Поворот в Муённи

Хосок закричал так, будто звук вырвали из него вместе с дыханием. Красные нити натянулись разом. Они впились в его запястья, плечи, горло, грудь, уходя к десяткам распахнутых окон, за которыми шумели чужие голоса. В комнате под землёй, где не должно было быть ни одного окна, вдруг стало невозможно дышать: воздух наполнился дождём, плачем, звоном, шёпотом, старыми именами и теми фразами, которые никто из них не хотел слышать. — Хосок! - Юнги рванулся к нему. Чонгук едва успел схватить его за плечо. — Стой! — Отпусти! — Нельзя просто бежать! Юнги ударил его по руке, вырвался почти полностью, но Соён встала перед ним так резко, что он остановился не из-за силы, а из-за неожиданности. Она была ниже Чонгука, хрупче, бледнее после всего, что они пережили, но сейчас в её взгляде было что-то такое, что заставило даже Юнги не сделать следующий шаг. — Если ты подойдёшь и умрёшь рядом с ним, это его не спасёт, - сказала она. Юнги смотрел на неё, тяжело дыша. — Не смей. — Буду, если это остановит тебя. — Ты не понимаешь. — Понимаю больше, чем ты думаешь. Хосок снова вскрикнул. На этот раз тише, сорвано, почти без сил. Юнги зажмурился, будто этот звук физически ударил его в грудь. — Пожалуйста, - прошептал он. - Просто дайте мне… — Мы вытащим его, - сказал Тэхён. Голос у него был низким, напряжённым, но ровным. Он стоял рядом с Анастейшей, одной рукой удерживая её за талию, другой закрывая от распахнутых окон, будто мог своим телом заслонить сразу весь этот кошмар. Его глаза не отрывались от нитей. Он смотрел не на окна. Не на лица за стёклами. Не на хозяйку, которая стояла в одном из них, как в дверном проёме чужого мира. Он смотрел на то, что можно было понять. На узлы. На натяжение. На то, как каждая нить дрожит, когда кто-то из них реагирует на голос. — Нити двигаются от звуков, - сказал он. Намджун, который до этого стоял слишком неподвижно, словно боялся сделать лишний вдох, резко повернулся к нему. — Что? — Когда кто-то реагирует, они натягиваются. Тэхён кивнул в сторону Хосока. — Когда Юнги бросился вперёд - вот эта нить стала сильнее. Когда Чонгук посмотрел на окно с Соён - та. Когда Ева услышала мать - другая. Чимин побледнел. Ева прижалась к нему, но теперь старалась не закрывать глаза. Она смотрела в пол. Упрямо. Отчаянно. Как человек, который понял: даже взгляд может стать ножом. — То есть они питаются нашей реакцией? - спросила Соён. — Возможно, - сказал Намджун. Юнги повернулся к нему. — «Возможно»? Намджун, он сидит там, связанный как… Он не договорил. Слова не выдержали. Хосок поднял голову. Его лицо было мокрым - от дождя, которого не было, от пота, от слёз, которые он, возможно, не хотел бы показывать. Но он всё равно попытался улыбнуться. Даже сейчас. Даже на стуле посреди комнаты окон, с красными нитями у горла. — Не ругайтесь, - выдохнул он. - У нас… не такой большой бюджет на драму. Хосок хотел пошутить. Но вышло больно. Так больно, что Чимин отвернулся, закрывая рот рукой. Юнги сделал шаг к нему, но на этот раз сам остановился. — Не смей шутить. Хосок моргнул. — А что мне делать? — Жить. Улыбка Хосока дрогнула. — Я стараюсь. Хозяйка в окне мягко рассмеялась. — Он всегда старался. Поэтому его так легко было взять. Чонгук резко повернулся к ней, но Соён вцепилась в его руку. — Не смотри ей в лицо. Он опустил взгляд. С трудом. — Заткнитесь, - сказал он сквозь зубы. Хозяйка чуть склонила голову. — Грубость не помогает, господин Чон. — А вежливость помогла кому-нибудь выбраться? Она улыбнулась. — Некоторые не хотят выбираться. От этих слов по комнате прошёл холод. Анастейша почувствовала, как её будто потянуло вперёд. Не рукой. Не голосом. Чем-то глубже. Изнутри. Нити на Хосоке дрожали, окна шумели, голоса звали каждого своим способом, но под всем этим был ещё один звук. Почти не звук. Тихая вибрация, как струна, которая звучит только для одного человека. Она сделала половину шага. Тэхён сразу удержал её. — Нет. Анастейша резко вдохнула, будто проснулась. — Я не хотела. — Знаю. Он сказал это быстро. Слишком быстро. И от этого стало понятно: он тоже почувствовал. Место больше не просто говорило с ней. Оно тянуло. Хозяйка смотрела на них из окна. Не прямо, не грубо, но так уверенно, словно уже знала финал. — Она слышит дом, - сказала она. Тэхён повернулся к ней всем телом, закрывая Анастейшу. — Она слышит только нас. — Пока. Это слово снова ударило по ним. Пока. Пока человек дышит. Пока нить не оборвалась. Пока любовь ещё удерживает сильнее страха. Намджун шагнул ближе к центру комнаты, но остановился на безопасном расстоянии от нитей. — Что будет, если их разрезать? Хосок резко поднял голову. — Нет. Все посмотрели на него. — Не режьте, - сказал он. Юнги побледнел. — Почему? Хосок сглотнул. Колокольчик у его горла тихо звякнул от движения. — Я видел. — Что видел? — Когда они закрыли меня здесь. Я… - он зажмурился, будто воспоминание было больнее самих нитей. - Я видел, куда они ведут. Не просто к окнам. К вам. Ева тихо всхлипнула. Хосок посмотрел на неё, потом на Чимина, на Намджуна, на Чонгука, на Соён, на Юнги, на Тэхёна и Анастейшу. — Каждая нить - это кто-то из вас. Или что-то в вас. Если резать неправильно, оно не отпустит меня. Оно ударит по тому, к кому привязано. Юнги подошёл ещё на шаг. — Тогда скажи, какую резать. Хосок слабо усмехнулся. — Ты правда думаешь, я успел составить инструкцию? — Хосок. — Юнги. Они посмотрели друг на друга. И в этой паузе было всё, чего они раньше не говорили. Все шутки Хосока, все сухие ответы Юнги, все моменты, когда один делал вид, что не нуждается в заботе, а второй делал вид, что не замечает. Всё это сейчас стояло между ними не стеной, а тонкой прозрачной перегородкой, которую уже нельзя было разбить без крови. — Я тебя не оставлю, - сказал Юнги. Голос его был хриплым. Хосок закрыл глаза. — Я знаю. — Нет. Ты не понимаешь. Я не оставлю. — Юнги… — Заткнись, - прошептал он. - Просто дай мне тебя вытащить. Хосок открыл глаза. В них больше не было попытки шутить. Только усталость. И страх. Не за себя… — Если ты подойдёшь, оно возьмёт тебя вместо меня. Юнги не ответил. Потому что, возможно, был готов. И Хосок это понял. — Нет, - сказал он резко. - Даже не думай. Юнги усмехнулся с болью. — Поздно. — Мин Юнги, - голос Хосока сорвался, но в нём вдруг появилась сила. - Если ты сейчас решишь умереть за меня, я никогда тебе этого не прощу. — У тебя не будет возможности. — Тогда я буду злиться призраком. — Ты и живой слишком шумный. Хосок почти улыбнулся. И от этого стало невыносимо. Тэхён медленно опустился на одно колено, не отпуская руки Анастейши. Он посветил фонариком по полу, туда, где нити уходили от стула к окнам. Некоторые были натянуты так сильно, что звенели без колокольчиков. Некоторые лежали свободнее, будто ждали прикосновения. — Нам нужно понять порядок, - сказал он. - Если каждая нить связана с кем-то, нужно найти ту, которая держит его сильнее всего. — И как? - спросил Чонгук. Тэхён посмотрел на Хосока. — Когда ты слышишь сестру, какая нить тянет? Хосок вздрогнул. Юнги резко сказал: — Не заставляй его. — Я не хочу, - ответил Тэхён. - Но иначе мы будем резать вслепую. Хосок закрыл глаза. Комната будто услышала. Из одного окна, дальнего, узкого, где за стеклом была маленькая светлая гостиная, снова донёсся смех девочки. — Оппа, - позвала она. Хосок побледнел. Нить у его правого запястья натянулась. Колокольчик на горле дрогнул. — Эта, - прошептала Анастейша. Она сама не ожидала, что скажет. Все повернулись к ней. Она смотрела не на окно. Не на девочку. На нить. И почему-то видела не просто красную ткань, а тонкую линию боли, тянущуюся от прошлого к живому телу Хосока. — Правая рука, - сказала она. - Она связана с сестрой. Тэхён посмотрел на неё с тревогой. — Ты видишь? — Не глазами. Хозяйка улыбнулась. — Вот теперь ближе. Тэхён резко поднял взгляд. — Замолчите. Анастейша сжала его руку. — Я в порядке. — Нет. Она не стала спорить. Потому что он был прав. С ней было не всё в порядке. С самого приезда. С первого звонка колокольчика в университете. С первой записки. Муённи подбирался к ней мягче, терпеливее, чем к остальным. Не ломал, а звал. Не хватал, а показывал, что она может понять больше. А понять - значит приблизиться. Намджун подошёл к нити у правого запястья, держа нож из кухни. Не касаясь, только рассматривая. — Если это её вина, её смерть, его память… может, нужно не резать, а развязать. — Узел у окна, - сказал Чимин. Нить уходила к тому самому окну с гостиной. Чтобы добраться до узла, нужно было подойти почти вплотную к стеклу. Юнги сразу понял. — Я пойду. — Нет, - сказал Хосок. — Да. — Юнги! — Я не смотрю в окно. Я смотрю на узел. — Ты не сможешь. Юнги посмотрел на него. — Смогу. — Она заговорит с тобой. — Пусть. — Она скажет то, что ты не выдержишь. Юнги усмехнулся. — У меня большой опыт не выдерживать молча. Хосок хотел ответить, но сил не хватило. Юнги пошёл к окну. Медленно. Каждый шаг давался ему тяжело, потому что комната сразу поняла, чего он хочет. Голоса стихли. Остался только смех девочки. Тёплый, живой, детский. Потом он изменился. Стал тише. Ближе. — Юнги, - сказала она. - Он смеялся, когда меня хоронили. Юнги остановился. Хосок закрыл глаза. — Не слушай. — Он всем улыбался, - продолжила девочка. - Все говорили: какой сильный мальчик. Как хорошо держится. А он просто боялся, что, если перестанет улыбаться, его тоже закопают рядом. Юнги сжал кулаки. Его лицо стало белым. Но он пошёл дальше. — Ты злился на него, - сказала девочка. - Тебя раздражало, что он смеётся. Раздражало, что он шумный. Раздражало, что он всегда приходит в комнату без стука, включает свет, тащит тебя есть, не даёт спокойно гнить в одиночестве. Юнги подошёл к окну. Не поднял глаз. Смотрел только на узел. — А теперь он замолчит, — прошептала девочка. — И тебе станет тихо. Юнги дрогнул. Вот это попало. Не обвинение. Не ложь. А ужасная возможность. Тишина без Хосока. Юнги протянул руку к узлу, но пальцы не сразу слушались. Красная нить была мокрой, скользкой, холодной. Узел затянулся так крепко, будто его делали не руками. Хосок смотрел на него с таким страхом, будто сам готов был терпеть боль, лишь бы Юнги отошёл. — Вернись, - прошептал он. Юнги не обернулся. — Нет. — Пожалуйста. — Нет. — Я не хочу, чтобы ты слышал это. Юнги вдруг горько усмехнулся. — Поздно. Я уже слышу. И начал развязывать. Нить натянулась. Хосок вскрикнул, но сдержался, вцепившись пальцами в край стула. Чимин сделал шаг вперёд, но Намджун удержал его. — Не мешай. — Ему больно. — Я знаю. — Намджун… — Я знаю! Голос Намджуна сорвался, и на секунду в комнате снова возникло эхо вчерашнего окна, Йерин, крови, чёрных глаз. Он опустил голову, сжал переносицу пальцами. — Прости. Ева тихо взяла Чимина за руку. — Он справится, - сказала она, хотя сама дрожала. Узел поддался не сразу. Сначала одна петля. Потом вторая. Девочка за окном перестала смеяться. — Не трогай, - сказала она уже другим голосом. Более низким. Старым. Хозяйкиным. Юнги не поднял глаз. — Поздно. Он потянул последнюю петлю. Нить у правого запястья Хосока ослабла. Колокольчик у его горла звякнул резко, как от боли. Хосок выдохнул и почти упал вперёд, но остальные нити удержали его. Окно с гостиной треснуло. Изнутри, от самого центра, по стеклу побежали тонкие линии. Смех девочки оборвался. За стеклом на секунду мелькнула настоящая детская комната, потом темнота, потом чёрная краска залила стекло полностью. Первая нить упала на мокрый пол. Юнги отступил от окна. Не сразу. Но отступил. Хосок смотрел на него так, будто не верил, что тот вернулся. — Идиот, - прошептал он. Юнги тяжело дышал. — Сам такой. На секунду в комнате появилась надежда. Маленькая. Опасная. Но настоящая. Чонгук сжал нож крепче. — Тогда развязываем остальные. — Осторожно, - сказал Тэхён. - Каждая следующая может быть хуже. — Хуже уже есть куда? - спросил Чимин. Никто не ответил. Потому что было. Всегда было. Следующая нить тянулась к окну, где за стеклом стояла Йерин. Намджун увидел её даже не поднимая взгляда. Он почувствовал. Весь изменился: плечи напряглись, дыхание стало резким, руки - неуверенными. — Это моя, - сказал он. Юнги сразу повернулся к нему. — Не обязан. — Обязан. — Ты уже смотрел. — Поэтому и обязан. Йерин за окном стояла под дождём, мокрая, бледная, с распущенными волосами. Лицо её было опущено, и это спасало: пока Намджун не видел глаз, он мог двигаться. Но каждый шаг к окну делал его слабее. — Джун, - сказала она. Намджун остановился. Хосок сдавленно произнёс: — Не слушай. Намджун кивнул, но кивок вышел почти бессмысленным. — Ты оставил меня, - сказала Йерин. — Нет, - прошептал Намджун. — Ты поехал туда, куда я просила не ехать. — Ты не просила. — Просила. Ты просто не услышал. Ты всегда слышишь смысл, но не слышишь страх. Это было так похоже на правду, что даже Анастейша почувствовала боль. Намджун подошёл к узлу. Его руки дрожали сильнее, чем у Юнги. — Я вернусь, - сказал он. Йерин подняла голову. Тэхён резко произнёс: — Не смотри! Намджун успел опустить глаза. Но, кажется, всё равно увидел достаточно. Кровь снова пошла у него из носа. Тонкой тёмной линией. Соён сделала шаг, но Чонгук удержал её. — Не подходи. — Он сейчас упадёт. — Если ты подойдёшь, оно найдёт твою нить. Намджун развязывал узел медленно. Йерин плакала за стеклом. Потом злилась. Потом молила. Потом говорила его голосом. Потом голосом его матери. Потом голосом хозяйки. Он дрожал, но не поднимал глаз. — Это не ты, - повторял он. - Это не ты. Это не ты. На последней петле он почти сорвался. — Джун, - вдруг сказала Йерин совсем тихо. - Если это не я, почему тебе так больно? Намджун застыл. Нить на Хосоке натянулась так сильно, что тот задохнулся криком. Анастейша сделала шаг вперёд. — Потому что любовь болит, даже когда нас обманывают ею. Все посмотрели на неё. Она сама не знала, откуда взяла эти слова. Но Намджун услышал. Закрыл глаза. И развязал узел. Окно с Йерин треснуло. Вода хлынула вниз по стеклу, но не попала в комнату. Нить упала рядом с первой. Намджун отшатнулся. Чимин успел подхватить его за плечо. — Я держу. — Спасибо, - прошептал Намджун. Голос звучал почти мёртвым. Но он был здесь. Пока… Третья нить вела к окну Евы. Там стояла её мать. Чимин сразу сказал: — Я пойду с тобой. — Нет, - ответила Ева. Он повернулся к ней. — Ева. — Это моя. — Я не оставлю тебя одну. Она посмотрела на него. В её глазах были слёзы, страх и что-то новое — не храбрость, нет. Скорее отчаянное желание перестать быть только той, кого защищают. — Тогда стой рядом. Но узел развяжу я. Чимин не сразу кивнул. Но кивнул. Они пошли вместе. Ева смотрела только на нить. Чимин смотрел на Еву. Его рука была у её спины, не касаясь, но готовая удержать. За стеклом мать звала её по-французски, пела ту самую песню, плакала, просила открыть, говорила, что ей холодно. Ева рыдала, но развязывала узел. Очень медленно. Очень аккуратно. Когда нить упала, Чимин сразу обнял её, и она уткнулась лицом ему в грудь, беззвучно ломаясь в его руках. Хосок дышал тяжелее. Три нити лежали на полу. Но остальные натянулись сильнее. — Быстрее, - прошептал он. — Сколько ещё? - спросил Чонгук. Тэхён посветил фонариком. Осталось четыре главные нити. Одна шла к окну Чонгука и Соён. Одна - к Чимину. Одна - к Тэхёну. И последняя… Анастейша увидела её. Тонкая красная нить не была привязана к Хосоку так грубо, как остальные. Она едва касалась его горла, проходила через колокольчик и уходила не к окну. К центру комнаты. К полу. К отражению воды. К ней. Тэхён тоже увидел. Его лицо стало страшно спокойным. — Нет, - сказал он. Анастейша даже не успела ничего произнести. — Тэхён… — Нет. — Мы не знаем… — Знаем. Он повернулся к Хосоку. — Что это за нить? Хосок молчал. Глаза его наполнились ужасом. — Хосок, - голос Тэхёна стал ниже. - Что это? Хосок сглотнул. Колокольчик у его горла дрогнул. — Не трогайте её. Анастейша почувствовала, как пол под ногами будто стал мягче. — Почему? Хосок посмотрел на неё. И в этом взгляде не было тайны. Только вина. — Она не держит меня. Тэхён крепче сжал её руку. — А что она держит? Хосок закрыл глаза. — Дверь. В комнате снова стало тихо. Даже окна будто перестали шуметь. Хозяйка, которая до этого исчезла из одного стекла, появилась в другом. Теперь она стояла за окном прямо напротив Анастейши. Лицо её было спокойным, почти добрым. — Дом узнаёт свою гостью, - сказала она. Тэхён шагнул вперёд. — Она не ваша. — Пока нет. Анастейша почувствовала, как нить в центре комнаты чуть дрогнула. И вместе с ней дрогнуло что-то внутри неё. Не боль. Не страх. Зов… Мягкий. Обволакивающий. Как голос, который не требует, а обещает. Останься и они выйдут. Останься и он будет жить. Останься и больше никто не закричит. Она не услышала этих слов ушами. Но поняла. Тэхён резко развернул её к себе. — Не слушай. — Я не… — Слушаешь. Он сказал это не обвиняя. С ужасом. Анастейша смотрела на него, на его тёмные глаза, на влажные волосы, на лицо человека, который уже понял: он может драться с окнами, дверями, нитями, голосами, но как драться с тем, что проникает ей прямо в сердце? — Оно предлагает выход, - прошептала она. — Нет. Оно предлагает ложь. — А если нет? Тэхён побледнел. — Не говори так. — Если я останусь… — Нет. — Тэхён… — Нет! Его голос сорвался впервые. Так резко, так больно, что все замерли. Он прижал её к себе, не грубо, но отчаянно, будто сама мысль могла вырвать её из его рук. — Даже не думай. Даже на секунду. Не ради Хосока, не ради меня, не ради всех нас. Ты слышишь? Не смей соглашаться на то, что хочет это место. Анастейша закрыла глаза. Его руки были настоящими. Его дыхание былоо настоящим. Его страх был настоящим. А зов дома был мягче. Именно поэтому опаснее. — Я здесь, - сказала она. — Скажи, что не останешься. Она открыла глаза. Тэхён смотрел на неё так, будто от этих слов зависело всё, что у него осталось. — Я не останусь добровольно, - произнесла она. Нить на полу резко натянулась. Колокольчик у горла Хосока звякнул. Хозяйка перестала улыбаться. И впервые за всё время Анастейша поняла: дом может злиться. — Тогда второй не выйдет, - сказала хозяйка. Юнги резко повернулся к ней. — Что? — Один уже отдан. Второго взяли до заката. Одна останется добровольно. Так записано. — Кем записано? - спросил Намджун. Хозяйка посмотрела на него. — Теми, кто смотрел до вас. В окнах за её спиной вдруг появились лица. Десятки. Сотни. Люди разных лет. Мужчины, женщины, дети. Все стояли за стеклом, мокрые, бледные, с глазами, которые когда-то могли быть человеческими. На некоторых лицах была чёрная краска. У некоторых рты были зашиты красной нитью. Кто-то плакал. Кто-то улыбался. Все смотрели внутрь. Хосок застонал. — Режьте. Юнги резко повернулся к нему. — Что? — Остальные режьте. Быстро. — Мы тебя вытащим. Хосок посмотрел на него. — Не всего. — Не говори так. — Юнги… — Не говори! — Послушай меня хотя бы раз, - голос Хосока стал почти спокойным. И это спокойствие было страшнее крика. Юнги замолчал. Хосок дышал тяжело. Каждое слово давалось ему с усилием, но он больше не пытался шутить. — Если вы развяжете все нити, кроме той, что в полу, я смогу встать. Ненадолго. — И? — И вы уйдёте. — С тобой. Хосок молчал. Юнги покачал головой. — Нет. — Я уже… - Хосок сглотнул. - Я уже не полностью там, где вы. — Я вижу тебя. — Потому что дом хочет, чтобы ты видел. — Нет. — Юнги. — Нет! Хосок закрыл глаза. — Я слышу её. — Кого? — Сестру. Юнги побледнел. — Нет. — Уже не из окна. Здесь. - Хосок едва поднял руку, насколько позволяли нити, и коснулся груди. - Внутри. Она зовёт не так, как это место. Она… настоящая. — Это оно. — Может быть. — Хосок. — Но я устал бояться, что, если перестану смеяться, все поймут, как давно я сломан. Юнги смотрел на него, и на его лице не осталось ничего, кроме боли. — Я бы остался, - сказал он тихо. Хосок улыбнулся. Слабо. Тепло. Почти как раньше. — Знаю. Поэтому я и не могу тебе позволить. Чонгук выдохнул сквозь зубы. — Мы не оставим тебя. — Тогда умрёте здесь все. Это сказал не Хосок. Это сказала Соён. Все повернулись к ней. Она стояла бледная, с мокрыми от слёз ресницами, но голос её был ровным. Безжалостным именно потому, что она понимала, как жестоко звучит. — Если он прав, если дом хочет Анастейшу, если Хосок уже привязан к этой комнате, то мы не сможем вытащить всех силой. Нам нужно думать, как сохранить тех, кого ещё можно сохранить. Чонгук посмотрел на неё так, будто не узнавал. — Ты предлагаешь оставить его? Соён вздрогнула. — Я предлагаю не умереть всем сразу. — Это Хосок! — Я знаю! Её голос сорвался. И впервые Соён заплакала. Не красиво, не тихо, не сдержанно. Просто сломалась на секунду, закрыла рот ладонью и отвернулась. Чонгук сразу оказался рядом, растерянный от её слёз сильнее, чем от окон и нитей. Он обнял её, а она вцепилась в его куртку, будто сама ненавидела каждое сказанное слово. — Я знаю, - повторила она глухо. - Но я не хочу смотреть, как тебя тоже забирают, потому что ты бросишься спасать всех. Чонгук не ответил. Только прижал её к себе. Хосок смотрел на них с больной нежностью. — Она права. Юнги резко сказал: — Замолчи. — Нет. — Замолчи! — Я боялся, что меня забудут, - сказал Хосок. - А теперь хочу, чтобы вы ушли и помнили меня нормальным. Не вот так. Юнги подошёл к нему ближе. Нити дрогнули, но уже не ударили так сильно. Возможно, потому что часть была развязана. Возможно, потому что комната ждала. — Я не умею отпускать, - сказал Юнги. Хосок тихо усмехнулся. — Ты и здороваться нормально не умеешь. — Хосок. — Научишься. — Не без тебя. — Врёшь плохо. Юнги закрыл глаза. А потом случилось то, чего никто из них не ожидал. Он наклонился и обнял Хосока. Осторожно, через нити, через боль, через колокольчик у горла. Обнял так, будто если сделать это достаточно бережно, можно не ранить ещё сильнее. Хосок сначала замер, потом уткнулся лицом ему в плечо. И больше не улыбался. — Прости, - прошептал Юнги. — За что? — Что не знал. Хосок с трудом вдохнул. — Я не рассказывал. — Всё равно. — Юнги… — Я буду помнить. Хосок закрыл глаза. По его лицу скатилась слеза. — Тогда иди. Юнги не двигался. — Иди, - повторил Хосок. - Пока я могу попросить. Анастейша не выдержала и отвернулась к Тэхёну. Он сразу обнял её, прижал к себе, закрывая от этой сцены, но она всё равно слышала. Каждый вдох. Каждый дрожащий звук. Каждый тихий звон колокольчика. Чонгук и Соён развязали свою нить вместе. Чимин же свою. Тэхён подошёл к своей нити последним. Она вела к окну, где стояла Анастейша. Не настоящая. Та, что кричала его голосом в темноте. Та, что могла заставить его броситься куда угодно. За стеклом она смотрела на него с испуганной нежностью. — Тэхён, - сказала она. - Мне больно. Настоящая Анастейша встала рядом с ним. — Я здесь. Он не поднял глаз на окно. Смотрел только на её лицо. На настоящее. На живое. — Говори со мной, - попросил он. — Я здесь. Я рядом. Ты держишь меня за руку. У меня холодные пальцы. На мне твоя куртка. Мы в ужасном месте, и я очень боюсь, но я с тобой. Он развязывал узел вслепую, не отводя взгляда от неё. За стеклом её двойник плакал, кричал, просил, звал. Тэхён не смотрел. — Ещё, - сказал он тихо. Анастейша сдержала слёзы. — Ты утром принёс мне кофе. В университете ты поцеловал меня при всех, и Чонгук опять начал шутить. Ты сказал, что будешь рядом. Ты всё ещё рядом. Последняя петля поддалась. Нить упала. Окно с её двойником почернело. Тэхён резко притянул настоящую Анастейшу к себе и поцеловал её в лоб. Не страстно, не как раньше в комнате 204, а почти болезненно - как человек, который только что удержался от пропасти. Теперь Хосока держала только одна нить. Та, что уходила в пол. Та, что была дверью. Хосок медленно поднялся со стула. Нить у горла натянулась, но позволила ему встать. Он пошатнулся. Юнги сразу потянулся к нему. — Я помогу. Хосок покачал головой. — Нет. — Хосок… — Если ты коснёшься сейчас, не уйдёшь. Юнги застыл. Хосок посмотрел на всех. На Чимина, который плакал молча. На Еву, спрятавшую лицо в его плече. На Чонгука и Соён, стоящих так близко друг к другу, будто больше не хотели отпускать ни на секунду. На Намджуна, сломленного, но всё ещё пытающегося стоять. На Тэхёна и Анастейшу. На Анастейше его взгляд задержался. — Не оставайся, - сказал он. Она не смогла ответить. Хосок улыбнулся. — Он тебя любит так, что даже этому месту страшно. Тэхён ничего не сказал. Но его рука на талии Анастейши стала крепче. Хосок повернулся к Юнги. — А ты… Юнги смотрел на него, не моргая. — Не надо. — Надо. — Нет. — Не закрывайся снова. Юнги сглотнул. — Я не обещаю. — Обещай. — Хосок… — Обещай, иначе я буду очень злым призраком. Юнги выдохнул почти смешок. Сломанный. Болезненный. — Обещаю. Хосок кивнул. Потом взял колокольчик у своего горла обеими руками. И сорвал его. Звук был оглушительным. Не звон. Крик металла. Комната задрожала. Окна разом почернели. Лица за стеклом раскрыли рты в беззвучном вопле. Пол под ногами пошёл трещинами, из них вырвался холодный белый свет. — Бегите! - крикнул Хосок. На дальней стене открылась дверь. Настоящая. Не окно. Не отражение. Дверь с деревянной рамой, за которой виднелся каменный коридор. Намджун схватил Чимина. Чонгук потянул Соён. Тэхён поднял Анастейшу почти на руки, когда пол под ней треснул. Ева закричала. Юнги не двигался. — Юнги! - закричал Хосок. Юнги стоял посреди комнаты, глядя на него. — Иди, - сказал Хосок. Нить из пола обвилась вокруг его запястья. Потом вокруг второго. Потом вокруг груди. Юнги сделал шаг к нему. Хосок улыбнулся сквозь слёзы. — Не заставляй меня жалеть. Юнги остановился. Секунда. Самая длинная секунда в их жизни. Потом Чонгук схватил его сзади и потащил к двери. Юнги не сопротивлялся. Не сразу. А потом закричал. Не имя. Не просьбу. Просто крик человека, у которого из рук вырывают то, что он не умеет отпускать. Они выбежали в каменный коридор. Дверь за ними начала закрываться. Юнги рванулся обратно, но Чонгук и Намджун удержали его вдвоём. Через сужающуюся щель Анастейша увидела Хосока в последний раз. Он стоял в центре комнаты окон, опутанный красными нитями, бледный, мокрый, но улыбающийся. Настоящей улыбкой. Не маской. Не защитой. Прощанием. — Запомните меня красивым! - крикнул он. И дверь захлопнулась. За ней раздался звон. Один. Потом тишина. Полная. Глухая. Навсегда… Юнги упал на колени. Никто не говорил. Никто не мог. Где-то далеко наверху пробил колокол. Или часы. Или сердце дома. Раз. Два. Три. А потом на каменной стене перед ними проступили новые слова. ВТОРОЙ ВЗЯТ. Ниже появилась ещё одна строка. ДОБРОВОЛЬНАЯ ОСТАЛАСЬ. Тэхён резко повернулся к Анастейше. — Нет. Она смотрела на надпись, не понимая. — Но я не осталась. Стена будто услышала. Буквы дрогнули. И дописали последнюю фразу. ПОКА.