этот круг, то окончательно утонет в этой грязи и больше никогда, ни в одной из жизней, не сможет посмотреть в желтые, солнечные глаза Флинса. Омега механически протянул руку к ближайшему столику, где стоял чей-то брошенный, недопитый стакан. Не думая, не глядя, что там налито, он судорожно опрокинул тяжелую жидкость в горло. Крепкий алкоголь огненной волной прокатился по пищеводу, заставляя внутренности снова занеметь. Развернувшись, Иллуги на неслушающихся ногах поплелся к выходу. Никто не стал его держать — в этом вертепе слишком быстро находили замену. Тяжелая дубовая дверь поддалась с трудом, и Иллуги буквально вывалился на крыльцо. Ночной прохладный воздух ударил в лицо, заставляя легкие судорожно раскрыться. После душного ада зала уличная свежесть показалась почти стерильной. Иллуги вцепился пальцами в холодные железные перила, тяжело дыша и глядя на пустую, темную улицу. Кепки на нем не было, волосы спутались, а накинутая на скорую руку ветровка плохо спасала от ночной прохлады. Здесь, под черным майским небом, где не было ни неоновых ламп, ни запаха пота, его снова затрясло. Он стоял на грязном крыльце, а в голове эхом на повторе звучал тихий, бархатный голос Кирилла: «У нас впереди целый день. И вся жизнь, если ты мне позволишь». Иллуги зажмурился, и по его щекам, смывая невидимую грязь, наконец-то потекли горячие, беззвучные слезы. Вся жизнь, о которой говорил его альфа, прямо сейчас казалась самой недостижимой, самой жестокой сказкой на свете. Ночь была ясной, и Иллуги это ненавидел, ведь он не мог скрыть свои солёные дорожки под ливень дождя. Небо над головой раскинулось чистым, глубоким бархатом, усыпанным безразличными, холодными звездами. Этот свет — слишком яркий, слишком правильный — обнажал его до костей, выставляя напоказ всю его изломанность. Иллуги судорожно, до боли впился пальцами в ледяной металл перил, чувствуя, как внутри него с глухим грохотом рушится всё то, что он так отчаянно пытался склеить за эти три коротких дня. Каждая слеза, срывавшаяся с ресниц, казалась тяжелой, как свинец. Внутри груди, прямо там, где еще несколько часов назад теплилось нежное, глупое счастье, теперь разрасталась черная, сквозящая пустота. Она выла и требовала ответов, на которые у него не было права. «За что? Почему я?» — этот немой, детский плач рвал его изнутри на части. Накатила такая дикая, удушающая беспомощность перед собственной судьбой, что Иллуги едва не задохнулся. Он вспомнил, как Флинс смотрел на него — с благоговением, как на святыню, как на своего личного, непорочного ангела. И от этого воспоминания омегу скрутило от ментальной судороги. Ему было тошно. Тошно от самого себя, от этой въевшейся под ногти, невымываемой грязи, от фальшивой улыбки, которую он только что дарил чужому человеку ради помятых купюр. Ему казалось, что он обманывает Кирилла каждой секундой своего существования. Каждым вдохом. Каждым «я тоже скучал», сказанным по телефону. «Я не ангел, Кирилл… Я чудовище. Я вещь, которую пускают по кругу, пока ты спишь в своей огромной, чистой постели», — мысленно кричал Иллуги в пустоту ночной улицы, утыкаясь лбом в холодные руки. Он чувствовал себя грязным предателем, укравшим чужую любовь, недостойным даже того, чтобы просто стоять рядом с Флинсом в парке. Самым страшным было понимание, что этот ад никогда не кончится. Что завтра, или через неделю, или через месяц родители снова потребуют денег, проценты вырастут, и он опять окажется на коленях у какого-нибудь пьяного альфы, засыпая в коньяк белый порошок. Сказка Флинса была прекрасной, но она была хрупким стеклышком, которое неизбежно разобьется, стоит Кириллу узнать хотя бы крупицу правды. И от мысли о том, как затухнет этот солнечный, обожающий взгляд желтых глаз, когда все вскроется, Иллуги готов был выть в голос. Прохладный ночной ветер безжалостно студил мокрые щеки, но внутренний пожар стыда, вины и невыносимой тоски по настоящему теплу потушить не мог. Омега стоял на крыльце, содрогаясь от беззвучных рыданий, запертый в клетке собственного тела, из которой для него не было выхода. Где-то в карманах шорт была пачка сигарет. Иллуги ненавидел курение, этот едкий запах дыма вызывало в нём головокружение, тошноту, но он ничего не мог поделать, когда судорожно доставал их из кармана и с разочарованием осознал, что у него не было зажигалки. Он поискал их в карманах ветровки, но там кроме тех самых купюр, выключенного телефона и ключей от собственной квартиры больше ничего не было. Сжимая пачку сигарет в руке, он сел на ступеньку лестницы, прислонившись головой об железные перила. Ангельская пыль всё ещё бушевала в венах, алкоголь плескался в желудке, а в горле ком никак не хотел уходить. Этот ком душил его, стоял поперек горла намертво — ни сглотнуть, ни выплюнуть. Химическое наваждение порошка медленно, со скрипом шло на спад, оставляя после себя лишь ядовитую, выламывающую кости сухость во рту и дикую, запредельную усталость. Мысли путались, цеплялись одна за другую, как колючая проволока. Иллуги посмотрел на пачку в своей руке, и пальцы сами сжались сильнее, сминая тонкий картон. Какое же это было жалкое, глупое зрелище. Он ведь даже курить-то не умел — просто подсмотрел когда-то у старших омег в клубе, что дым помогает выдохнуть ту дрянь, которая скапливается внутри после клиентов. Помогает заполнить легкие хоть чем-то, кроме чужих удушливых феромонов. Но судьба словно издевалась над ним, лишив даже этой копеечной, фальшивой иллюзии облегчения. Нет зажигалки. Нет огня, чтобы сжечь эту ночь. Омега сильнее прижался виском к холодному, шершавому металлу перил. Железо приятно холодило кожу, немного отрезвляя и возвращая в реальность, от которой хотелось выть. В кармане куртки тяжелым, мертвым грузом ощущались заработанные деньги. Кровавые, грязные деньги, пахнущие чужим потом и позором, которые завтра он послушно переведет на счет отца. А рядом с ними лежал выключенный телефон. Смартфон казался ему сейчас заряженной бомбой. Стоит нажать на кнопку, экран загорится, и оттуда, сквозь кучу пропущенных от сутенера, обязательно прорвется текстовое сообщение от Кирилла. Какое-нибудь теплое, глупое, вроде: «Уже скучаю, мой ангел. Напиши, как доберешься до дома». От одной только мысли об этом Иллуги зажмурился так сильно, что перед глазами снова полыхнули фиолетовые и золотые искры. Ему захотелось швырнуть этот телефон об асфальт, растоптать его ногами, уничтожить саму возможность быть найденным. Потому что возвращаться к Флинсу таким — разбитым, использованным, пахнущим чужим угаром — было сродни преступлению. Ветер безжалостно трепал его светлые волосы, забирался под тонкую ветровку, покрывая обнаженную шею и плечи гусиной кожей. Но Иллуги не двигался. Он сидел на бетонной ступеньке, сжимая в кулаке несчастные сигареты, и тупо смотрел на пустую дорогу перед клубом. Ангельская пыль внутри него затихала, уступая место чистой, концентрированной боли, которую больше нечем было заглушить. Дверь клуба глухо, резко открылась. Оттуда вывалился чьё-то тело, едва не падая, но удавшимся сохранить равновесие, схватившись за перила. Кроме перегара от него ничем не пахло, что говорило о том, что этот мужчина был бетой. — Зажигалки не найдется? — спросил Иллуги, когда бета скосил глаза в его сторону. Мужчина замер, тупо уставившись на омегу затуманенным взглядом. В его хмельной голове явно со скрипом ворочались мысли. Он попытался сказать что-то членораздельное, но выдал лишь невнятное, хриплое мычание, в котором угадывалось что-то вроде «да… ща… погоди». Чуть не повалившись на Иллуги, бета начал шумно хлопать себя по карманам куртки, выудил оттуда дешёвую пластиковую зажигалку и молча протянул её парню. — Спасибо, — тихо обронил Иллуги. Пальцы омеги всё ещё заметно дрожали, когда он достал из помятой пачки одну сигарету. Он чиркнул колесиком раз, другой. Яркий огонёк на секунду выхватил из темноты его бледное лицо с заплаканными глазами и размазанной помадой на губах. Иллуги затянулся. Едкий, горький дым мгновенно обжёг непривыкшее горло, заставив его судорожно закашляться. К горлу снова подступила тошнота, а в голове, где всё ещё бушевали остатки ангельской пыли, закружился шальной вихрь. Но омега упрямо затянулся ещё раз, выдыхая серый шлейф в чистое ночное небо. Ему казалось, что вместе с этим удушливым дымом он наконец-то выжигает из себя ту липкую, чужую грязь, которая осталась в комнатах этого притона. Бета рядом, тяжело дыша перегаром, опёрся спиной о стену и, кажется, даже не собирался уходить, тупо глядя в пустоту и дожидаясь, пока ему вернут вещь. А Иллуги сидел на холодной ступеньке, курил эту отвратительную, горькую сигарету и чувствовал, как внутри него окончательно замерзает то прекрасное утреннее тепло. Рай испарился. Остался только этот порошковый дым и глухая, бесконечная ночь. — Шлюшка этого заведения, да? — произнёс бета, засовывая свою зажигалку в карман. Его голос, хриплый и пропитанный алкоголем, прозвучал обыденно, без лишней злости, но это слово всё равно полоснуло Иллуги по животу, заставив внутренности сжаться. Клеймо. Четкое, привычное и неотмываемое. Беты не имели острого нюха, они не чувствовали феромонов страха или возбуждения, но они прекрасно умели считывать маркеры: безразмерная ветровка, наброшенная на голое израненное тело, помятый вид и этот застывший, мертвый взгляд. В таком месте, как это, омеги на крыльце сидели только по одной причине. Бета пьяно ухмыльнулся, оторвался от стены и сделал неопределенный, но вполне понятный жест подбородком в сторону темного переулка за углом клуба. Он качнулся вперед, сокращая дистанцию, и потянулся к карману брюк, невербально предлагая Иллуги отлучиться и быстро «повеселиться» прямо там, на задворках, без съема дорогого номера. Для него это было простое уравнение: есть спрос, есть предложение. Иллуги даже не шелохнулся. Он сделал последнюю затяжку, чувствуя, как горький табачный яд окончательно забивает рецепторы, и затушил окурок о бетонную ступеньку, размазывая пепел. Наваждение от ангельской пыли почти отпустило, оставив после себя лишь глухую, ледяную расчетливость выживания. Если он сейчас вернется в ту квартиру к Флинсу, ему понадобятся деньги, чтобы покрыть хотя бы часть процентов. Чтобы сутенер дал ему еще один чертов «выходной» среди недели. Чтобы купить себе еще немного времени в раю. Единственное, что сейчас имело значение — это цифры. Омега поднял голову, глядя на пьяное лицо беты снизу вверх. В его глазах не было ни страха, ни кокетства, ни тепла. Только абсолютная, выжженная пустота. — Сначала плати, — тихо, но отчетливо произнес Иллуги, протягивая руку ладонью вверх. Натренированный голос прозвучал ровно, без единой эмоции, отсекая любые намеки на бесплатное «веселье». Бета грязно усмехнулся, обнажая пожелтевшие зубы. Этот деловой, мертвый тон омеги его ни капли не смутил — скорее наоборот, избавил от лишней прелюдии. Мужчина засунул руку в карман джинсов, выудил оттуда скомканный обрубок купюр, даже не считая, и грубо схватил Иллуги за предплечье, рывком поднимая с холодной бетонной ступени. Омега покачнулся, в голове от резкого движения снова закружился химозный вихрь, а к горлу подкатил ком тошноты. Бета, не церемонясь, бесцеремонно впечатал ладонь в карман его ветровки, запихивая туда мятые бумажки прямо поверх тех денег, что уже лежали там. Пальцы мужчины мазнули по его бедру, и Иллуги внутренне передернуло от глухого, яростного омерзения. Ему было противно. До спазмов в желудке, до желания содрать с себя кожу. Этот человек пах чужим, чуждым перегаром, от него не веяло той защитой и теплом, к которым Иллуги привязался за эти три дня. Но омега не стал сопротивляться. Он даже не дернулся, позволяя уводить себя с крыльца в густую, удушливую темноту переулка, где пахло сыростью и мусором. Бесполезно. Это слово давно стало его главным жизненным кредо. Бесполезно кричать, бесполезно толкаться тонкими руками в чужую широкую грудь — сделаешь только хуже, разозлишь, и тогда вместо быстрой механической работы получишь побои, которые потом придется неделями замазывать плотным тональным кремом, чтобы Флинс ничего не заметил. Бесполезно взывать к совести родителей, которые продали его, как вещь. Единственное, что он мог делать — это послушно переставлять ноги, позволяя пьяному бете тащить себя за угол. Иллуги шел, глядя на свои потрепанные кроссовки, и мысленно опускал внутри себя тяжелый железный занавес. Разум, едва успевший вернуться в тело после ослабления действия порошка, снова начал трусливо сжиматься, уходя в безопасную темноту. Деньги в кармане кололи бедро сквозь тонкую ткань шорт. «Еще немного денег. Еще пара сотен. Еще одна смена, и я смогу снова выключить телефон на один день. Снова прийти к нему», — как заведенный, повторял он про себя, пока бета толкал его спиной к кирпичной, ледяной стене здания, полностью перекрывая собой ночное небо. Сказка кончилась окончательно. Наступила суровая, грязная реальность, в которой ангелы не выживали. Всё прошло быстро, грязно и буднично — как механическая поломка, которую нужно перетерпеть. В этот раз у Иллуги не было под рукой спасительного порошка, и ему пришлось проживать каждую секунду этой реальности в трезвом, обострённом сознании. Ледяной кирпич стены врезался в лопатки сквозь тонкую ветровку, а пальцы беты, грубые и мозолистые, безжалостно сжимали его бока — совсем не там и совершенно не так, как это делал Кирилл. Омега просто заставил себя застыть. Он превратился в манекен, послушно выполняющий команды, пока в голове набатом стучала одна-единственная мысль: «Скорее бы это закончилось. Пожалуйста, пусть это закончится быстрее». Он не смотрел на мужчину, упрямо уставившись в глухую черноту над его плечом, где между крышами домов едва проглядывала одна блёклая звезда. Когда бета, тяжело отдуваясь, наконец отстранился, Иллуги едва удержался на ногах. Мужчина поправил одежду, что-то сыто пробормотал себе под нос, даже не взглянув на омегу, и, шаркая подошвами, скрылся в темноте переулка. На крыльцо клуба он возвращаться не стал, сразу свернув к дороге. Иллуги остался один. Его колени крупно дрожали, а внизу живота поселилась резкая, колющая боль. Омега медленно сполз по стене, пачкая ветровку в побелке, и несколько минут просто сидел на кортах, пытаясь заново научиться дышать. Воздух в переулке казался отравленным. Сунув руку в карман, он нащупал скомканные купюры. Пальцы брезгливо сжались на бумажках, но Иллуги заставил себя подняться. Это была его плата за право на следующую встречу с Флинсом. За право снова побыть человеком. Пошатываясь и едва переставляя ноги, Иллуги поплелся в сторону дома. Этот район находился всего в паре кварталов от притона, и приличные люди обходили его стороной даже днем. Здесь не было панорамных окон, чистых тротуаров и ухоженных парков с лебедями. Серая, удушливая окраина, где из-за углов несло сыростью, дешевым куревом и помоями. Фонари на разбитых дорогах либо не горели вовсе, либо уныло мигали, выхватывая из темноты облупленные фасады хрущевок, исписанные грязными граффити. Под ногами хрустело битое стекло и шуршал мусор. Мимо Иллуги, опасно притормозив, проехала старая разваливающаяся машина, из открытых окон которой неслась оглушительная, бьющая по вискам музыка, но омега даже не повернул головы. Ему было плевать. Страх, который обычно заставлял его вжиматься в стены в этом районе, сейчас выгорел дотла, сменившись тупой, звенящей апатией. Он шел, обхватив себя руками за плечи, пытаясь унять непрекращающуюся дрожь. Голова раскалывалась от дикой смеси алкоголя, остатков «ангельской пыли» и никотина. С каждым шагом в сторону своего обшарпанного подъезда Иллуги чувствовал, как клубничный рай Флинса безвозвратно тонет в грязи этих подворотен, оставляя его один на один с уродливой, беспощадной реальностью. Подъезд встретил его привычным, бьющим в нос запахом сырости, въевшейся в стены мочи и дешёвого табачного дыма. На первом этаже тускло, со зловещим треском мигала единственная уцелевшая лампочка, заливая облупившуюся зелёную краску стен мертвенно-желтоватым светом. Лифт, разумеется, не работал — на его двери красовалась выжженная зажигалкой брань. Иллуги на неслушающихся ногах поплёлся вверх по бетонной лестнице, цепляясь ладонью за расшатанные, покрытые вековой пылью перила. Каждая ступенька отзывалась тупой болью в пояснице, но он упрямо шёл, глядя только на свои носки. На четвёртом этаже он остановился перед старой, обитой потёртым дерматином дверью, из которой кое-где торчала серая вата. Ключ повернулся в замке с тяжёлым, ржавым скрежетом. Квартира была крошечной — настоящая конура, в которой едва хватало места, чтобы развернуться одному человеку. Стоило переступить порог, как ты сразу оказывался и в прихожей, и в кухне, и в жилой зоне одновременно. Здесь было темно и душно; воздух застоялся, пропитавшись запахом старых вещей, дешёвой лапши быстрого приготовления и сырости, которая тянулась из протекающих труб в санузле. Иллуги прошёл вглубь комнаты, даже не зажигая свет — лунного сияния, пробивающегося сквозь немытое, треснувшее окно, вполне хватало, чтобы рассмотреть это убожество. У стены стоял единственный обшарпанный диван. Его обивка, когда-то бывшая коричневой, теперь протёрлась до дыр, из которых клочьями вылезал пожелтевший от времени поролон. Подлокотники были покрыты сальными пятнами, а одна из деревянных ножек подкосилась, из-за чего диван уныло кренился набок. Сидеть на нём было жёстко и неудобно, но другой мебели, кроме колченогого табурета в углу, здесь просто не водилось. А вместо кровати прямо на холодном линолеуме, вплотную к батарее, лежал старый, бугристый матрас. Иллуги бросил на него быстрый взгляд и тут же отвернулся, чувствуя, как к горлу снова подступает тошнота. Этот матрас, лишённый какого-либо постельного белья, был заляпан уродливыми тёмными разводами — следами чужого пролитого алкоголя, въевшейся грязи и других, куда более омерзительных жидкостей, о природе которых омега предпочитал не думать. Это ложе выглядело как наглядное, жестокое воплощение всей его настоящей жизни. Иллуги подошёл к матрасу и буквально рухнул на него, не снимая обуви и куртки. Из кармана ветровки с глухим шуршанием вывалились скомканные купюры, рассыпавшись по грязной ткани. Он повернулся на бок, подтягивая колени к груди и утыкаясь носом в собственные ладони, которые всё ещё слабо пахли химозным гранатовым гелем из ванной Кирилла. Это была единственная чистая деталь во всём этом убогом, сером склепе. Зажмурившись, Иллуги замер на своём заляпанном матрасе, молясь только об одном — провалиться в тяжёлый сон без сновидений, чтобы хотя бы на несколько часов стереть разницу между своим персональным адом и потерянным раем. Сон не шел. Ангельская пыль окончательно выветрилась, оставив после себя лишь выкручивающую суставы трезвость, а алкоголь мертвым грузом давил на желудок. Иллуги лежал в темноте, глядя на рассыпанные по грязному матрасу купюры, и тишина этой крошечной конуры казалась ему оглушительной. Не выдержав, он потянулся к карману ветровки и достал телефон. Тонкий палец с силой вдавил кнопку питания. Черное стекло ожило, ослепив омегу резким, безжалостным неоновым светом. Аппарат завис на секунду, а затем начал судорожно вибрировать в руке, принимая пакеты скопившихся данных. Иллуги затаил дыхание. Первыми, как и ожидалось, посыпались гневные уведомления от сутенера и системные сообщения о переводах, но омега быстро смахнул их. Его взгляд приковал один-единственный чат. Флинс. Сообщения от него шли сплошной цепочкой, отправленные в разное время, выстраивая хронологию того самого дня, который Иллуги так отчаянно пытался забыть. Омега листал их вверх, и каждая строчка отзывалась в груди фантомным ударом сердца. **09:14** «Уже скучаю, мой ангел. Дом кажется слишком большим, когда тебя нет. Хорошей и легкой смены тебе сегодня, не перерабатывай! 🤍» Иллуги закусил губу до крови. В девять утра он стоял под душем, пытаясь смыть с себя этот мир, а Кирилл думал, что он идет в чистый, светлый офис. **13:42** «Эй, ты там не забыл про обед? Напиши мне, как освободишься, я переживаю. Надеюсь, ты покушал!» В обед Иллуги судорожно спал, свернувшись калачиком под чужим одеялом, зная, что вечером ему нельзя будет прикоснуться к еде, чтобы его не стошнило на клиента. **17:56** «Выезжаю из офиса. На дорогах жуткие пробки, но я думаю о тебе, и как-то легче. Дом такой пустой без твоего запаха, Иллу. Жду не дождусь пятницы» Ближе к шести вечера Иллуги уже сидел в душном зале, слушая, как четыре альфы хлопают картами по столу, и молился, чтобы порошок подействовал быстрее. А дальше… дальше шлейфом шли короткие сообщения, отправленные почти ровно каждый час после шести вечера. Они не несли никакой смысловой нагрузки. Кирилл просто присылал смешные картинки, фотографии кота, которого увидел на улице, глупые смайлики и случайные мысли, которые приходили ему в голову. Он просто… хотел быть рядом. Хотел напоминать о себе, бережно и ненавязчиво, делясь с Иллуги каждой секундой своей идеальной, чистой жизни. Самое последнее сообщение было отправлено ровно в полночь. **00:00** «Сладких снов, моя радость. Пусть тебе приснится наше утро. Люблю тебя» В полночь Иллуги стоял на коленях в темном номере, наглухо заперев свой разум под потолком, пока его тело использовали за деньги. Экран телефона подмигнул и погас, погружая комнату обратно в серый сумрак, но Иллуги продолжал смотреть в пустоту перед собой. Экранная полоса света выхватила из темноты заляпанный матрас, уродливые разводы и мятые, грязные рубли, лежащие рядом. Омега медленно прижал выключенный телефон к груди, прямо к бьющемуся в панике сердцу, и сжался еще сильнее, пряча лицо в коленях. Каждое слово Кирилла, пропитанное такой искренней, святой верой в его непорочность, сейчас жгло кожу сильнее любого хлыста. Флинс любил ангела. А Иллуги… Иллуги просто задыхался в своем персональном аду, не зная, как протянуть руку к свету и не испачкать его своей грязью.