Поворот в Муённи

Имя Анастейши ещё долго висело над колодцем. Не звуком. Следом. Оно будто осталось в воздухе тонкой влажной плёнкой, осело на красных нитях, на камнях, на мокрой траве, на коже. Колокольчики на воротах больше не звенели все разом. Теперь они дрожали по одному, коротко, нервно, словно передавали друг другу весть: колодец услышал. Колодец назвал. Колодец запомнил. Анастейша стояла в руках Тэхёна и не сразу поняла, что дрожит. Не от холода. От ощущения, что где-то глубоко под землёй что-то повернулось к ней лицом. До этого Муённи был вокруг: в окнах, в коридорах, в лесу, в тумане, в голосах за дверью. Теперь он оказался внутри расстояния между её вдохом и выдохом. Чёрная вода в колодце больше не казалась просто глубиной. Она стала вниманием. Огромным, древним, терпеливым вниманием, которое не торопилось, потому что уже знало её имя. Тэхён держал её слишком крепко. Она чувствовала его пальцы на своей талии, его напряжённую грудь у своей спины, его дыхание у виска. Он больше не пытался выглядеть спокойным. В нём что-то сорвалось в тот момент, когда на бумажной полоске проступило её имя. Не наружу - внутрь. Страх стал настолько большим, что перестал помещаться в обычных жестах. Теперь каждое движение Тэхёна было острым: повернуть её от колодца, закрыть собой от старухи, отвести от круга, не дать даже на секунду остаться без его руки. Анастейша пока не злилась. Потому что сама, если бы могла, держала бы его так же. Но где-то под страхом уже поднималось другое понимание: Муённи хотел не только её смерти и не только её согласия. Он хотел, чтобы они начали бороться друг с другом за право решать, кому жить. Чтобы любовь стала не силой, а цепью. Чтобы Тэхён из защиты сделал клетку. Чтобы она из любви сделала жертву. Голос Элизы ещё стоял в ушах: Не верь, если он попросит твоей любви. А потом голос голода произнёс её имя. И в этом была вся ловушка. Потому что голод не звучал как чудовище. Он звучал почти нежно. Старуха прижимала к груди мокрую бумажку с именем Анастейши. Её лицо, до этого усталое и сухое, теперь казалось старше на несколько десятилетий. В глазах появился настоящий страх, тот самый, который не сыграть и не спрятать. Она смотрела на колодец так, будто видела не воду, а крышку гроба, которая начала открываться изнутри. Намджун лежал на земле у края круга. Чонгук и Юнги оттащили его достаточно далеко от колодца, но он всё ещё не приходил в себя полностью. Его грудь ходила тяжело, губы были бледными, на запястье алел след от красной нити — тонкий ожог, почти идеальный круг, как браслет, поставленный раскалённым металлом. Иногда его пальцы дёргались, будто он продолжал держать телефон, которого уже не было. Соён сидела рядом, перебинтовывая ладони. Там, где она схватила нить, кожа покраснела, местами выступили маленькие капли крови. Чонгук хотел помочь ей, но она не позволила сразу. Не из гордости. Из необходимости хоть что-то делать самой. Когда руки заняты болью, голова меньше слушает страх. Ева стояла у ступеней храма, почти беззвучно плача. Чимин обнимал её одной рукой, другой держал фонарь. Его лицо было измученным, но взгляд уже не был пустым. После комнаты окон и гибели Хосока он словно перестал ждать, что кто-то спасёт их за него. Остатки мягкости в нём не исчезли, но под ними появилась твёрдость. Не яркая, не героическая. Просто человеческая: если страшно, всё равно держи того, кто рядом. Юнги стоял над Намджуном. Неотрывно смотрел на красный след у него на запястье. В руке у него по-прежнему был жёлтый лоскут от куртки Хосока. Ткань намокла, смялась, потемнела, но он не отпускал её. Казалось, если разжать пальцы, Хосок исчезнет окончательно - не из комнаты окон, не из памяти, а из мира, где его ещё можно было назвать по имени. Старуха медленно опустилась на колени у колодца. Тонкими пальцами она разложила на камне несколько вещей: мокрую бумажку с именем Анастейши, обрывок красной нити, который остался после Намджуна, чёрные бусины, ржавый ключ, старую фотографию Элизы и маленькую полоску пустой бумаги. Пустая полоска лежала отдельно. Она была сухой. Слишком сухой после дождя, колодца и мокрой травы. Анастейша смотрела на неё и уже знала, чьё имя должно появиться там. Хосок. Старуха подняла голову. — Теперь у вас меньше времени. В храме за её спиной красная свеча горела ровно, но свет от неё стал темнее. Он не освещал стены, а наоборот, будто собирал вокруг себя тень. На старых фресках фигуры людей начали проступать ярче. Лица, раньше почти стёртые, теперь казались повернутыми к ним. У девушки в белом на стене появились светлые волосы. У дома с окнами - красные нити. У чёрной фигуры в колодце - длинные руки, тянущиеся вверх. — Сколько? - спросил Чонгук. Старуха посмотрела на небо, которого не было видно за соснами. — До третьего звона. Юнги поднял глаза. — Мы уже слышали много звонов. — Не таких. Где-то под землёй, очень глубоко, раздался удар. Не колокол. Не дверь. Сердце. Один тяжёлый, глухой толчок, от которого вода в колодце пошла кругами, а красные нити на воротах натянулись, как струны. Старуха закрыла глаза. — Первый. Тишина после этого стала липкой. Анастейша почувствовала, как время действительно сжалось. Не стало быстрее - стало уже. Как коридор, который постепенно сходится стенами. До третьего звона нужно было успеть сделать то, чего не смогли десятки людей до них. Найти имя взятого. Принять сломанную нить живого. Использовать кровь Лавель не как жертву, а как отказ. Отказ. Это слово было важным. Она вдруг поняла, что дом всё время строил вокруг неё согласие. Не насильственное. Не грубое. Он хотел довести её до фразы: я останусь. Хотел, чтобы это прозвучало из любви, из боли, из желания спасти. Чтобы она сама стала дверью, как Элиза. Чтобы потом её нельзя было назвать убитой. Только добровольной. Тэхён наклонился к ней. — Мы найдём другой способ. Его голос был тихим, но в нём уже жила опасная решимость отрицать всё, что приближало её к колодцу. Анастейша повернулась к нему. В красном свете храма его лицо выглядело почти незнакомым. Красивым, измученным, напряжённым до предела. Глаза тёмные, губы сжаты, на щеке высохшая полоска грязи после дороги через лес. Он был рядом с первой главы этой истории, с университета, с поцелуя в столовой, с кофе утром, с дороги, с первой записки, с каждой темнотой, где её звали чужие голоса. И теперь именно он мог стать голосом, которому труднее всего будет не поверить. Не потому, что он обманет. А потому что она любит его. — Другой способ может быть, - сказала она тихо. - Но если его нет, мы должны сделать этот правильно. Тэхён будто отступил, хотя не сдвинулся. — Ты говоришь так, будто уже решила. — Я решила не оставаться. — Это не одно и то же. — Знаю. Он закрыл глаза на секунду. В этом движении было столько боли, что Анастейша почти потянулась к нему, но старуха заговорила снова, и момент исчез. — Нужно имя второго. Юнги сразу поднял голову. Не спросил, не уточнил. Просто сделал шаг к ней. Старуха посмотрела на него долго. В её лице не было ни жалости, ни мягкости, но что-то в голосе стало тише. — Дом взял его имя не здесь. Юнги сжал жёлтую ткань. — Где? — В храме поминовения. За главным залом. Там хранятся имена всех, кого Муённи удерживает в окнах. Если имя опустить в колодец до третьего звона, душа перестанет служить дороге. Но тело не вернётся. Юнги даже не моргнул. — Я понял. Нет, не понял. Анастейша видела. Он услышал слова, принял их, но где-то внутри всё равно оставил маленькое невозможное место, где Хосок мог оказаться живым. Люди не отпускают надежду сразу, даже если разум уже стоит на могиле. Старуха указала на храм. — Не смотреть на таблички дольше, чем нужно. Не читать чужие имена вслух. И не отвечать, если кто-то попросит назвать своё. Тэхён сразу повернулся к Анастейше. — Ты не идёшь. Она посмотрела на него. — Тэхён. — Нет. Слово стало привычным, тяжёлым, как запертая дверь. Юнги тихо произнёс: — Она должна. Тэхён резко повернул к нему голову. В воздухе между ними вспыхнуло напряжение. Не обида, не ссора, что-то опаснее. Двое людей, каждый из которых уже потерял или почти потерял того, кого любит. Юнги с пустым местом вместо Хосока. Тэхён с живой Анастейшей за спиной и ужасом будущей потери в глазах. Юнги не отступил. — Ты видел, как стены открывались для неё. Видел, как надписи появляются, когда она рядом. Видел, что колодец назвал её. Если нужно найти имя Хосока среди сотен, она почувствует. — Я сказал нет. — А Хосок сказал бежать, и мы побежали. Не потому, что хотели. Потому что иногда человек, которого ты любишь, не принадлежит только твоему страху. Тэхён побледнел. Эта фраза ударила точно. Анастейша почувствовала, как его рука на её пальцах ослабла на одну секунду. Не потому, что он отпустил. Потому что боль прошла сквозь хватку. Юнги опустил взгляд. — Прости. И это «прости» было не за сказанное. А за правду. Анастейша осторожно высвободила руку из ладони Тэхёна. Он не дал бы, если бы она вырывалась. Но она не вырывалась. Просто мягко разжала его пальцы, повернулась к нему и взяла его лицо в ладони. — Я пойду не одна. — Это не успокаивает. — Знаю. — Если ты почувствуешь, что тебя тянет… — Ты вернёшь меня. — А если не смогу? Она не ответила сразу. Потому что правдивого ответа не было. Тэхён это понял. И от этого в его взгляде появилась почти детская беспомощность, страшная именно потому, что он редко позволял ей быть видимой. Анастейша поцеловала его коротко, в уголок губ, не как прощание, а как якорь. — Тогда я буду помнить твой голос. Это тоже не успокоило. Но дало ему хоть что-то, за что можно держаться. В храм поминовения вошли пятеро: Юнги, Анастейша, Тэхён, Чонгук и Соён. Чимин остался с Евой у старухи и Намджуна. Не потому, что хотел остаться. Потому что Ева уже едва держалась на ногах, а Намджун мог снова сорваться к колодцу. Им нужен был кто-то рядом. Чимин посмотрел вслед уходящим так, будто половина его сердца пошла с ними, но остался. Иногда смелость - не идти в темноту, а ждать у края, слушая, что оттуда может не вернуться никто. Главный зал храма был низким и тёмным. Красная свеча на алтаре давала мало света. От неё тени на стенах казались живыми. Фрески шевелились в полумраке не буквально, но взгляд уставал настолько, что линии начинали дышать. На полу лежали старые циновки, почти сгнившие. В углах стояли чаши с пеплом. На алтаре - маленькие деревянные фигурки, у каждой вместо лица был чёрный мазок. За алтарём оказалась узкая дверь. Она была ниже человеческого роста, и всем пришлось наклоняться. Тэхён прошёл первым, фонарь в руке, лицо напряжённое. За ним Анастейша. Потом Юнги. Чонгук и Соён замыкали. Комната поминовения была длинной и тесной. Вдоль стен стояли стеллажи до самого потолка. На них - деревянные таблички с именами. Сотни. Возможно, тысячи. Некоторые были новые, светлые, с чётким почерком. Другие потемнели от времени, почти рассыпались. На каждой табличке висела красная нить. На некоторых — колокольчик. На других - маленький кусок ткани, волос, бумажный цветок, пуговица, обрывок фотографии. Здесь не было окон. Но Анастейше казалось, что на неё смотрят. Имена смотрели. Каждое имя было не просто словом, а чьей-то последней ошибкой, последним страхом, последним взглядом в окно. Они вошли глубже. Пол под ногами скрипел. Воздух был сухим, пыльным, пах старым деревом, пеплом и чем-то сладковатым, почти цветочным. Возможно, когда-то здесь приносили благовония. Возможно, дом научился имитировать запах памяти. Юнги сразу начал искать. Не глазами - руками. Быстро, почти отчаянно. Он проходил вдоль полок, скользил пальцами по табличкам, но не читал вслух. Иногда останавливался, когда имя казалось похожим, потом шёл дальше. Хосок. Чон Хосок. Jung Hoseok. Надпись могла быть на корейском, на английском, на любом языке, который дом украл вместе с человеком. Анастейша стояла в центре комнаты и пыталась слушать. Не ушами. Так, как у стены в подвале. Так, как у комнаты окон. Так, как у колодца. Сначала было слишком много. Имена шумели. Не голосами - ощущениями. Страх, вина, холод, вода, дым, боль в пальцах, детский плач, старческий шёпот, смех за дверью, запах горячего чая, разбитое зеркало, мокрые волосы, закрытые окна. Она едва не зашаталась от этого чужого множества. Тэхён сразу оказался рядом. — Хватит. — Нет. — Тебе плохо. — Потому что их много. — Тогда не надо. Она повернулась к нему, и он замолчал. Не потому, что согласился. Потому что увидел: она уже внутри этого. Не полностью, но достаточно, чтобы нельзя было просто выдернуть, не порвав что-то важное. Анастейша закрыла глаза. Хосок. Она попыталась вспомнить его не последним. Не связанным нитями. Не кричащим. Не улыбающимся на прощание. Она вспомнила его у дома на колёсах, сияющего от гордости за ужасные занавески. Вспомнила, как он спорил с Юнги, смеялся слишком громко, пытался шутить, когда всем было страшно. Вспомнила его голос в столовой, его нелепую энергию, его привычку заполнять тишину, потому что внутри у него самого жила такая тишина, которую он боялся услышать. И среди сотен чужих имён одно отозвалось теплом. Не светом. Не звоном. Теплом, которое почти сразу стало болью. Анастейша открыла глаза и повернулась к дальнему углу. Там, на нижней полке, висела новая табличка. Очень светлая. Почти свежая. На ней было написано: 정호석 | Чон Хосок. Красная нить вокруг таблички была ещё влажной. Юнги увидел одновременно с ней. Он подошёл медленно. Не бросился. Возможно, потому что боялся, что если двинется быстро, табличка исчезнет. Или имя изменится. Или дом подменит Хосока чем-то другим. Он протянул руку. И в этот момент все таблички в комнате зазвенели. Не колокольчиками. Именами. Тысячи шёпотов поднялись сразу, шершавых, мокрых, старых, молодых. Они не говорили чётко, но каждый просил одного и того же: назови меня. Возьми меня. Не его. Меня. Я тоже был живым. Я тоже хотел домой. Я тоже любил. Юнги замер. Комната ударила не страхом, а справедливостью. Почему Хосок? Почему только его имя? Почему не тысячи других? Это была ловушка для человека с совестью. Анастейша почувствовала, как Тэхён напрягся. Чонгук поднял нож, хотя резать было нечего. Соён шагнула ближе к Юнги, но не тронула его. Юнги стоял перед табличкой Хосока и смотрел на другие имена. Его лицо стало страшно тихим. Он понимал. Нельзя спасти всех. Нельзя вынести из Муённи каждую табличку. Нельзя искупить чужую боль своей смертью, потому что дом только этого и ждёт. Юнги снял табличку Хосока. Шёпот стал громче. Тысячи имён разом зашипели, взвились, ударили в стены. Пол под ногами дрогнул. Одна из полок раскрылась, и из темноты между табличками показалась рука - тонкая, серая, с красной нитью на запястье. Потом вторая. Потом ещё. Чонгук шагнул вперёд. — Уходим. Табличка Хосока в руках Юнги стала тяжёлой. Слишком тяжёлой для куска дерева. Он держал её обеими руками, как что-то живое. На обратном пути комната начала меняться. Стеллажи сдвигались. Проходы становились уже. Имена на табличках расплывались и собирались заново. На одной вместо старого корейского имени появилось Мин Юнги. На другой - Ким Тэхён. На третьей - Анастейша Лавель. Тэхён увидел её имя и ударил по табличке фонарём. Дерево треснуло. Из трещины вытекла чёрная жидкость. Соён резко схватила его за локоть. — Не трогай их. Тэхён тяжело дышал. Он не ответил. Но больше не бил. Они вышли из комнаты поминовения почти бегом. Дверь за ними захлопнулась сама, и с той стороны ещё долго слышался шёпот имён. Сначала громкий. Потом тише. Потом он стал похож на ветер. Когда они вернулись к колодцу, второй удар уже приближался. Это чувствовалось в земле. В воздухе. В том, как красные нити на воротах тянулись к центру, как туман заворачивался вокруг ступеней, как вода в колодце поднималась и опускалась, будто огромное существо под ней дышало чаще. Чимин сидел рядом с Евой и Намджуном. Намджуна они связали. Не грубо. Но крепко. По его собственной просьбе. Его руки были обмотаны ремнями от сумок и красной нитью старухи, которая, по её словам, не принадлежала дому. Лицо Намджуна было мокрым от пота, глаза слишком яркими. Он смотрел в землю, но всё равно иногда шептал имя Йерин, будто оно само вытекало из него. Увидев это, Тэхён застыл. Не от страха за Намджуна. От понимания. Намджун не был слабым. Он не был предателем. Он просто любил человека, которого Муённи поставил за стекло. Если дом сумел так сломать его, он сможет попытаться сделать то же с каждым. С ним. С Анастейшей. Старуха взяла у Юнги табличку Хосока. В этот момент жёлтый лоскут в его руке вдруг стал тёплым. Юнги почувствовал это и опустил взгляд. На ткани проступила маленькая тёмная точка, потом линия, потом буквы. Почерк был неровный, будто кто-то писал издалека, через воду, через боль. Не смей гнить в одиночестве. Юнги закрыл глаза. Он не заплакал. Но лицо его изменилось так, что Анастейша отвернулась. Старуха положила табличку Хосока на каменный край колодца рядом с оборванной нитью Намджуна и бумажкой с именем Анастейши. — Первое есть. Где-то под землёй ударило второй раз. Храм содрогнулся. Каменные плиты во дворе пошли трещинами. Из трещин поднялся холодный белый пар. Фрески внутри храма осыпались окончательно, и под ними открылись свежие рисунки, которых раньше не было: семь фигур у колодца. Одна связанная. Одна с табличкой. Одна с ножом. Одна с кровью на ладони. И девушка с красной нитью, стоящая перед чёрной дверью. На рисунке рядом с девушкой стоял мужчина. Его лицо было замазано чёрной краской. Тэхён и Анастейша увидели. Она почувствовала, как он рядом перестал дышать. Старуха заговорила быстрее: — Теперь сломанная нить. Она указала на Намджуна. — Он должен отказаться от того, что дом показывает ему. Не забыть. Не перестать любить. Отказаться открыть дверь ради этого голоса. Намджун поднял голову. На секунду в его глазах был он сам. Измученный. Сломанный. Но настоящий. — Если я не смогу? Старуха не ответила сразу. И это было страшнее ответа. Намджун посмотрел на Анастейшу. Не как раньше, не с той опасной мыслью, которую вложило в него сообщение Йерин. Теперь в его взгляде была просьба о прощении за то, чего он ещё не сделал, но мог сделать. За мысль. За слабость. За секунду, в которой он почти поверил, что можно обменять одного живого человека на призрак любимой. — Если я начну говорить не своим голосом, - сказал он, - не слушайте. Чонгук сжал челюсть. Соён отвернулась на секунду, вытирая кровь с ладони. Чимин закрыл глаза. Юнги подошёл к Намджуну и сел напротив него. Положил табличку Хосока рядом, но не отпустил её полностью. — Смотри на меня. Намджун слабо усмехнулся. — Ты теперь всем это говоришь? — Работает лучше, чем твои планы. На секунду между ними мелькнуло что-то живое. Горькое. Почти улыбка. Потом колодец зашептал. Йерин позвала Намджуна по имени. Не из воды. Из леса. Из храма. Из-под земли. Сразу отовсюду. Намджун сжался, ремни на его руках натянулись. Вены выступили на шее, дыхание стало рваным. Красный след на запястье вспыхнул ярче. Он не смотрел на колодец, но лицо его исказилось так, будто перед глазами уже стояла она: мокрая, любимая, живая настолько, насколько нужно для пытки. Старуха положила обрывок нити ему на ладонь. — Скажи отказ. Голос Йерин стал ближе. Мягче. Она не просила привести Анастейшу. Не умоляла. Не плакала. Она говорила так, как, возможно, говорила с ним в самые обычные дни: устало, тепло, чуть укоризненно. Спрашивала, почему он опять берёт всё на себя. Говорила, что скучает. Что ей страшно. Что она не злится. Что он может просто открыть глаза и увидеть её. Намджун дрожал всем телом. Юнги держал его взгляд. Чонгук стоял позади, готовый удержать, если тот сорвётся. Соён обмотала повреждённые ладони тканью и встала рядом с Чонгуком. Чимин прижимал Еву к себе, но смотрел на Намджуна. Тэхён держал Анастейшу за руку так крепко, будто отказ Намджуна был репетицией того, что однажды придётся сделать ему самому. Намджун пытался говорить. Не получалось. Из горла выходил только хрип. Колодец дышал всё чаще. На поверхности воды начало проступать лицо Йерин. Сначала волосы. Потом лоб. Потом закрытые глаза. Намджун застонал. Юнги ударил его ладонью по щеке. Не сильно. Так же, как в комнате 201. — Она не здесь. Намджун посмотрел на него дико, почти с ненавистью. — Ты не знаешь. Юнги наклонился ближе. — Знаю. Потому что, если бы Хосок сейчас встал из этого колодца и попросил меня отдать тебя вместо него, это был бы не Хосок. Намджун перестал дышать. Эта фраза сделала то, чего не смогла бы ни логика, ни сила. Она поставила перед ним зеркало без стекла. Если любовь просит предательства - это не любовь. Это дом. Намджун закрыл глаза. Слёзы потекли по его лицу, но голос стал яснее. — Я люблю тебя, - сказал он в сторону колодца. - Но я не открою дверь твоим голосом. Вода резко поднялась. Лицо Йерин исказилось. Намджун почти закричал, но продолжил: — Если ты жива - прости. Если ты мертва - прости. Если это не ты то я не дам тебе забрать их. Обрывок нити на его ладони вспыхнул красным. Потом почернел. Потом рассыпался в пепел. Намджун рухнул вперёд, и Чонгук успел подхватить его до того, как он ударился лицом о камни. Красный след на его запястье побледнел. Не исчез. Но перестал гореть. Старуха выдохнула впервые за всё время. — Второе есть. Колодец ответил ударом. Не третьим. Промежуточным. Злым. Камень у края треснул, и из трещины вырвалась тонкая струя чёрной воды. Она поползла по земле к Анастейше, оставляя за собой мокрый след, похожий на линию. Тэхён оттащил её назад, Чонгук рубанул воду ножом - бессмысленно, но яростно. Соён схватила горящую красную свечу из храма и бросила её на мокрую линию. Огонь вспыхнул. Чёрная вода зашипела и отступила. На секунду запахло не сыростью, а палёными цветами. Старуха резко повернулась к Анастейше. — Теперь кровь Лавель. Тэхён встал перед ней. — Нет. Старуха посмотрела ему прямо в глаза. — Не смерть. Не жертва. Кровь нужна не дому. Кровь нужна ей самой, чтобы отказаться. — От чего? — От роли добровольной. Анастейша почувствовала, как все взгляды снова обратились к ней. На этот раз не с подозрением. С болью. С надеждой. С ужасом. Ей стало тяжело дышать. Потому что теперь всё действительно пришло к ней. Не как к жертве. Как к человеку, который должен сказать «нет» так сильно, чтобы это услышал голод под землёй. Старуха взяла пустую сухую бумажку. — На ней должно быть твоё имя, написанное твоей кровью. Не домом. Не колодцем. Тобой. Дом назвал тебя, чтобы владеть. Ты должна назвать себя, чтобы отказаться. Тэхён повернулся к Анастейше. В его взгляде было столько сопротивления, что оно почти стало стеной. — Мы найдём другой способ. Она тихо покачала головой. — Это не остаться. — Это кровь. — Капля. — Сегодня всё начинается с капли. Она взяла его руки. Они были холодные. Сильные. Дрожащие. — Ты слышал Намджуна. Он любил и отказался открыть дверь. Теперь я должна отказаться от двери, которую открывают через меня. Тэхён молчал. В нём шла борьба страшнее любой схватки с нитями. Он хотел защитить её от боли, даже маленькой. От крови, даже капли. От колодца, даже на расстоянии. Но он видел, что если сейчас скажет нет вместо неё, дом выиграет иначе. Он сделает из его любви запрет. Из её выбора - спор. Из их пары - трещину. И он отпустил. Не руку полностью. Только запрет. Анастейша подошла к старухе. Чонгук подал нож рукоятью вперёд, но Тэхён забрал его сам. Не позволил чужим рукам быть рядом в этот момент. Лезвие блеснуло красным светом свечи. Анастейша протянула ладонь. Тэхён застыл. Его лицо было почти белым. — Я сама, - сказала она. Он не хотел. Но дал ей нож. Порез был маленьким. На подушечке пальца. Боль - резкой, настоящей, почти обыденной среди чудовищного. Именно эта обыденность странно вернула её в тело. Кровь выступила тёмной каплей. Не магической. Не сияющей. Просто её кровь. Тёплая. Живая. Анастейша взяла бумажку. Рука дрожала, но буквы получились чёткими. Анастейша Лавель. Как только последняя буква легла на бумагу, колодец замолчал. Совсем. Даже дыхание пропало. И в этой тишине из храма вышла Элиза. Не телом. Не живой. Светлая фигура, почти прозрачная, с мокрыми волосами и серо-голубыми глазами. На ней было белое платье, такое же, как на фотографии из архива. Красная нить обвивала её шею, запястья, талию, но теперь нити были тонкими, выцветшими, почти истлевшими. Она смотрела на Анастейшу. И не улыбалась. В её лице была не мистика, а усталость. Столько лет ожидания, столько лет чужих голосов, столько лет вины за выбор, который должен был спасти, но стал замком для нового голода. Анастейша почувствовала, как слёзы поднимаются сами. Не свои даже. Чужие. Наследственные. Элиза протянула руку к бумажке с кровавым именем. Тэхён шагнул ближе, но не вмешался. Элиза не коснулась Анастейши. Только накрыла бумажку прозрачными пальцами и прошептала: — Скажи не «я останусь». Скажи «я закрываю». Старуха положила рядом табличку Хосока и пепел сломанной нити Намджуна. Три вещи. Имя взятого. Отказ живого. Кровь Лавель. Колодец начал подниматься. Вода вспухала, становилась выше, темнее. Из глубины слышались голоса - все сразу. Хосок смеялся. Йерин плакала. Мать Евы пела. Девочка с заколкой звала брата. Хозяйка отеля говорила о завтраке. Чужие имена шептали, просили, умоляли. И среди них - голос Тэхёна. Настоящий? Нет. Невозможный. Он прозвучал из колодца: — Анастейша, если ты любишь меня, останься. Тэхён рядом резко побледнел. Настоящий Тэхён схватил её за плечи. — Это не я. Она смотрела на него. На живого. На испуганного. На того, кто никогда бы не попросил её умереть за доказательство любви. И впервые с приезда в Муённи зов внутри неё дал трещину. Дом ошибся. Он взял самую сильную любовь и сказал ею самую невозможную ложь. Анастейша повернулась к колодцу. Вода уже доходила до края. Старуха начала говорить древние слова, Элиза стояла рядом, почти растворяясь, Юнги сжимал табличку Хосока, Намджун лежал без сил, Чонгук и Соён держали его, Чимин закрывал Еву, Тэхён стоял у Анастейши за спиной, не удерживая, но готовый поймать, если она упадёт. Третий удар начался под землёй. Медленно. Глубоко. Не прозвучал ещё полностью. Только поднимался. Анастейша взяла бумажку со своим кровавым именем, табличку Хосока и пепел нити Намджуна. Колодец раскрылся навстречу. И она произнесла: — Я не остаюсь. Вода взвилась. — Я не добровольная. Колокольчики закричали. — Я закрываю. Третий удар оборвался на середине. И весь храм провалился в белый свет.