Too dirty for you

Стеклянный кувшин с глухим, тяжелым стуком опустился на тумбочку. Несколько капель воды выплеснулись на лакированную поверхность, но Кирилл этого не заметил. Он вообще перестал дышать. ​В палате стояла жуткая, неестественная тишина. Черные, мертвые экраны отключенной аппаратуры казались провалами в бездну. А на белоснежной, еще хранившей тепло чужого тела простыне уродливым, пугающе ярким цветком расплывалось свежее пятно крови. Катетер валялся рядом, на нем блестела липкая капля. ​Иллуги сбежал. ​Флинс медленно перевел взгляд с пустой постели на распахнутую створку окна, сквозь которую в комнату врывался холодный воздух, смешанный с запахом бензина и ночного города. Омега ушел через эвакуационный выход. С выжженными тяжелым наркотиком венами, истекая кровью и шатаясь от ломки — он просто вырвал иглу и уполз обратно в свой ад. ​— Дурак… Каков же ты дурак, Иллуги, — хрипло, почти беззвучно вырвалось из груди альфы. Флинс вышел из палаты. Он огляделся по сторонам: не было ни души. Идеальный момент для побега. С тяжёлыми шагами альфа достиг до ресепшена. Юная бета подскочила со своего места, увидев приближающуюся фигуру. — Чем могу… — начала она, но её грубо перебили. — У вас сбежал пациент! ​— Ч-что?.. — девушка растерянно захлопала ресницами, испуганно глядя на бледное, искаженное яростью лицо Кирилла. ​— В тринадцатой палате, — Флинс навис над стойкой ресепшена тяжелой, удушающей скалой, до белизны суставов упираясь ладонями в глянцевый пластик. — Пациент Иллуги. Он отключил реанимационное оборудование, вырвал катетер и ушел через пожарный выход. Пару минут назад! ​Бета ошарашенно уставилась на него, не в силах связать и двух слов. Спокойное ночное дежурство в клинике в один миг превратилось в кошмар. Перед ней стоял влиятельный, богатый альфа, от которого сейчас волнами исходила такая дикая ментальная угроза, что у нее перехватило дыхание. Воздух вокруг стойки за секунду пропитался тяжелым, горьким запахом пережженного табака и пороха. ​— Но… как? Он же едва держался на ногах, — пролепетала она, трясущимися пальцами хватаясь за мышку компьютера. — Мы не имеем права удерживать пациентов силой, если они… ​— Он под тяжелыми седативными, у него острая интоксикация и кровотечение! — рявкнул Флинс, и его низкий, сорванный голос эхом разнесся по коридору. — Живо поднимайте охрану! Проверяйте камеры, перекрывайте выходы и территории! Он не мог уйти далеко на ватных ногах! Вы соображаете, что он просто упадет в первом же переулке и умрет от потери крови?! ​— Да-да, сейчас! Я сейчас… — девушка окончательно впала в панику. ​Ее пальцы дрожали так сильно, что она дважды уронила пластиковую трубку стационарного телефона, прежде чем поднести ее к уху. Нажимая кнопку быстрой связи с постом охраны, она лихорадочно заговорила в микрофон, срываясь на напуганный фальцет: ​— Смирнов! Смирнов, это ресепшен терапевтического отделения! У нас ЧП! Из тринадцатой палаты сбежал пациент под капельницей, омега, бледный, в больничной рубашке! Срочно перекрывайте внешние ворота и смотрите камеры у эвакуационного выхода! Живо! ​Не успела она бросить трубку, как на столе запищал внутренний коммутатор — датчики в палате Иллуги, хоть и были обесточены вручную, в конечном итоге передали на центральный пульт сигнал о критическом сбое системы и потере связи с катетером. ​— Господи… — выдохнула бета, параллельно нажимая вторую кнопку. — Дежурный врач! Экстренно в тринадцатую палату! Медсестра, Ксения, бегите к пожарному выходу! В этот же момент больница окончательно сполошилась, напоминая растревоженный улей. Спокойный, полутемный медицинский этаж взорвался хаотичной суетой. Бесшумные электронные двери палат начали открываться. По коридору, громко стуча обувью по кафелю, пробежали двое охранников в темной форме, на ходу настраивая рации, которые без умолку трещали и шипели на всю галерею. Из ординаторской на ходу застегивая халат, выскочил тот самый пожилой доктор, его лицо было серым от подступающего ужаса — побег пациента в таком состоянии грозил клинике колоссальным скандалом. — Где он?! Куда пошел?! — кричал врач, пробегая мимо ресепшена в сторону тринадцатой палаты, откуда уже доносился испуганный голос медсестры, обнаружившей залитые кровью простыни. ​Старшая медсестра лихорадочно листала медицинскую карту Иллуги на посту, пытаясь найти хоть какие-то контакты родственников или домашний адрес, санитары бегали по лестничным пролетам, заглядывая в подсобки и туалеты. Вся клиника гудела, пытаясь исправить катастрофическую оплошность своего персонала и спасти репутацию. ​А Флинс просто стоял посреди этого филиала ада, застыв каменным изваянием, и больше не слышал половины шума. Вокруг него кружился вихрь из белых халатов, испуганных возгласов и треска раций, но Кирилл Чудомирович оставался неподвижной точкой в этом хаосе. Янтарные глаза альфы бездумно гипнотизировали глянцевый пол ресепшена. «Зачем ты снова бежишь, Иллуги?» — этот вопрос глухими, тяжелыми ударами стучал в его висках. Флинс привык к четкой, безупречной логике. В его бизнесе, в его жизни всё всегда подчинялось правилам. Если человеку больно, если его изломали, растоптали и накачали грязной дрянью — он должен цепляться за спасение. Флинс дал ему это спасение: оплатил лучшую палату, привез врачей, укутал своими феромонами. Но омега, едва придя в сознание, вырвал катетер, проигнорировал дикую боль, ломку и бросился обратно в холодную ночь. Защитный инстинкт альфы сейчас буквально разрывал Кирилла изнутри от удушающего бессилия. И самой страшной, леденящей деталью этой ситуации было то, что он оказался абсолютно беспомощен. Флинс ничего не знал об Иллуги. Абсолютно ничего. Их короткие, хрупкие отношения строились на взаимной деликатности: омега всегда робко умалчивал о деталях своего быта, а Кирилл, как истинный джентльмен, не хотел давить и расспрашивать. И теперь эта деликатность обернулась катастрофой. Он не знал, где Иллуги работает, кто его окружает, где он, черт возьми, живет. Единственной зацепкой во всей этой вселенной оставался тот грязный, зловещий тупик в серой промзоне на Промышленной улице, из которого он несколько часов назад забрал бледного, дрожащего омегу. Всё. Больше у него не было ничего. — Господин Флинс… — робкий, дрожащий голос старшей медсестры заставил его вынырнуть из тяжелых мыслей. Она стояла перед ним, растерянно сжимая в руках распечатанный лист электронной медицинской карты Иллуги. Ее лицо было бледным, а в глазах читалось полное недоумение. — Мы… мы проверили его единую медицинскую базу через регистратуру, — заикаясь, заговорила женщина. — Но там абсолютно ничего нет. Ни адреса проживания, ни контактов близких, ни места работы. Последняя отметка о его здоровье была сделана шесть лет назад, когда ему исполнилось восемнадцать. После совершеннолетия… все записи о нем просто обрываются. Как будто человека все эти годы физически не существовало в системе. Эти слова отозвались в груди Кирилла новым, еще более глубоким ударом. Шесть лет пустоты. Шесть лет жизни в тени, без официальных врачей, без страховок, без единого цифрового следа. Что за монстры держали его мальчика всё это время, если смогли полностью стереть его из легального мира? Внутренний зверь альфы, до этого раненый и растерянный, окончательно оскалил клыки. Пустота в медкарте не остановит его. Наоборот, она подтверждала худшее: Иллуги в смертельной опасности, и если Флинс не найдет его сейчас, омегу окончательно похоронят. Кирилл медленно поднял голову, и от его ледяного, безумного взгляда медсестра инстинктивно сделала шаг назад. От тела альфы удушливой волной сорвался бесконтрольный запах пережженного до углей шоколада и грозового леса. — Полицию не вызывать, — глухо, со стальной, звенящей яростью отрезал Флинс, доставая из кармана брюк телефон. — Я найду его сам. Развернувшись на каблуках, он быстрыми, размашистыми шагами направился к лифтам. Пальцы Кирилла с бешеной скоростью отыскали в контактах номер начальника его личной службы безопасности. Человека, который умел копать землю там, где легальные структуры были бессильны. Едва лифт тронулся вниз, к подземной парковке, Флинс поднес трубку к уху. На том конце ответили после первого же гудка. — Савельев, слушай меня внимательно, — ледяным шепотом, от которого по хребту программистов в офисе обычно шли мурашки, заговорил Кирилл. — Промышленная улица, строение 14. Заброшенные склады на окраине, откуда мы забрали омегу. Переверни там всё вверх дном. Поднимите местную шваль, перекройте выезды, потрясите каждого притонщика в том районе. Мне нужно знать, кто контролирует этот сектор, куда мог пойти избитый омега и кто выжег его медицинскую карту после восемнадцатилетия. У тебя есть время, пока я еду туда. Начинайте. Он сбросил вызов, вылетел на подземную парковку и прыгнул за руль своего внедорожника. Двигатель отозвался яростным, утробным рыком. Флинс сорвал с шеи измятый галстук, швырнул его на соседнее сиденье и вдавил педаль газа в пол. Машина с визгом резины вылетела со стоянки в сумерки. Кирилл ехал обратно в тот грязный ад, готовый выжечь его до основания, но вернуть свою пару. Тяжелый внедорожник несся по ночным проспектам, буквально разрезая темноту города. Флинс вел машину на грани безумия, полностью игнорируя правила дорожного движения: он пролетал на мигающий красный, вылетал на разделительные полосы и шел на обгон, заставляя другие автомобили испуганно шарахаться к обочинам и захлебываться в яростных гудках. Но Кирилл ничего этого не слышал. Пальцы альфы намертво, до хруста в суставах, впились в кожаную оплетку руля, а взгляд янтарных глаз был прикован к тянущейся впереди ленте асфальта. Внутри него полыхал пожар. Пытаясь заглушить леденящий страх и бессилие, Флинс лихорадочно прокручивал в голове всю историю их коротких, хрупких отношений. Разум, привыкший к анализу, теперь безжалостно цеплялся за каждую мелочь, за каждый жест Иллуги, пытаясь отыскать в прошлом те самые тревожные звоночки, которые он, ослепленный нежностью, так глупо проглядел. «Наркота… Грязная, тяжелая дрянь. Ломка». Эти слова врача набатом стучали в висках. Флинс закрыл глаза на долю секунды, и перед мысленным взором встал образ омеги. Кирилл вспомнил их прошлую короткую встречу, когда Иллуги показался ему пугающе бледным, словно фарфоровая кукла. Тогда он списал это на банальную усталость и тяжелые смены. Вспомнил, какими дикими, загнанными и полными робкого страха были глаза парня, как тот постоянно прятал руки в рукава просторной одежды, словно пытаясь скрыться от всего мира. Теперь Кирилл понимал: омега прятал не просто руки. Он прятал исколотые в кровь вены. Каждое мягкое, робкое сообщение от Иллуги, полное нежности, теперь казалось Кириллу криком о помощи, запертым под замком глубокого стыда. Омега ведь до последнего пытался казаться нормальным. Он выдумывал офисную рутину, злого начальника, отчеты и проверки — красивую, чистую сказку, которой отчаянно пытался отгородить своего благородного альфу от той помойки, в которой тонул сам. «Я очень хочу к тебе» — Иллуги писал это из самого эпицентра своего персонального ада, цепляясь за Кирилла как за единственный глоток чистого воздуха. И тут Флинса прошиб холодный, липкий пот. Логическая цепь воспоминаний отмоталась к самому началу. К их первой встрече. Мост. Холодный ветер, бьющий в лицо, и хрупкий, дрожащий силуэт омеги на самом краю перила, готовый сделать последний шаг в пустоту. Тогда Кирилл успел. Он перехватил его, вытащил, спас от самоубийства, посчитав это минутной слабостью, глупой случайностью или тяжелым периодом. — Господи, какой же я был слепец… — глухо прорычал Флинс, сильнее давя на педаль газа. Тот шаг на мосту не был случайностью. Это был единственный доступный Иллуги способ сбежать от тяжелой жизни, от долгов, от грязных комнат и от химической петли, которую кто-то планомерно затягивал на его шее. Омега молчал о своей тяжелой жизни не из-за скрытности — он просто слишком глубоко увяз в этой трясине и безумно боялся, что Кирилл увидит его настоящую «цену». Он считал себя сломанным, грязным и недостойным нормальной любви. Внедорожник влетел в серую, безжизненную улицу, поднимая тучи пыли и мазута. Вокруг снова выросли глухие бетонные заборы и ржавые остовы ангаров Промышленной улицы. Запах альфы в салоне изменился — аромат горького шоколада смешался с едким запахом пороха и грозы. Кирилл Чудомирович Флинс больше не собирался быть деликатным бизнесменом. Он ехал забрать свое, и горе тому, кто встанет на его пути. Внедорожник с визгом тормозов замер посреди разбитого асфальта Промышленной улицы, подняв в воздух облако серой пыли и едкой гари. Едва Кирилл заглушил мощный двигатель и резко толкнул тяжелую дверь, как тишину глухой улицы разорвал рокот еще нескольких приближающихся моторов. ​Один за другим к заброшенным ангарам подкатили три массивных черных джипа. Двери распахнулись практически синхронно, и на бетонную площадку вышли грузные, собранные альфы и беты в темной тактической экипировке — личная охрана Флинса, возглавляемая Савельевым. От мужчин веяло жесткой дисциплиной, тяжелыми феромонами подавления и готовностью выполнять любой приказ своего нанимателя. ​Флинс ступил на землю, и его окутал холодный ночной воздух, пропитанный мазутом и гнилью. Вид генерального директора заставил даже бывалых бойцов инстинктивно подобраться: Кирилл стоял без куртки, в расстегнутой на верхние пуговицы белоснежной рубашке, с закатанными рукавами, а его взгляд горел таким безумным пламенем, какого они никогда у него не видели. Запах пережженного пороха буквально выжигал кислород вокруг альфы. ​— Кирилл Чудомирович, — Савельев быстро приблизился, на ходу проверяя обойму пистолета под курткой. — Мои люди готовы. Что ищем? ​— Омегу, — ледяным, вибрирующим от сдерживаемой ярости баритоном отрезал Флинс. — Рост около ста шестидесяти девяти, бледный, истощен, избит. Сбежал из больницы полчаса назад с кровотечением после капельницы. Ищите любые следы: пятна крови, порванную медицинскую одежду, свидетелей среди местной швали. Обыскать каждый гребаный метр этого сектора. Выполнять. ​— Принято. Разойтись по секторам, — скомандовал Савельев, и бойцы рассредоточились в темноте, доставая мощные тактические фонари. ​Лучи света полоснули по серым бетонным заборам, ржавым остовам ангаров и разбитым окнам строения 14. Началась долгая, изнурительная зачистка. Охранники методично выбивали хлипкие двери заброшек, переворачивали притоны, хватали за шиворот полусонных наркоманов и бездомных, требуя ответов. Флинс лично шел в авангарде, заглядывая в каждую грязную подворотню, в каждый зловонный тупик, где еще недавно мог прятаться его мальчик. ​Но промзона молчала. Местные обитатели в ужасе качали головами, клянясь, что никого не видели. Наркоманы, на которых Флинс давил своей удушающей аурой, только мычали от страха, не понимая, о каком омеге идет речь. Часы неумолимо отсчитывали время, заставляя ночную прохладу сменяться предрассветным туманом. Лучи фонарей выхватывали лишь пустые бутылки, шприцы и старый мусор. Никаких следов свежей крови. Никакого запаха Иллуги. ​Когда небо на востоке начало едва заметно сереть, окрашивая облака в холодный свинцовый цвет, к застывшему у капота внедорожника Кирилл подошел уставший Савельев. Он выключил фонарь и тяжело вздохнул. — Кирилл Чудомирович… — Савельев осторожно приблизился к застывшему у капота внедорожника альфе. Он выключил фонарь и тяжело вздохнул, подбирая слова. — Мы прочесали весь квадрат. И четырнадцатый дом, и соседние склады, и лесополосу у железной дороги. Пусто. Никаких следов омеги. Либо он вообще сюда не доехал, либо его перехватили и увезли в другое место. Флинс не ответил. Он продолжал неподвижно смотреть в глубь темного переулка. Внутри него выла пустота. Ярость, которая гнала его сюда на бешеной скорости, медленно осела, оставив после себя выжженную пустыню и леденящее отчаяние. Эта ночь оставила альфу ни с чем. Он понятия не имел, где искать Иллуги, к кому он бежал, кто им манипулировал и почему стерты все данные в его медкарте. Этот проклятый район хранил свои грязные тайны слишком крепко. Савельев переступил с ноги на ногу, бросив быстрый взгляд на планшет в своих руках, и продолжил уже более тихим, деловым тоном: — Но кое-что мне удалось узнать у местной швали по поводу этого сектора. Район Промышленной полностью подмят под себя местной криминальной группировкой. Здесь вертятся очень грязные деньги: подпольные притоны, нелегальные публичные дома, бордели на колесах и жесткий трафик тяжелой химии. Сами мы тут ничего не раскопаем — притонщики при виде моих людей в экипировке просто забились по норам и молчат как рыбы. Тут нужен другой подход. Если омега увяз в этом дерьме, искать его нужно через тех, кто держит эти точки. Но легально на них выйти не получится — вся сеть укрыта в глубокой тени, и ни одного официального имени в базах нет. Флинс медленно повернул голову к начальнику безопасности. Лицо Кирилла в предрассветных сумерках казалось бледной, высеченной из мрамора маской, а янтарные глаза потухли, превратившись в два куска битого стекла. — Выясни, кто здесь главный, — глухо, почти шепотом произнес Кирилл, и этот звук заставил Савельева инстинктивно выпрямиться. — Подними все старые связи. Найди тех, кто поставляет сюда дрянь, кто крышует эти склады. Мне плевать на закон, Савельев. Нам нужно имя того, кто управляет этой помойкой. Раскопай мне эту сеть, даже если придется перевернуть весь город. — Понял, Кирилл Чудомирович. Я немедленно займусь этим, подключу людей из ведомств. Но на это потребуется время. — Савельев кивнул и отошел к своим бойцам, отдавая приказ сворачивать операцию. Кирилл остался один посреди разбитого асфальта. Холодный туман лениво расползался по земле, забираясь под тонкую ткань его запыленной белоснежной рубашки, но Флинс не чувствовал физического холода. Ему было плевать. Проклятый криминальный мир, о котором Иллуги так упорно молчал, оказался быстрее и полностью поглотил омегу, не оставив Кириллу этой ночью ни единой зацепки. А в это время на другом конце погружающегося в рассветные сумерки города по серому, разбитому тротуару бежал Иллуги. Он бежал, не разбирая дороги, спотыкаясь о выступы асфальта и едва удерживая равновесие на ватных, непослушных ногах. Гораздо сильнее физической усталости его жгла изнутри дикая, выжигающая внутренности ломка. Разум заволакивало липким туманом, перед глазами всё плыло, а из прокушенной губы снова сочилась солоноватая кровь. Омега судорожно прижимал здоровую ладонь к сгибу локтя — туда, где еще полчаса назад торчала игла катетера. Из поврежденной вены на тонкую больничную рубашку все еще проступало уродливое, свежее пятно крови, но он лишь сильнее сжимал пальцы, пытаясь остановить кровотечение и унять бьющую тело дрожь. Из глаз Иллуги нескончаемым потоком лились горячие слезы, размывая очертания пустых улиц. Он плакал от невыносимого страха, который сковал всё его существо, и от жгучего, разрывающего сердце стыда. «Прости меня… Господи, Кирилл, прости меня, пожалуйста…» — мысленно, захлебываясь беззвучным криком, умолял он, глотая холодный воздух. Ему было до безумия, до крика страшно возвращаться назад. Страшно снова увидеть грязные стены притона, страшно ощутить на своей коже тяжелые, безжалостные руки хозяина, страшно снова подставить вены под иглу с новой порцией химии. Иллуги до боли в зубах хотел обратно — туда, где пахло дорогим горьким шоколадом и грозовым лесом. Туда, в стерильную, безопасную палату, где Флинс укутывал его своей невероятной, сильной альфийской заботой, защищая от всего мира. Кирилл дал ему призрачный шанс на спасение, показал, каково это — быть любимым и нужным. Но страх того, что альфа может отвернуться от него, когда узнает чем занимается его омега, вселяло страх. Флинс мог отвернуться от него. Оставить и уйти. Стрелки часов безжалостно перевалили за девять вечера, и осознание сорванной смены парализовало омегу. Он слишком хорошо знал, на что способен Марк, если кто-то пытался лишить его прибыли или пойти наперекор. Он не просто нашел бы его — он уничтожил бы каждого, кто посмел встать между ним и его собственностью. Иллуги панически боялся, что эта криминальная, грязная трясина затянет за собой и Кирилла. Его благородный, чистый альфа не должен был пострадать из-за чужих долгов и сломанной жизни какого-то нищего омеги. Иллуги считал себя слишком грязным, испорченным и недостойным Флинса, чтобы позволить себе роскошь быть спасенным. Задыхаясь от быстрого бега, Иллуги свернул в очередной темный переулок, ведущий в сторону промзоны. Его тонкая рубашка насквозь промокла от холодного пота, а тело сотрясала непрекращающаяся дрожь. Крепко удерживая зажатую руку и пытаясь унять головокружение, Иллуги медленно брел вперед, глотая соленые слезы. Он даже близко не мог себе представить, что прямо сейчас вся клиника поднята по тревоге, а тяжелый внедорожник Флинса уже переворачивает вверх дном серые ангары Промышленной улицы. Он не знал, что его альфа не собирается играть по правилам, не собирается отступать и прямо сейчас объявил войну всей криминальной сети города, готовый выжечь ее дотла ради того, чтобы вернуть своего мальчика домой. Иллуги почти добрался до границы Промышленной улицы, когда тишину района разорвал резкий, чужеродный здесь звук — хлопки закрывающихся дверей дорогих внедорожников. Омега замер, испуганно вжавшись в нишу между кирпичной стеной и ржавым мусорным контейнером. Сердце забилось где-то в самом горле, заглушая шум ломки в ушах. Из-за угла, разрезая туман тонкими лезвиями тактических фонарей, показались грузные фигуры в темной экипировке. Бойцы личной охраны Флинса действовали слаженно и жестко, методично проверяя каждый закоулок. Иллуги мгновенно узнал их — именно эти люди в строгих костюмах стояли живым щитом на парковке элитной клиники, когда Кирилл привез его туда. «Он здесь… Господи, Кирилл, зачем ты приехал сюда?» — ужас ледяной волной окатил омегу. Мысль о том, что Флинс сейчас ходит по этим грязным закоулкам и рискует жизнью ради него, заставила Иллуги зарыдать еще сильнее, но он вовремя зажал рот ладонью, заглушая судорожный всхлип. Если люди Кирилла найдут его, они заберут его обратно. А если хозяин узнает, что за Иллуги стоит богатый альфа, он превратит жизнь Флинса в ад, вымогая миллионы. Иллуги не мог этого допустить. Эта улица была для Кирилла и его лощеных бойцов чужой, опасной территорией, но для Иллуги она годами оставалась персональной клеткой. Он знал здесь каждый прогнивший доски настил, каждый незаметный лаз в бетонных заборах и каждую слепую зону, скрытую от случайных глаз. Когда луч фонаря Савельева скользнул всего в паре метров от его укрытия, омега бесшумно, словно тень, скользнул назад — в узкую щель между двумя недостроенными ангарами, о которой знали только местные. Он замер там, едва дыша, растворившись в сером мареве. Бойцы Флинса, потоптавшись у заброшенных складов и расспросив испуганную местную шваль, двинулись дальше к железнодорожным путям. Тяжелый рокот моторов их машин медленно стих вдали. Ночь оставила Флинса ни с чем — он уехал, так и не узнав, что его пара пряталась буквально в сотне метров от него. Когда улица снова погрузилась в зловещую тишину, Иллуги выбрался из своего укрытия. Шатаясь от накатывающей дурноты, он дошел до ничем не примечательного трехэтажного здания с глухими окнами на окраине сектора. Обыватель принял бы его за старый склад, но Иллуги слишком хорошо знал, что скрывается за этими стенами. Омега обогнул здание и подошел к тяжелой металлической двери служебного входа, надежно скрытой от камер и случайных прохожих. Пальцы, испачканные в собственной крови, дрожали, когда он набрал на кнопочной панели секретный код. Замок щелкнул, и внутрь ударил удушливый, приторно-сладкий коктейль из дешевого парфюма, табачного дыма, алкоголя и застоявшихся феромонов страха и похоти. Игнорируя косые, удивленные взгляды сонных охранников на ресепшене, которые явно не ожидали увидеть сбежавшего омегу в окровавленной больничной рубашке, Иллуги двинулся по полутемному коридору. Он шел прямо к лестнице, ведущей на верхний этаж, где располагалась самая чистая, дорогая и оттого самая жуткая комната в этом здании. Кабинет хозяина борделя. Иллуги остановился перед массивной дверью. Тело колотило в настоящей лихорадке — то ли от начинающейся ломки, то ли от страха перед человеком, который полностью владел его жизнью. Омега сделал глубокий вдох, посильнее прижал руку к окровавленному локтю и, не стуча, толкнул дверь, переступая порог. Марк сидел за массивным дубовым столом, лениво откинувшись на спину кожаного кресла и тихо разговаривая с кем-то по телефону. В кабинете приятно пахло дорогим табаком и хорошим алкоголем — разительный контраст с грязными коридорами первого этажа. Едва тяжелая дверь тихо скрипнула, хозяин борделя прервал фразу на полуслове. Он мазнул холодным, оценивающим взглядом по вошедшему и тут же без церемоний сбросил вызов, отложив смартфон на полированную столешницу. Марк медленно оглядел Иллуги с ног до головы. Его взор задержался на бледном, осунувшемся лице омеги, на промокшей от холодного пота больничной рубашке и, наконец, на пальцах, которыми тот отчаянно зажимал локтевой сгиб, пытаясь остановить сочащуюся из вены кровь. Он цинично хмыкнул. — И где мы шлялись? — вкрадчиво, почти ласково спросил Марк, но в его голосе явственно проступили стальные нотки. — Ты часы видел, Иллуги? Девять вечера. Твои клиенты внизу уже заждались. Живо приводи себя в порядок и… — Пожалуйста… — сиплый, едва слышный голос омеги сорвался. Иллуги смотрел на своего мучителя сквозь пелену горячих, застилающих глаза слез. Силы, которые до этого момента гнали его через весь город прочь от Кирилла и безопасности, окончательно иссякли. Разум не выдержал смеси страха, боли и накатившей с новой силой химической ломки. Картинка перед глазами внезапно покачнулась, поплыла, и кабинет хозяина борделя стремительно поглотила глухая, спасительная темнота. Омега кулем рухнул на ковер прямо у порога. Сознание к омеге возвращалось медленно и мучительно, принося с собой стойкий, до тошноты знакомый запах антисептиков и дешевых медикаментов. Иллуги с трудом разлепил тяжелые веки и тупо уставился в серый потолок. Он лежал на узкой медицинской кушетке. Вокруг стояли шкафчики с лекарствами, штативы для капельниц и старый хирургический стол. Это место омега знал слишком хорошо. Кабинет штатного врача борделя — мрачное, полулегальное помещение на цокольном этаже, где местный доктор «латал» покалеченных омег, возвращая их в рабочее состояние без лишних звонков в полицию. На сгибе локтя Иллуги почувствовал новую, аккуратную давящую повязку, а в другую руку уже была вставлена игла. Прозрачный раствор мерно капал по пластиковой трубке вверх, к подвешенному флакону. Ломка отступила, сменившись тяжелой, ватной слабостью — ему снова вкололи очищающие препараты вперемешку с очередной дозой успокоительного, чтобы удержать на привязи. В углу кабинета послышался шорох одежды. Иллуги со страхом повернул голову, ожидая увидеть Марка, но у стола возился лишь немолодой доктор в помятом халате, набиравший что-то в шприц. Следующие несколько дней слились для Иллуги в безликое, серое марево. Запертый в полуподвальном кабинете врача, он потерял счет суткам. Время здесь не шло, а лениво тянулось от капельницы до капельницы. Прозрачный раствор мерно капал в вену, принося с собой тяжелую, ватную трезвость взамен удушающей ломки, но легче от этого не становилось. К нему никто не приходил. Полная изоляция давила на иссушенный страхом разум сильнее физической боли. Иллуги часами лежал на кушетке, тупо уставившись в потолок, и в этой звенящей тишине его мысли неизбежно возвращались к Флинсу. Он до боли в груди вспоминал тепло рук Кирилла, его сильный, защищающий запах горького шоколада и ту невероятную заботу в элитной больнице, которую сам же разрушил. Каждую секунду омегу выжигало осознание: он потерял свой единственный глоток чистого воздуха. Он снова на самом дне, один на один со своим кошмаром, и никто больше не придет на помощь. На четвертые сутки штатный доктор, угрюмо молчавший все эти дни, наконец вытащил иглу из его истерзанной вены и коротко бросил: «Свободен. Собирайся». Иллуги медленно сел на край кушетки, чувствуя, как от слабости кружится голова. Но стоило ему опустить ноги на холодный линолеум, как тяжелая дверь кабинета со скрипом отворилась. На пороге появился Марк. Как всегда безупречно одетый, он вальяжно прошел в глубь комнаты, засунув руки в карманы брюк, и кивком отпустил врача. Тот поспешно ретировался, оставив их наедине. Иллуги инстинктивно сжался, почувствовав, как внутри все завязывается в тугой узел от подступающей паники. Но страх, копившийся в нем все эти дни, внезапно перерос в глухую, отчаянную злость. Набрав в легкие побольше воздуха и судорожно схватившись пальцами за край кушетки, он поднял взгляд на хозяина борделя. — Что… что ты вколол мне? — голос Иллуги дрожал, но звучал пугающе отчетливо для его состояния. — Это были не легкие стимуляторы. А куда более тяжёлая дрянь. Зачем? Ты же сам… ты же лично запретил нам прикасаться к тяжелым наркотикам! Омега подался вперед, ловя равновесие, и в его глазах блеснули слезы бессильного возмущения: — Ты всегда говорил, что позволяешь только легкие стимуляторы, чтобы мы могли держаться на ногах во время смен. Ты сам твердил, что тяжелая химия убивает за считанные месяцы, портит внешний вид… Что это портит нас как товар! Зачем ты нарушил собственное правило?! Альфа лишь снисходительно хмыкнул, ни на секунду не потеряв своего вальяжного спокойствия. Он подошел ближе, нависая над Иллуги тяжелой, уверенной скалой, и заглянул в его блестящие от слез глаза. — А ты стал слишком много о себе мнить, Иллуги, — вкрадчиво, почти ласково произнес Марк, но от этого тона по спине омеги пробежал холодный пот. — Ты в последнее время слишком распоясался. То тебе отпуск подавай, то выходные среди недели, то ты слезно умоляешь дозволить тебе работать где-то еще на стороне. Ты стал неуправляемым. Решил, что сможешь соскочить? Найти себе тёплое местечко и забыть, кому ты должен? — Тебе должны мои родители! — А ты отрабатываешь их долг! — альфа наклонился чуть ниже, и его феромоны удушливой волной заполнили пространство между ними, заставляя Иллуги инстинктивно вжать голову в плечи. — Не забывай, что именно они тебя продали мне. Иллуги попятился к стене, сжавшись в комочек. — Легкие стимуляторы — для послушных игрушек, которые приносят стабильный доход и не смотрят на сторону, — жестко отрезал Марк. — А для тех, кто пытается сорваться с поводка, нужны узлы подлиннее и покрепче. Я просто вернул тебя в реальность и усмирил. Теперь ты сидишь здесь, на этой кушетке, и никуда больше не сбежишь. Иллуги молчал. Слова хозяина борделя тяжелыми камнями падали на его израненное сердце. Возразить было нечего. Омега действительно отчаянно пытался выстроить другую, чистую жизнь, в которой был Кирилл, в которой была надежда. И именно за эту надежду его так жестоко наказали, превратив в безвольного наркомана. Тяжело, прерывисто дыша, Иллуги уткнулся взглядом в свои дрожащие колени. Горло сдавило от подступающих слез, но он заставил себя задать самый страшный, самый унизительный вопрос, который сейчас определял его будущее: — Какова… какова моя цена теперь? Сколько я тебе должен за эти дни? Марк равнодушно отвернулся, прошелся по кабинету и остановился у шкафа с медикаментами, разглядывая какие-то ампулы. — Твоя цена? — альфа обернулся и смерил омегу брезгливым взглядом. — Твоя товарная стоимость, Иллуги, стремительно покатилась к нулю в ту секунду, когда эта дрянь попала в твою кровь. Посмотри на себя: синяки под глазами, бледный как покойник, вены сожжены, руки трясутся. Ты больше не «элита» нашего заведения. VIP-клиенты платят за безупречность, а не за изможденного торчка. Он сделал паузу, давая омеге в полной мере осознать масштаб своего падения, а затем добавил со стальной жестокостью: — С этого дня ты спускаешься на самый нижний этаж. Пойдешь в общий зал, к оптовым клиентам. Они не такие брезгливые, им плевать на твои синяки. Собирайся. Твоя первая смена в новом статусе начинается сегодня вечером. От этих слов внутри у Иллуги всё похолодело. Разум омеги мгновенно швырнуло назад во времени, в те самые первые месяцы после его совершеннолетия, когда он только попал в эту кабалу. Память услужливо воскресила удушливые, пропахшие перегаром и дешевым лубрикантом. Конвейер из грубых, грязных, часто пьяных альф, которые не знали пощады и не видели в нем человека. Именно оттуда Иллуги годами отчаянно хотел выбраться, ломая себя, выполняя любые прихоти клиентов, и получив статус «элиты», его покупали только VIP-клиенты в отдельных чистых номерах. И теперь весь этот адский путь ему предстояло пройти заново, но уже со сломанной волей и выжженными наркотиком венами. — Нет… Пожалуйста, только не туда, — Иллуги испуганно поднял на Марка полные слез и ужаса глаза. Он судорожно сглотнул, давясь подступающим к горлу комком. — Как… как мне вернуться обратно? Что я должен сделать, чтобы вернуть прежний статус? Я буду работать вдвое больше, я отработаю все пропущенные смены, только не спускай меня вниз… Марк лишь снисходительно улыбнулся этой жалкой мольбе. Он подошел вплотную и потрепал омегу по бледной щеке — жест, в котором не было ни капли тепла, лишь холодное торжество хозяина над подчиненной вещью. — Вернуться обратно? Всё просто, Иллуги. Верни мне прежний товарный вид. Перестань дрожать, заживи вены, набери вес и докажи, что ты снова стоишь тех денег, которые за тебя платили. А пока — твое место внизу. Дни полетели со страшной, безжалостной скоростью, вскоре сменившись целым месяцем. Для Иллуги это время превратилось в сплошной, не прекращающийся кошмар наяву. Его жизнь сузилась до размеров цокольного этажа борделя. Каждые несколько дней штатный врач колол ему поддерживающие дозы, чтобы омега не умер от ломки прямо во время работы, но эта химия лишь глубже затягивала петлю на его шее. Иллуги существовал как в бреду: бесконечный поток безликих клиентов общего зала выжимал из него последние силы, оставляя после себя лишь новые синяки на теле и мертвую пустоту в душе. Он окончательно смирился с тем, что стал грязным торчком, недостойным даже памяти о чистой любви. Единственное, что спасало его от окончательного безумия в самые темные часы после тяжелых смен — это тихий шепот воспоминаний о запахе горького шоколада и грозы. Иллуги засыпал на грязных простынях, беззвучно прося у Кирилла прощения за то, что оказался таким слабым. Иногда лежа на кровати Иллуги казалось, что он выдумал Флинса, что он лишь плод его галлюцинации от наркоты, и что на самом деле его никогда не существовало. И если он действительно существовал, то омега был уверен, что о нем давно забыли. Но он даже не подозревал, что по другую сторону стен его личной тюрьмы весь этот месяц бушевала настоящая война. Кирилл Чудомирович Флинс не прекращал поиски ни на один день. Лощеный, всегда безупречный «аристократ» за этот месяц изменился до неузнаваемости. В его глазах поселилась холодная решимость, а от запаха табака и пороха подчиненные в офисе буквально бледнели. Флинс перевел свою компанию на автономный режим, полностью забросив бизнес-встречи. Все его финансовые ресурсы, все связи в ведомствах и аналитические возможности службы безопасности Савельева были брошены на одну цель — вскрыть теневую сеть Промышленной улицы. Люди Флинса методично, шаг за шагом переворачивали город. Они задерживали мелких наркодилеров, перехватывали поставки химии, допрашивали притонщиков и скупали информацию у криминальных авторитетов. Савельев каждый день приносил Кириллу новые отчеты: цепочка посредников была запутанной, тот кого они искали, искусно прятал свои доходы и адреса за подставными фирмами, но кольцо вокруг медленно, неумолимо сжималось. Флинс шел по следу как раненый, разъяренный зверь. Он не собирался сдаваться. Он знал, что его омега где-то там, в темноте, и Кирилл был готов сжечь весь этот город дотла, но вытащить Иллуги обратно к свету. Прошел еще один месяц. Календарь на рабочем столе Кирилла безжалостно отсчитывал дни — наступил июль, принеся в город удушливую летнюю жару. Флинс сидел в своем просторном кабинете на верхнем этаже стеклянной высотки, окруженный стопками нечитанных отчетов и не подписанных контрактов. Он честно пытался сосредоточиться на делах компании, которая за эти два месяца его фактического отсутствия начала нести убытки, но строчки цифр на экране монитора расплывались. Мысли альфы, подчиняясь какому-то болезненному внутреннему магниту, снова и снова уходили к Иллуги. Два месяца. Шестьдесят дней бесплодных поисков, бессонных ночей и выматывающего, сводящего с ума ожидания. Сеть того, кого они искали напоминала гидру: стоило накрыть одного посредника, как его место тут же занимал другой, а сам хозяин оставался неуловимым призраком, надежно спрятанным за стеной подставных лиц. Кирилл чувствовал, как внутри него день за днем, точно часовой механизм, тикает глухая, звенящая ярость. Защитный инстинкт альфы требовал действия, а не созерцания бизнес-графиков. От него самого теперь постоянно пахло горьким, пережженным шоколадом и порохом — так остро и тяжело, что сотрудники старались лишний раз не заходить в приемную. От тяжелых раздумий его отвлек тихий, деликатный стук в дверь. — Да, — глухо бросил Кирилл, даже не поднимая головы от стола. Створка мягко отворилась, и в кабинет заглянула его секретарша, молодая бета Лаума. Она выглядела слегка взволнованной, стараясь держаться как можно профессиональнее под давящей аурой начальника. Может будучи бетой она была обделена чувствовать феромоны, но давящая аура от начальника заставляла и ее редко держаться рядом. — Кирилл Чудомирович, прошу прощения за беспокойство, — вежливо начала она, прижимая к груди планшет. — К вам пришли без записи, но по очень важному вопросу. В приемную прибыл сын нашего главного акционера, господина Власова. Говорит, что у него к вам личное поручение от отца. Принять его? Флинс мысленно поморщился. Власов-старший владел внушительным пакетом акций их холдинга, и портить с ним отношения сейчас, когда фирма и так переживала не лучшие времена из-за отстраненности генерального директора, было бы огромной глупостью. К тому же, Кирилл прекрасно понимал, что это за «личное поручение». — Пусть войдет, Лаума, — устало выдохнул Флинс, закрывая крышку ноутбука и откидываясь на спину кожаного кресла. Через секунду в кабинет плавной, уверенной походкой вошел молодой человек. Сын Власова был чистокровным, безупречным омегой, чье появление мгновенно изменило атмосферу в комнате. Он был поразительно красив: утонченные, точеные черты лица, идеально уложенные светлые волосы, безупречный дорогой костюм, подчеркивающий хрупкую, но статную фигуру. От него тонким, изысканным шлейфом потянулся дорогой парфюм, смешанный с мягким, едва уловимым природным ароматом спелой вишни. Он двигался с той врожденной грацией, которая присуща только детям из очень богатых и влиятельных семей. В светских кругах их с Кириллом уже не первый месяц заочно сватали. Для Власова-старшего Флинс был идеальной партией для сына — молодой, невероятно успешный, породистый альфа с безупречной репутацией. Да и для самого Кирилла, с точки зрения холодного бизнеса, этот брак принес бы колоссальное слияние капиталов и абсолютный контроль над рынком. Омега это прекрасно знал. Он остановился в паре шагов от стола, одарив Кирилла мягкой, чарующей улыбкой, в которой читался не только светский этикет, но и вполне искренний, кокетливый интерес. Но Кирилл, глядя на этот образец безупречности, чувствовал внутри лишь леденящий холод. В его мыслях, как назло, стоял совершенно другой образ: бледный, измученный омега в окровавленной больничной рубашке, который сейчас тонул в темноте общего зала, пока этот холеный мальчик улыбался ему из мира роскоши. — Кирилл Чудомирович, добрый день, — молодой человек плавно опустился на кожаный стул напротив Флинса, закинув ногу на ногу. — Отец просил лично передать вам обновленные графики по слиянию активов нашего логистического узла. Мы закрываем сделку в конце месяца, и его беспокоит, что с вашей стороны до сих пор нет финальных подписей на дополнительных соглашениях. Его звали Эмиль. Он говорил уверенно, профессионально, демонстрируя не только блестящее образование, но и глубокое понимание семейного бизнеса. Флинс, заставив себя включить холодный аналитический ум, погрузился в обсуждение. Они провели за разбором документов около получаса: Кирилл четко, хоть и суше обычного, указал на слабые места в юридических формулировках, Эмиль ловко парировал, предлагая компромиссные варианты. В бизнесе он действительно был хорош, и это признавали все. Когда последний документ был отложен в сторону, Флинс слегка расслабил узел галстука и ровным тоном произнес: — Хорошо, Эмиль. Передай отцу, что мои юристы внесут эти правки к завтрашнему утру, и я лично подпишу пакет. На этом, думаю, всё. Можешь идти, Лаума проводит тебя. Он уже потянулся к ноутбуку, давая понять, что аудиенция окончена, но омега даже не шелохнулся. Эмиль мягко улыбнулся, изящным движением поправил манжету дорогой рубашки и бросил взгляд на свои золотые часы. — Вообще-то, Кирилл, уже время обеда, — его голос стал чуть мягче, растеряв официальные нотки. — Мы отлично поработали, и я ужасно голоден. Почему бы нам не спуститься в тот новый французский ресторан на первом этаже? Заодно обсудим неофициальную часть нашего сотрудничества. — Спасибо за предложение, Эмиль, но я вынужден отказаться, — отрезал Флинс, даже не глядя на него. — У меня много нерешенных вопросов по операционной деятельности. Обедать я не планировал. От тяжелого, давящего запаха пережженного шоколада и пороха, который исходил от Кирилла, любой другой сотрудник уже давно бы сбежал, но Власов-младший был не из трусливых. Он прекрасно знал свою ценность, свои права на этого альфу и не привык отступать перед его тяжелым характером. — О, брось, — Эмиль поднялся со стула, подошел к столу ближе и оперся о него ладонями, заглядывая Кириллу прямо в глаза. От него повеяло сладкой, дразнящей вишней, которая попыталась заглушить тяжелую ауру хозяина кабинета. — Ты выглядишь так, будто не спал недели две. Если ты продолжишь в том же духе, холдинг останется без генерального директора. Отец расстроится. Всего один час, Кирилл. Тебе нужно передохнуть, а мне — твоя компания. Я не принимаю отказов. Флинс тяжело вздохнул, чувствуя, как желваки заходили под кожей. Спорить с настойчивым сыном главного акционера сейчас, когда компания и так была шаткой, означало устроить ненужный скандал на ровном месте. Это было нерационально. Хладнокровный бизнесмен внутри Кирилла победил разъяренного зверя. — Ладно, — глухо бросил Флинс, резко поднимаясь с кресла и застегивая пиджак. — Один час. И только ради уважения к твоему отцу. Эмиль победно улыбнулся, отступая на шаг, а Кирилл мысленно выругался. Он шел за этим безупречным, сияющим омегой, а перед глазами настойчиво стоял образ Иллуги — бледного, дрожащего, искусанного в кровь парня. И от этого контраста Кириллу хотелось выть. Ресторан на первом этаже высотки встретил их приглушенным звоном хрусталя, тихой джазовой музыкой и прохладой от кондиционеров. Интерьер, выполненный в светлых тонах с панорамными окнами в пол, буквально дышал роскошью и уединением — идеальное место для деловой элиты города. Они устроились за угловым столиком. Официант принял заказ, и едва за ним закрылась стильная ширма, Эмиль с удовольствием откинулся на мягкую спинку кресла, оглядывая зал. — Здесь действительно хорошо, — с легкой улыбкой заметил омега, изящно поправляя тканевую салфетку на коленях. — Очень красиво, изысканно, и публика соответствующая. Отец говорил, что у этого шеф-повара потрясающая подача морепродуктов. Ты ведь часто здесь бываешь, Кирилл? Флинс, сидевший напротив, практически не слушал его. Он бесцельно крутил в пальцах тяжелую серебряную вилку, глядя куда-то сквозь панорамное стекло на оживленную улицу. Город жил своей беззаботной жизнью, пока где-то в подвалах гнил его мальчик. Острая, удушающая волна пороха снова едва заметно скользнула по воздуху, заставив Эмиля удивленно приподнять идеальную бровь. — Кирилл? — позвал омега. — Что? — Флинс наконец перевел на него тяжелый, пустой взгляд. — А, ресторан. Нет, я здесь впервые. — Впервые? — Эмиль искренне удивился, наклонив голову вбок. — Но это же главный ресторан в твоем же здании. Где же ты тогда обычно обедаешь? — В общей столовой для персонала на седьмом этаже, — ровным, безразличным тоном ответил Кирилл. — Там подают обычный суп и котлеты. Быстро и сытно. Услышав это, Эмиль брезгливо скривился. Изящный носик омеги дрогнул, а в глазах промелькнуло искреннее непонимание, смешанное с высокомерием. Генеральный директор многомиллиардного холдинга, завидный альфа, который обедает на подносе рядом со средним звеном бухгалтерии и системными администраторами? Это совершенно не вязалось с тем образом безупречного мужа, который рисовали для Эмиля родители. — Общая столовая? Кирилл, ну это же… моветон, — Эмиль натянуто улыбнулся, пытаясь перевести всё в шутку и сгладить неловкость. — Статус обязывает держать марку. Надеюсь, этот обед вернет тебе правильный вкус. В этот момент официант бесшумно подал их блюда. Перед Эмилем опустилось изысканное тартар из лосося с редкими специями, а перед Кириллом — классический стейк средней прожарки. Тонкий аромат спелой вишни, исходивший от омеги, снова попытался пробиться сквозь тяжелую ауру Флинса, когда Эмиль, взяв приборы, сделал очередную настойчивую попытку завязать полноценный разговор: — Ладно, оставим разговор о ресторане. Расскажи лучше, как продвигаются дела с новым филиалом на севере? Отец упоминал, что ты лично контролируешь этот сектор. И вообще… — Эмиль на секунду замолчал, бегло осмотрев альфу. — Ты выглядишь ужасно уставшим в последнее время. Может, нам стоит вместе выбраться на выходные за город? У отца есть чудесная вилла у озера, там сейчас потрясающе. Только ты, я и никакого бизнеса. Что скажешь? — У меня не будет времени на выходных, Эмиль. Много дел, — коротко отрезал Флинс, даже не притронувшись к стейку. Эмиль понимающе, сочувственно кивнул, изящно отправив в рот кусочек тартара. Для него это «много дел» означало лишь одно — бесконечные графики, аудит филиалов, оптимизацию логистики и тяжелые переговоры с инвесторами, из-за которых Кирилл буквально горел на работе последние месяцы. Омега искренне верил, что Флинс просто слишком предан их общему бизнесу. Но для самого Кирилла эти «дела» пахли совсем иначе. Они пахли сыростью бетонных заборов, дешевым табаком, бензином и отчетами Савельева, который каждый день по крупицам собирал информацию о притонах. Всё, о чем мог думать альфа, — это как перекрыть кислород тому, кто всем этим заправляет и где еще выставить засаду. — Ты слишком много думаешь о работе, Кирилл. Нельзя быть таким трудоголиком, — Эмиль мягко улыбнулся, решив зайти с другой стороны. — Ну хорошо, если загородная вилла отменяется, то от этого ты точно не отвертишься. В следующую субботу будет закрытый прием в честь юбилея директора «Авангард-Групп». Ты ведь пойдешь? Флинс на секунду нахмурился, перебирая в голове рабочие задачи. Какой еще юбилей? Какой директор? Память, обычно безупречно фиксировавшая любые светские рауты и важные даты, сейчас выдавала звенящую пустоту. Все эти два месяца легальная жизнь и светский этикет проходили мимо него, словно в тумане. — Я не помню никакого приглашения, — ровно ответил Кирилл. — И у меня нет на это времени. Наверняка Лаума просто отложила открытку в стопку второстепенных документов. Я откажусь. — Ну уж нет, даже не думай! — Эмиль упрямо качнул головой, а его вишневый аромат стал чуть более капризным и настойчивым. — Туда приглашена все бизнесмены города. Мой отец будет там, министр транспорта, ключевые держатели акций. Твое отсутствие сочтут за проявление неуважения или, что еще хуже, за слабость холдинга. К тому же… — омега кокетливо опустил ресницы, — я надеялся, что ты составишь мне компанию. Не идти же мне туда одному под руку с отцом, как маленькому мальчику. Флинс молчал, продолжая гипнотизировать взглядом остывающее мясо. Внутренний зверь глухо рычал, требуя немедленно встать, оборвать этот пустой разговор и поехать на очередную точку, которую раскопали его бойцы. Но холодный рассудок бизнесмена напоминал: «Авангард-Групп» — их стратегический партнер. Если он проигнорирует этот вечер, поползут слухи, акции могут просесть, а финансовая стабильность — это то единственное, что сейчас обеспечивало ему безграничные ресурсы для поисков Иллуги. Охране, информаторам и чиновникам нужно было платить, и платить много. Как же Флинса всё достало. — Ладно, — нехотя, со скрытым раздражением выдохнул Флинс, устало потерев переносицу. — Я пойду. Но только ради поддержания статуса компании перед партнерами. — Вот и отлично, — Эмиль просиял, сочтя это за свою маленькую победу. — Я знал, что ты примешь разумное решение. Запиши в свой плотный график: суббота, восемь вечера. И, пожалуйста, смени этот хмурый вид хотя бы на один вечер. Кирилл ничего не ответил. До субботы оставалось еще несколько дней, и он мысленно дал себе зарок: если Савельев найдет хоть какой-то след до этого времени, он наплюет на любой светский этикет и лично пойдет выламывать двери, оставив Эмиля и всех директоров города ждать его в пустых банкетных залах. Дни до субботы не просто пролетели — они промелькнули для Флинса безликой, изматывающей чередой серых будней. Кирилл жил на пределе человеческих возможностей, ведомый исключительно глухим, звериным упрямством. Он заставлял себя приходить в офис, подписывать скопившиеся бумаги, выслушивать доклады начальников отделов и выполнять рутинную работу генерального директора, но делал это механически, словно запрограммированный робот. Его нервная система была натянута как оголенная струна. Подчиненные в эти дни старались лишний раз не дышать в его присутствии: давящая аура пороха стала настолько плотной, что находиться с альфой в одном помещении дольше пяти минут было физически тяжело. Флинс срывался на топ-менеджеров из-за малейших просчетов, его взгляд стал ледяным и колючим, а на висках отчетливо проступили новые седые пряди. Эмиль, сочтя их совместный обед за зеленый свет, стал приходить в его кабинет едва ли не каждый день. Молодой омега приносил то новые отчеты от отца, то звал на кофе, то просто заглядывал «на минутку», пытаясь заполнить пространство своим кокетливым вишневым ароматом и разговорами о предстоящем рауте. Флинс терпел это присутствие с трудом, отделяясь от Власова-младшего сухими, короткими фразами и глухой стеной официального тона. Потому что в мыслях Кирилла не было места Эмилю. В его голове, выжигая всё остальное, жил только один омега — Иллуги. Где бы Флинс ни находился — на затяжном совещании, за рулем внедорожника или в пустой, холодной спальне своего дома — перед его глазами настойчиво стоял образ бледного, хрупкого мальчика с искусанными губами. Он до безумия, до ломоты в костях скучал по робким, нежным сообщениям, которые омега присылал ему из своего персонального ада. Каждую свободную минуту Кирилл лихорадочно проверял телефон, надеясь на чудо, и без конца терзал Савельева коротким, яростным вопросом: «Есть что-нибудь?». Но служба безопасности разводила руками — промзона словно заглотила омегу без следа, а его хозяин продолжал искусно прятать концы в воду. Мысль о том, что прямо сейчас его Иллуги где-то страдает, запертый в криминальной неволе, заставляла Флинса сжимать кулаки до хруста в суставах. Он думал об Иллуги, когда засыпал на пару часов, думал, когда просыпался от кошмаров, и больше ни о ком в этом мире. И вот, этот кошмарный, выматывающий марафон подошел к черте — наступила суббота, день закрытого праздника в честь юбилея «Авангард-Групп». Флинс стоял перед зеркалом в своей гардеробной, застегивая пуговицы белоснежной рубашки и завязывая строгий черный галстук. На нем был безупречный, идеально скроенный смокинг, который подчеркивал его широкие плечи и статус одного из самых влиятельных альф города. Он выглядел как образец аристократизма и успеха, но под этой глянцевой оболочкой скрывался раненый, разъяренный зверь, готовый сорваться в любую секунду. Кирилл бросил взгляд на часы. Этот вечер обещал быть долгим, лицемерным и невыносимым, но Флинс пообещал себе: он отбудет этот светский долг ради ресурсов компании, а завтра утром лично сожжет еще один склад. Юбилейный вечер «Авангард-Групп» проходил в загородной резиденции холдинга — роскошном особняке, выполненном в стиле неоклассицизма, с огромным ухоженным парком и фонтанами. Убранство банкетного зала поражало своей кричащей, тяжелой роскошью: огромные хрустальные люстры под высокими расписными потолками заливали помещение теплым, золотистым светом; столы ломились от изысканных закусок, черной икры и коллекционного шампанского. К резиденции один за другим съезжались дорогие иномарки автомобилей. Сюда прибыл весь цвет столичного общества: крупные чиновники ведомств, министры, влиятельные банкиры, иностранные инвесторы и медиамагнаты. Дамы и омеги в бриллиантах и вечерних платьях в пол и статные альфы в дорогих смокингах вели неторопливые, фальшивые беседы под приглушенные звуки живого струнного оркестра. Кирилл вошел в зал под руку с Эмилем. Молодой омега буквально сиял в своем эксклюзивном жемчужном костюме, шлейф его вишневого аромата дразнил окружающих, а сам он с гордостью ловил на себе завистливые взгляды — ведь рядом с ним шел один из самых завидных и могущественных альф города. Но сам Флинс оставался ледяной, неприступной скалой. Его тяжелый, удушающие феромоны держали окружающих на расстоянии, а колючий янтарный взгляд то и дело сканировал толпу, не находя в этом блеске ни капли тепла. — Кирилл, дорогой! — раздался со стороны фуршетной линии знакомый, властный голос. Флинс обернулся и внутренне подобрался. К ним уверенной походкой приближались его родители — Чудомир волевой, седовласый альфа старой закалки, возглавлявший совет директоров, и его супруга, утонченная, строгая омега. Рядом с ними, довольно улыбаясь, шел сам господин Власов-старший, главный акционер их холдинга. — Добрый вечер, — Кирилл сдержанно кивнул родителям и пожал руку Власову. — Прекрасно выглядите, молодые люди, — одобрительно прогудел Власов-старший, переводя взгляд с Кирилла на своего сына Эмиля. — Чудомир, посмотри на них. Какая пара. Истинное украшение этого вечера. Старшие альфы тут же завели привычный, неторопливый разговор. Сначала они обсуждали дела: недавние котировки акций, закрытие логистической сделки на севере и то, как успешно холдинг преодолевает летний застой. Кирилл безучастно слушал, лишь изредка кивая. Всё это казалось ему бесконечно далеким и чужим, пока его мальчик Иллуги страдал в подвалах промзоны. Но постепенно, под звон бокалов с шампанским, тон разговора сменился на более личный, неофициальный. — Да, слияние северных активов укрепит наши позиции, — с довольной улыбкой произнес Власов-старший, приобнимая Эмиля за плечи. — Но это лишь первый шаг. Мы с твоим отцом, Кирилл, уже обсудили, что идеальным закреплением нашего союза станет официальное объединение семей. Пора бы уже объявить о помолвке. Конец лета — прекрасное время для торжества, Эмиль как раз успеет подготовить все документы и выбрать… — Совершенно верно, — поддержал Чудомир, строго посмотрев на сына. — Кирилл засиделся в холостяках, компании нужен стабильный, надежный тыл и законный омега из хорошей семьи. Мы планируем сделать официальный анонс для прессы уже на следующей неделе, чтобы… Слова отца повисли в воздухе. Кирилл почувствовал, как внутри него с оглушительным щелчком лопнуло последнее терпение. Яростный защитный инстинкт, который он подавлял все эти два месяца, мгновенно вырвался наружу. Воздух вокруг Флинса стал настолько тяжелым и едким от феромонов, что Эмиль инстинктивно сделал шаг назад, побледнев, а струнный оркестр будто бы стал звучать тише. — Довольно, — ледяным, вибрирующим от едва сдерживаемой ярости баритоном перебил их Кирилл, жестко вмешавшись в разговор. Чудомир недовольно нахмурился, а Власов-старший удивленно приподнял брови. — Кирилл, что за тон? Мы обсуждаем твое будущее, — строго осадил его отец. — Вы обсуждаете свои бизнес-схемы, — отрезал Флинс, сделав шаг вперед и глядя прямо в глаза отцу, полностью игнорируя светский этикет. — Никакой помолвки с Эмилем не будет. Ни в конце лета, ни когда-либо еще. У меня есть омега, которого я люблю, и которого я намерен вернуть. И если вы продолжите планировать мою жизнь за моей спиной, я перепишу все свои активы и выйду из состава холдинга завтрашним утром. Вопрос закрыт. В кругу семейной и бизнес-элиты повисла звенящая, мертвая тишина. Эмиль в ужасе прижал ладонь к губам, его вишневый аромат сменился горьким страхом и унижением, а родители Кирилла застыли, шокированные этой открытой, яростной бунтарской выходкой своего обычно сдержанного сына. Кирилл не стал дожидаться, пока отец оправится от шока, а Власов-старший начнет сыпать угрозами. Развернувшись на каблуках, он оставил застывшую в оцепенении компанию посреди банкетного зала и размашистым шагом направился в самый дальний, полутемный угол. Там, укрывшись в тени массивной колонны, Флинс взял с подноса проходящего официанта бокал шампанского. Алкоголь показался ему безвкусный. Альфа стоял, отгородившись от всего мира. До него лишь вполуха долетала напыщенная, полная пафоса речь директора «Авангард-Групп», вещавшего со сцены о триумфальных итогах года и нерушимом партнерстве. Пару раз к Кириллу подходили какие-то знакомые топ-менеджеры и банкиры, пытались завязать разговор, но Флинс лишь сухо, механически перекидывался с ними парой дежурных фраз, оставаясь абсолютно безучастным. Его взгляд, холодный и пустой, безостановочно блуждал по лицам гостей, но искал он вовсе не партнеров по бизнесу. Время близилось к полуночи. Выждав момент, когда официальная часть окончательно завершилась и гости разбились на шумные группы, Кирилл решил, что его долг перед холдингом выполнен. Он больше не мог здесь находиться. Лживый блеск бриллиантов и приторные светские улыбки душили его. Флинс поставил пустой бокал на столик и уже собирался незаметно направить шаг к выходу, чтобы покинуть этот праздник пораньше, как вдруг его взгляд намертво приковало к дальней барной стойке в VIP-зоне. Сердце альфы пропустило удар, а затем бешено, оглушительно заколотилось в груди, отдавая набатом в ушах. Там, в полумраке, окутанный сигаретным дымом, стоял омега. Его фигура — пугающе знакомая, тонкая, хрупкая, но ставшая еще более худой и изможденной за эти два месяца — казалась Кириллу до боли родной. Парень был одет в вызывающую, полупрозрачную шелковую рубашку, совершенно не вязавшуюся со строгим дресс-кодом. Он стоял спиной к залу, практически полностью вжавшись в какого-то грузного, богато одетого альфу в дорогом костюме. Тот по-хозяйски держал его за талию, прижимая к себе, а омега, чуть приподнявшись на носочках, покорно, заискивающе целовал его в губы, обвив тонкими руками чужую шею. Флинс замер как вкопанный, не в силах сделать даже шаг вперед. Дыхание перехватило, а в горле встал сухой, удушливый ком. «Этого не может быть. Это просто не может быть он», — лихорадочно стучало в раскаленной голове. За эти два месяца Кирилл столько раз видел силуэт Иллуги в толпе случайных прохожих, столько раз просыпался посреди ночи от иллюзии его присутствия, что сейчас кристально чистый, рациональный ум аристократа дал сбой. Флинс искренне испугался, что долгие недели бессонницы, стресса и выжигающей изнутри тоски наконец добили его психику, сотворив эту жестокую, детальную галлюцинацию от усталости прямо посреди праздника. Он стоял, вцепившись пальцами в край пиджака, боясь подойти ближе, боясь даже моргнуть — в ужасе, что стоит ему сделать движение, и этот призрак его потерянного мальчика просто растает в воздухе, оставив его наедине с удушающей реальностью. Флинс стоял неподвижно, казалось, целую вечность, не в силах оторвать взгляда от барной стойки. Проходящие мимо люди, звон хрусталя, приглушенный смех — всё это в одно мгновение превратилось в глухой, неразличимый фоновый шум. Для него существовало только это узкое, залитое тусклым светом бара пространство и двое у стойки. Чтобы прийти в себя, Кирилл зажмурился до болезненных вспышек перед глазами, мотнул головой и снова открыл веки. Галлюцинация не исчезла. Он сделал несколько шагов в сторону, меняя ракурс, вглядываясь сквозь полумрак банкетного зала с одной стороны, затем с другой. Но зрение безжалостно подтверждало одно и то же: это не был обман утомленного разума. Тонкие, до боли знакомые плечи, изящный изгиб шеи, непослушные пряди светлых волос — это был Иллуги. Живой, настоящий Иллуги, которого он безуспешно искал долгие, мучительные недели. Внутри у Кирилла в этот момент вскрылся настоящий разлом. Первым, что захлестнуло его сознание, была безумная, почти оглушающая радость — его мальчик жив. Он здесь, до него можно дотянуться рукой. Но следом за ней, выжигая всё на своем пути, пришла ядовитая, разрывающая на части боль. Смотреть на то, как Иллуги — его робкий, нежный омега, который еще недавно прятал лицо у него на груди и искал защиты, — добровольно вжимался в чужого, грязного на вид альфу, было физически невыносимо. Каждый поцелуй, который Иллуги послушно отдавал этому человеку, отзывался в груди Кирилла кровоточащей раной. Гордость породистого и сильного альфы была растоптана в порошок, а собственнический инстинкт взвыл от ярости. Происходящее ломало всю ту картину, которую Кирилл строил у себя в голове. Он ведь думал, что омегу держат в заложниках, что его насильно заперли в где-то, а сейчас Иллуги стоял посреди элитного раута и, казалось, покорно выполнял свою грязную работу. К горлу подкатила удушливая волна разочарования, смешанного со жгучей обидой. Неужели всё, что было между ними, вся эта хрупкая нежность — просто пустой звук? Кирилл сделал было шаг вперед, но тут же замер, так и не решившись подойти. Его сковал непривычный, парализующий страх. Сильный, уверенный в себе бизнесмен, готовый уничтожить любого врага, сейчас панически боялся сократить эти несчастные двадцать метров разделявшего их пространства. Он боялся увидеть в глазах Иллуги равнодушие или, что еще хуже, холодное подтверждение того, что омеге действительно место здесь, на нижних этажах этой жизни, и что Флинс для него — лишь пройденный этап. Воздух вокруг Кирилла окончательно замер, пропитавшись едким, удушливыми феромонами и чистой боли. Он продолжал стоять в тени мраморной колонны, сжимая кулаки до хруста в суставах, запертый в ловушке собственных противоречивых чувств, и просто смотрел, как его личный обитаемый мир рушится под звуки праздничного джаза. Тем временем у барной стойки Иллуги из последних сил удерживал на лице заученную, соблазнительную улыбку. Эти два месяца дались ему ценой невероятной, почти нечеловеческой ломки собственного «я». После того как Марк спустил его на нижние этажи, Иллуги понял, что в общем зале он просто не выживет — конвейер из грубых, грязных клиентов убивал его быстрее, чем химическая зависимость. Движимый слепым инстинктом самосохранения и отчаянным желанием вырваться из этого ада, омега совершил невозможное. Он пахал сутками, безропотно выполняя любые заказы, до предела глушил внутреннюю боль и заставлял себя возвращать прежний товарный вид. Хозяин оценил такое рвение. Скорость, с которой Иллуги снова вернул себе статус «элиты» заведения, поражала — и вот, спустя два месяца, он снова стоял на элитных раутах, одетый в дорогой шелк, как эксклюзивная и дорогая игрушка для высшего общества. Сейчас в его крови привычно шумел легкий стимулятор — Марк лично следил за дозировкой, чтобы омега оставался послушным, улыбчивым и не устраивал истерик на выездах. Под действием этой химии окружающий мир казался Иллуги слегка размытым, а собственное тело — чужим. Именно это помогало ему безропотно вжиматься в грузного, пахнущего дорогим одеколоном и коньяком альфу, который выкупил его на этот вечер. Омега покорно отвечал на его поцелуи, послушно обвивая руками чужую шею и послушно отыгрывая роль страстного, восхищенного спутника. Разорвав очередной поцелуй, Иллуги ласково положил голову на плечо клиента, продолжая обнимать его и слегка покачиваться в такт музыке. Его затуманенный наркотиком взгляд лениво скользнул по банкетному залу и внезапно замер. Там, в тени массивной мраморной колонны, стояла высокая, безупречно сложенная фигура в строгом смокинге. Сердце Иллуги на секунду пропустило удар. Янтарные, невероятно глубокие глаза, суровый разлет бровей, знакомый до боли силуэт… Кирилл. Флинс стоял всего в двадцати метрах и смотрел прямо на него — смотрел с такой невыносимой, разрывающей сердце болью и разочарованием, что у омеги внутри всё похолодело. Иллуги судорожно вздохнул, но через мгновение на его губах появилась горькая, едва заметная усмешка. Он медленно закрыл глаза и снова открыл их. Фигура не исчезла. «Галлюцинация… Опять», — отрешенно подумал омега, крепче прижимаясь к своему клиенту. За эти два месяца Кирилл являлся ему сотни раз: в полумраке комнат борделя, в зеркалах, в лицах прохожих. Измученный чувством вины и тоской разум Иллуги, подогретый стимуляторами, постоянно подсовывал ему этот образ. Настоящий Флинс, его благородный, чистый альфа, просто не мог оказаться здесь, в этой грязной теневой реальности. Кирилл наверняка давно забыл его, как страшный сон, и жил своей идеальной жизнью. Списав всё на очередную шутку сожженного наркотиками сознания, Иллуги заставил себя отвернуться от колонны. Он мягко отстранился от груди клиента, заглянул тому в глаза и, приподнявшись на носочках, снова потянулся к его губам, продолжая выполнять свою грязную, механическую «работу». Кирилл отчетливо видел, как Иллуги на секунду замер, как его взгляд скрестился с его собственным. Флинс затаил дыхание, готовый к любой реакции — к ужасу, слезам, попытке сбежать. Но омега лишь горько, едва заметно усмехнулся, безучастно скользнул по нему глазами, словно смотрел сквозь пустое место, и снова прильнул к губам своего клиента. Этот равнодушный, пустой взгляд полоснул Кирилла по живому. Внутри всё похолодело от страшной, удушающей мысли: «Он узнал меня». Осознание того, что его два месяца ада и поисков для Иллуги не значили ровным счетом ничего, тяжелым прессом придавило альфу к полу. Тяжелый, хаотичный поток его мыслей бесцеремонно прервал усилившийся из динамиков голос директора «Авангард-Групп». Тот снова поднялся на сцену, самодовольно улыбаясь в микрофон: — А теперь, дорогие гости, когда официальная часть позади, я подготовил для вас по-настоящему потрясающее, незабываемое зрелище! Мы подготовили эксклюзивное шоу, которое… Дальше Флинс слушать не хотел. Напыщенный голос именинника раздражал слух, а светский пафос вызывал тошноту. Кирилл резко развернулся и снова перевел взгляд на барную стойку, готовый наплевать на гордость, подойти и силой вырвать омегу из рук чужого альфы. Но барная стойка была пуста. Там, где еще секунду назад тонкие пальцы обвивали чужую шею, теперь никого не было. Иллуги исчез. Вспышка паники мгновенно выжгла из головы Кирилла все сомнения. Забыв про осторожность, светский этикет и условности, он сорвался с места. Размашистым, быстрым шагом Флинс преодолел разделявшее их расстояние, едва не сбивая с ног официантов и игнорируя удивленные взгляды гостей. Он ворвался в VIP-зону бара и замер у полированной стойки, лихорадочно озираясь по сторонам. Сердце бешено стучало в груди, янтарные глаза безумно сканировали полумрак помещения. Кирилл крутился на месте, заглядывал за декоративные ширмы и колонны, но хрупкого силуэта в шелковой рубашке нигде не было. Здесь остались лишь несколько захмелевших гостей, тихо переговаривающихся между собой, бармен, протирающий бокалы, и тот самый грузный альфа. Он сидел на высоком стуле, неторопливо потягивая коньяк и лениво листая что-то в телефоне. Он был один. Иллуги испарился, словно его действительно никогда не существовало, оставив Кирилла один на один с пугающей пустотой и шлейфом едва уловимого, горького разочарования. Кирилл уже сделал шаг в сторону грузного альфы, сжимая кулаки. Ему было плевать на приличия — он собирался вытрясти из этого человека всё, до последнего слова: кто этот омега, откуда он здесь и куда делся буквально секунду назад. Но стоило Флинсу раскрыть рот, как в зале внезапно погас основной свет. Гости восхищенно ахнули, и по помещению прокатилась волна заинтригованного шепота. Тяжелые басы современной, чувственной музыки сотрясли стены резиденции, а на сцену ворвались яркие, неоновые лучи прожекторов. Кирилл инстинктивно обернулся на этот шум, и все заготовленные вопросы застряли у него в горле. Под громкие аплодисменты и вздохи изумленной публики на сцену медленно вышли танцоры. На них была откровенная, почти невесомая одежда — полупрозрачные шелка, кожаные портупеи и ремни, подчеркивающие каждую линию тела. Это и было то самое «потрясающее зрелище», которое обещал директор «Авангард-Групп» для услады глаз столичной элиты. И прямо в центре этой группы стоял Иллуги. Свет софитов, безжалостный и ослепительно белый, заливал сцену целиком, выхватывая каждую деталь. Теперь у Кирилла не осталось ни единого шанса списать всё на усталость или галлюцинации. Это был он. Иллуги стоял под прицелом сотен оценивающих, сальных взглядов, его бледная кожа казалась почти прозрачной под софитами, а на лице играла заученная, манящая маска, которую требовала от него эта сцена. Тонкое тело омеги, ставшее еще более хрупким, плавно покачивалось в такт музыке, подчиняясь ритму. Флинс застыл посреди зала, словно громом пораженный. Он не мог — просто физически не мог отвести глаз от этого зрелища. Внутри него бушевал настоящий пожар: дикое желание броситься туда, закрыть омегу своим пиджаком от этих грязных, раздевающих взглядов богатых альф, смешивалось с леденящим душу осознанием того, насколько глубоко Иллуги погряз в этом теневом мире. Весь этот лоск, эти отточенные, соблазнительные движения — омега выглядел так, словно занимался этим всю жизнь, их тихие вечера и робкие надежды были лишь случайным сбоем в его привычном, порочном графике. Кирилл стоял у барной стойки, намертво приросший к полу. Вся его былая решимость, вся ярость раненого зверя разбились о суровую реальность этой сцены. Он так и не решился подойти ближе. Флинс понимал: сделай он сейчас хоть шаг к подиуму, устрой он скандал — и он окончательно разрушит то немногое, что еще связывало их, опозорив омегу перед всей бизнес-элитой. Ему оставалось только стоять в темноте зала, сжимать зубы до скрежета и молча смотреть, как его хрупкий, потерянный мальчик танцует для чужих людей под ослепительными лучами софитов. С точки зрения Кирилла, этот танец был запредельно откровенным, вызывающим, граничащим с изощренным бесстыдством. Каждый прогиб тонкой талии Иллуги, каждое ленивое, тягучее движение его бедер под прицелом софитов казались Флинсу изощренной пыткой. Это не было искусством — это была чистая, неприкрытая демонстрация покорности и доступности, выставленная на потеху пресыщенной публике. Но богатым гостям в зале это зрелище определенно нравилось. Вокруг слышались одобрительные, сальные смешки, альфы подавались вперед, не отрывая жадных взглядов от лоснящейся под неоном кожи, а кто-то уже цинично подсчитывал вслух, сколько может стоить ночь с этим бледным мальчиком. Музыка сменилась на более тяжелую, с гулкими, вибрирующими низами, и танцоры на сцене начали медленно, дразняще стягивать с себя верхние шелковые одежды, оставаясь в одних лишь стягивающих тело ремнях. В этот момент у Кирилла внутри что-то окончательно перегорело. Леденящий ступор сменился слепой, ведомой инстинктами решимостью. Он больше не мог стоять в стороне. Тяжело дыша, источая удушливый, едкий запах, Флинс начал медленно, шаг за шагом продвигаться сквозь толпу ближе к сцене. Его янтарные глаза горели опасным блеском. Плевать на акционеров, плевать на репутацию и родителей — прямо сейчас на его глазах чужие люди раздевали его омегу, и защитный инстинкт альфы требовал немедленно прекратить это безумие. Для Иллуги всё происходящее казалось бесконечно далеким сном. Легкий наркотический дурман, шумящий в голове, надежно отгораживал его от реальности, превращая банкетный зал в размытое пятно из золотых огней и приглушенных звуков. Он вышел на сцену на автомате, его изможденное тело само выполняло заученные движения. Под действием химии он почти не чувствовал стыда от того, что медленно стягивает с себя шелк рубашки под улюлюканье пьяной толпы. Разум омеги был пуст и заморожен. Единственная связная мысль, за которую он цеплялся, чтобы окончательно не потеряться в пространстве, была механической: «Нужно дотанцевать без ошибок. Держать улыбку. А после танца сразу вернуться к клиенту, который меня выкупил». Но стоило Иллуги, прогибаясь назад, бросить случайный взгляд со сцены в зал, как его сердце болезненно сжалось, пробивая даже плотную пелену дурмана. Из полумрака, расталкивая плечами гостей, к самому подиуму медленно подходил Кирилл. И на этот раз галлюцинация была пугающе детальной. В этот момент их чувства завязались в один тугой, кровоточащий узел. Кирилл испытывал дикую, удушающую смесь ярости и жгучего собственнического бессилия. Его выворачивало наизнанку от осознания, что этот хрупкий мальчик, которого он так бережно лечил и защищал, сейчас стоит перед ним полуобнаженный, оскверненный взглядами сотен мужчин. В его душе бушевала буря: обида за предательство смешивалась с безумным желанием разорвать в клочья каждого, кто посмел прикоснуться к Иллуги. Иллуги же, глядя на приближающегося альфу, почувствовал, как сквозь наркотическую анестезию пробивается леденящий ужас и оглушительный стыд. Если это была галлюцинация, то она была самой жестокой из всех. Взгляд Флинса — полный боли, разочарования и тяжелого гнева — выжигал омегу заживо. Иллуги вдруг остро, до физической боли осознал, в каком виде и за каким занятием его сейчас видит человек, бывший для него воплощением чистоты и спасения. Его движения на секунду сбились, дыхание перехватило, а заученная соблазнительная улыбка на бледном лице превратилась в судорожную, полную отчаяния маску. Ему хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, лишь бы не видеть, как рушится последнее святое, что оставалось в его израненной памяти. Кирилл остановился у самого края подиума, прямо под ослепительными, безжалостными лучами прожекторов. Музыка продолжала греметь, заставляя вибрировать воздух в зале, но для Флинса наступила оглушительная, мертвая тишина. Танцоры завершали свои финальные па, тяжело и прерывисто дыша от усталости, но альфа не видел никого из них. Его янтарный, тяжелый взгляд был намертво прикован к Иллуги. Флинс молчал. На его лице не дрогнул ни один мускул, но в глубине глаз застыла такая выжженная пустота, которая пугала сильнее любого гнева. Иллуги, опустившись на колени в финальной позе танца, застыл, не в силах пошевелиться. Наркотическое наваждение, еще минуту назад казавшееся спасительной броней, дало глубокую трещину. Омега смотрел в ответ на Кирилла снизу вверх, широко распахнутыми, затуманенными глазами. В этот момент весь мир вокруг них перестал существовать. Перестали существовать улюлюкающие, аплодирующие гости, довольный директор на сцене, родители Кирилла и тот грузный альфа у бара. Были только они двое: безупречный, статный аристократ в смокинге и полуобнаженный, изможденный танцовщик на потеху публике. Они смотрели друг на друга мучительно долго. В этой звенящей, удушливой паузе Кирилл до боли в груди, с каким-то последним, безумным упорством вглядывался в расширенные зрачки Иллуги. Он лихорадочно искал в этих глазах хотя бы намек на прежнего робкого парня, которого полюбил. Флинс отчаянно пытался зацепиться за любое скрытое послание, выловить в затуманенном взгляде безмолвный, тайный крик о спасении — тот самый, который читал когда-то на мосту или в больничной палате. Ему было жизненно необходимо увидеть, что омега увяз здесь против воли, что он беззвучно умоляет: «Забери меня отсюда, вытащи из этого ада». Но Флинс ничего не находил. Вместо мольбы о помощи на него смотрела лишь бесконечная, леденящая покорность своей судьбе, затянутая мутной пеленой химического дурмана. Иллуги выглядел так, будто полностью принял эти грязные правила игры, согласился со своей участью и больше не нуждался ни в каком спасителе. В его глазах выгорело всё, оставив после себя лишь мертвую, безучастную пустоту. И Флинс не сделал ничего. Эта пустота ударила по нему сильнее, чем если бы его омега плюнул ему в лицо. Кирилл просто закрыл на секунду глаза, словно отпуская какую-то последнюю, самую важную надежду. Внутренний зверь альфы, до этого рвавшийся в бой, скуля, отступил перед этим безжизненным взглядом. А затем Кирилл молча развернулся спиной к сцене и ровным, размеренным шагом пошел прочь через расступающуюся толпу — к выходу из этого проклятого особняка, навсегда оставляя Иллуги позади. Шоу закончилось. Танцоры начали медленно подниматься, собирая брошенные вещи и переговариваясь, но Иллуги продолжал сидеть на холодном полу сцены, словно каменное изваяние. Он не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Внутри него, пробивая остатки химического дурмана, разрасталась черная, леденящая дыра. Кирилл ушел. Сам. Без единого слова. И это молчание было страшнее любых упреков. Омега сидел, уставившись пустым взглядом в ту точку, где только что стоял Флинс, и даже не замечал, как из его глаз одна за другой катятся горячие, крупные слезы. Они оставляли влажные дорожки на бледных, исхудавших щеках, смывая яркий сценический грим, пока гости в зале продолжали смеяться и пить шампанское за чужой, сытый праздник. Громкие аплодисменты публики постепенно переросли в гул голосов, музыка сменилась фоновым лаунжем, а на сцене началось движение. Кто-то из танцоров — кажется, парень из их смены, — попытался поднять Иллуги под локоть, настойчиво тормоша его за плечо и что-то быстро говоря прямо в ухо. Но до сознания омеги доносился лишь неразборчивый шум, словно он находился глубоко под водой. Он никак не реагировал. Тело стало свинцовым, а слезы продолжали беззвучно и беспрепятственно течь по лицу, капая на обнаженную грудь. В этот момент внутри Иллуги происходила страшная катастрофа. Спасительное наркотическое наваждение, которое все эти годы служило ему глухой броней от окружающей грязи, стремительно рассыпалось в прах. Химия всё еще бушевала в его крови, заставляя сердце бешено колотиться, а зрачки — расширяться, но ментальный блок рухнул. Разум прояснился с жестокой, убийственной остротой. И вместе с этой ясностью пришло леденящее осознание: это не было галлюцинацией. Кирилл был реален. От начала и до конца. Каждый его тяжелый шаг к подиуму, его безупречный смокинг, его ледяное, раненое молчание и этот опустошающий взгляд, вынесший окончательный приговор — всё это происходило на самом деле. Флинс видел его. Видел, как его омега, которого он когда-то бережно укрывал пледом, полуобнаженный прогибается на сцене под похотливые вздохи пьяной толпы, выставляя себя на продажу. И тут же, словно вспышка молнии, Иллуги пронзила еще одна, куда более страшная мысль, от которой у него перехватило дыхание. Барная стойка. Омегу захлестнул настоящий ужас. Тот альфа у бара… поцелуи, объятия, то, как он заискивающе вжимался в чужого мужчину ради денег — Кирилл видел и это. Настоящий Флинс стоял там, в тени колонны, и молча наблюдал за тем, как Иллуги обслуживает клиента. В памяти услужливо всплыл тот самый момент, когда он мазнул взглядом по силуэту Кирилла и просто горько усмехнулся, вернувшись к губам покупателя. Ужас от собственного поведения сковал Иллуги изнутри. Он сам, своими руками, разрушил последнюю надежду. Кирилл искал его, Кирилл пришел сюда, а он… он просто проигнорировал его, посчитав бредом, и продолжил свою грязную «работу». Омега чувствовал себя так, словно его заживо выпотрошили, оставив лишь кровоточащую пустоту. Стыд, жгучий, удушающий, въедался в кожу почище любого яда. Иллуги понимал, что теперь, после того что Флинс увидел у бара и на сцене, пути назад нет. Кирилл ушел не потому, что испугался, а потому, что почувствовал глубокое, окончательное отвращение. В глазах своего альфы Иллуги теперь был обычной, сломанной вещью из борделя, которая сама сделала выбор вернуться в грязь. Хотелось кричать, сдирать с себя кожу, въевшийся запах чужого парфюма и этот чертов щелк, но он мог только сидеть на коленях под прицелом гаснущих софитов, задыхаясь от собственных слез и осознания, что он собственноручно похоронил свое спасение. Музыка в зале окончательно стихла, уступая место нарастающему гулу голосов. Оставшиеся на сцене танцоры и подбежавшие организаторы праздника, напуганные странным поведением омеги, окружили Иллуги. Чьи-то чужие, грубые руки бесцеремонно схватили его под подмышки, кто-то потянул за локоть, пытаясь побыстрее увести бледного, плачущего парня за кулисы, чтобы не портить вечер уважаемым гостям. Но для Иллуги эти прикосновения стали последней каплей. Они ощущались как липкие тиски, выжигающие кожу. Наркотический ступор окончательно сменился дикой, неконтролируемой паникой. — Не трогайте меня! Пустите! — истошно закричал омега, отчаянно вырываясь и отталкивая от себя чужие руки. Он упал на ладони, сбивая колени, но тут же снова попытался приподняться, лихорадочно, сквозь пелену слез высматривая в огромном зале уходящую фигуру. Мир вокруг рушился, и в этом абсолютном отчаянии, теряя остатки гордости и разума, Иллуги закричал так громко и надрывно, насколько хватило дыхания: — Кирилл! Флинс! Пожалуйста! Этот крик, полный нечеловеческой боли и мольбы, эхом разнесся под высокими потолками, заставив многих гостей испуганно обернуться. Флинс замер у самых дверей, ведущих на выход из банкетного зала. Он стоял спиной к сцене, его рука уже лежала на позолоченной ручке. Крик Иллуги ударил ему в спину, заставив альфу вздрогнуть. Он отчетливо услышал свое имя, произнесенное этим сорванным, родным голосом. Внутри Кирилла в эту секунду столкнулись две мощнейшие, уничтожающие друг друга силы. Его рациональный ум, гордость сильного альфы и увиденная грязь кричали о предательстве. Мужской эгоизм исходил яростной злостью, заставляя нервы звенеть от напряжения. Перед глазами до сих пор стояла картина: Иллуги, добровольно вжимающийся в чужого мужчину, Иллуги, покорно отдающий свои губы за деньги, Иллуги, выставляющий свое изможденное тело на потеху этой толпе. ​«Он предал тебя. Он вернулся туда, где ему место. Он выбрал эту грязь сам», — чеканил в голове ледяной голос рассудка. Но в то же мгновение перед глазами Кирилла пронеслись картины их редких, но таких чистых прошлых встреч: робкая улыбка Иллуги и то, как доверчиво он прятал лицо на груди Кирилла, ища защиты, его хрупкие, искренние сообщения, их совместное купание в клубничной пене, их прогулка в парке. Их сцепленные пальцы. Флинс понял, что за эти два месяца поисков он не просто искал пропавшего человека — он сходил с ума без омеги, которого полюбил всем сердцем. И эта любовь сейчас оказалась сильнее обиды, сильнее гордости и удушающего зрелища на сцене. Если он уйдет сейчас — он потеряет его навсегда. Если он сейчас нажмет на ручку и выйдет в эту дверь — он выйдет один. Но внутри него останется выжженная пустыня. Он будет жить в своей безупречной империи, владеть миллиардами, но до конца дней помнить этот сорванный, умоляющий крик. Любовь, дикая и первобытная, смяла и растоптала его гордость в один капитулирующий щелчок. Плевать на Эмиля. Плевать на акционеров. Плевать на отца и мать, которые прямо сейчас смотрели на него из VIP-ложи. Под ошарашенные, потрясенные взгляды людей, застывших родителей и замершего в углу Эмиля, Кирилл Чудомирович Флинс резко развернулся. Он не шел — он практически бежал обратно к подиуму, и его давящая, свирепая аура буквально заставляла людей расступаться перед ним в ужасе. В два широких шага альфа взлетел на сцену, где перепуганные организаторы все еще пытались удержать бьющегося в истерике парня. — Пошли вон от него! — с опасным звериным рыком бросил Флинс, и люди инстинктивно отшатнулись, разжимая руки. Кирилл резко, но удивительно бережно перехватил Иллуги, буквально вырывая его из рук чужих людей. Одним слитным движением он скинул с себя дорогой смокинг и полностью укрыл им хрупкое, обнаженное тело омеги, скрывая его от сотен сальных, любопытных глаз. Флинс с силой прижал Иллуги к своей груди, надежно пряча его лицо у себя на шее и закрывая собой от всего этого фальшивого, грязного мира. Иллуги мгновенно вцепился пальцами в его белую рубашку, содрогаясь от рыданий, а Кирилл, тяжело дыша, обнял его еще крепче, давая понять: теперь он его ни за что не отпустит.