NNN

Смерть всегда приходила неожиданно. С ноги открывала дверь и проходила по пятому бараку, замораживая его по пути. Она входила первой и уволакивала кого-то из десятки, а затем, пряча смущение за бравадой, входили двое ее подручных – Эд и Ильяс.  Так было и сейчас. После второго разряда они вошли, шумно разбрызгивая воду, поставили ведра и бросили тряпки. – Ты и ты, – буркнул Эд, вызывая Оттаву и Птушаню. Те уже знали, что делать, быстро спеленали Лыську простынями, которые сразу же намокли в чем-то буром, Лыськином. И вынесли его. Ильяс медлил, его решения ждали. Он медлил и вглядывался в лица арестантов, как будто бы ждал только одному ему понятного сигнала. Пауза была мучительной. – Ты! – ткнул пальцем в осевшего у стены Урбана. Сказал, и сразу вышел, не сомневаясь, что Система проследит, чтобы все было выполнено аккуратно.  Урбан не шевелился. – Давай, мальчик, – тихо сказал Стерня. Урбан не двигался. Дверь снова открылась. Эд и Ильяс впихнули в барак двух новичков. Они остановились на пороге, и жадно разглядывали, все что находилось в комнате. Но на них сейчас внимание никто не обращал.  – Совсем вы мрази опупели! – с удовольствием процедил Ильяс и двинулся к Урбану. Резиновой дубинкой он приподнял его голову за подбородок, но тот не поднял глаза. Браслет на ноге мальчишки трещал уже громко, слышно было всем. – Начальник, дайте я, – сходу понял в чем дело вернувшийся Оттава. – Нет, он! Тряпку взял, живо!–Реакции не было. Ильяс размахнулся дубинкой, ударил. Урбан повалился как мешок на бок. Стало страшно, от того, что лицо его по-прежнему не выражало ничего.  Эд подошел поближе. – Начальник, ну дайте я…– заканючил снова Оттава.  Ильяс растерялся и на секунду замер, нытье Оттавы отрезвило его, он двинулся вдруг — быстро, как будто тело приняло решение раньше головы, подсек его, и несколько минут с наслаждением впечатывал в него носки берцев и дубинку. Оттава защищал голову руками, глухо ухал и ждал, когда начальник устанет. Толстая ткань телогрейки немного смягчила удары. Ждать пришлось недолго. Ильяс оглядел барак: один из новичков сделал несколько шагов к Оттаве и остановился, другой, наоборот, привалился к стене. – Десять минут даю, – сказал Ильяс спокойно, – если не вымоет, увеличиваю напряжение, а вы все… Он не договорил, повернулся на каблуках, прошел мимо двух новичков и хлопнул дверью. – Ээээ, – сказал Эд Урбану. – Вставай, убирай, помрешь же… Браслет Урбана трещал все громче. – Давайте мне тут, –сказал Эд, как будто выдал ценное указание, вздохнул и ушел. Стерня с трудом поднялся с лежанки и заковылял к неподвижному телу. Он потряс его за плечо. – Вставай, вставай, всем из-за тебя потом выгребать. Ну? ну? – Как его зовут? – спросил негромко один из новичков. Все молчали.  – Урбан, – не переставая трясти мальчишку сказал Стерня. – Настоящее имя какое? – Да кто ж его знает… Урбан вставай, – резко крикнул Адзин, – сейчас всем из-за тебя выпишут. – Отойдите, – сказал новичок. Уверенность, которая слышалась в его голосе, развернула Стерню, и отодвинула его в сторону. Новичок взял мальчишку как куклу, посадил перед собой и взял его лицо в ладони. Их обступили, чтобы рассмотреть, что он будет делать. На него было сейчас направлено всё внимание, казалось, даже сама Система прекратила сигналы браслета и всматривалась в новичка. Полностью выбритая голова делала лицо особенно открытым и строгим. Профиль резкий, почти графичный, было в этом профиле что-то дисциплинированное, даже аскетичное. Бритый вглядывался в лицо мальчика внимательно, сосредоточенно, будто не смотрел, а оценивал. — Смотри на меня, я с тобой… Смотри на меня, я здесь с тобой… — повторял новичок и сжимал щёки и подбородок Урбана. — Я здесь. Возьми меня за руки. Оттава приподнялся на полу, но не спешил встать, и кроме широкой спины, прикрывающей мальчишку, да острых ушей на бритом черепе ничего не видел. — Я здесь с тобой, возьми меня за руки. Возьми, я с тобой, — убеждал, а не уговаривал новичок. — Возьми меня за руки, я с тобой. — Время, — сказал Адзин. — Не успеем. — Я с тобой, с тобой. Урбан слабо поднял тонкие, словно фарфоровые руки и положил их на запястья новичка. По бараку прокатился облегчённый выдох. — Молодец, ты справился, держи крепче, держи меня, я с тобой, здесь. Молодец, — не снижая напора убеждал бритый. Урбан посмотрел ему в лицо, встретился со спокойным, внимательным, глубоким взглядом. Разомкнул губы и уронил руки. По нему как будто прошла рябь. Он снова посмотрел на новичка, на руки, которые сжимали его лицо. Дёрнулся — тёмная прядь упала на лоб, скупым движением бритый поправил эту прядь и погладил мальчика по голове. — Время, — повторил Адзин, — он не успеет. — Пусть хотя бы начнёт, тогда не убьют, — оборвал его Стерня. Бритый не слушал. Ощупал Урбана — пробежался пальцами по острым ключицам, тонкому торсу, потом взял невесомые руки в свои и прикасался ими к его телу, обозначая контуры. Не вложил тряпку — поднёс. Урбан посмотрел на неё. Встал. На лбу новичка появилась испарина, но голос и взгляд не менялись — он обнимал высокого мальчика сзади, и тихо дробил приказы: вытри вот это место на матрасе, вот эту каплю, вымой тряпку. Молодец. Урбан держался внутри крепких рук, слушал голос, и точно механически выполнял то, что требовалось. Ильяс распахнул дверь, сощурился, разглядывая две фигуры, слипшиеся в одну. – Танцы устроили, пидоры? Самое время. Становись в шеренгу. Бритый взял мальчика за руку и повел в строй. – Руки, – крикнул Ильяс. - Как звать? – Кряжич, – с каким-то недоумением отозвался новичок.  Ильяс отметил в планшете. – Ногу, – рявкнул и ударом дубинкой по ноге, показал, что именно нужно сделать. Браслет был на месте. Второй новичок тоже назвал свое имя, но его в тот раз никто не запомнил. Урбан не отозвался, Ильяс крикнул Эда, и тот немедленно увел мальчика. Барак отправился в душевую. Возбуждение после пережитого требовало выхода, и первым ожил Цвях: – Ну вы видели, как он его? «Держи меня, я с тобой!». Видели, да? – почти ликовал он, вовлекая живым чуть насмешливым взглядом в разговор, каждого, кому охота была потрепаться об умениях новичка. – Ты где так научился, а? – обратился он к Кряжичу. Тот буркнул что-то неразборчивое, как человек, который от усталости еле ворочает языком.  Но Цвяха уже понесло, он пересказывал сцену с Урбаном в лицах, как будто бы кроме него, этого никто не видел. Он старательно обходил смерть Лыськи, как будто бы Урбану нужно было только убрать какую-то лужу. Так делали все, когда смерть выхватывала кого-то из шеренги и уходила с добычей, о добыче старались не вспоминать и не говорить об этом. Бритый как будто бы внезапно вспомнил что-то: – Куда его увели? – Дней через 10-15 выпустят, в карцер повели, холодища там… – Часто он так? – Не, у него был Лыська, – и погрустнел, – он его… ну, в порядке держал. А сейчас нет никого, – болтал Цвях. – Не надо с ним откровенничать, Цвяшек, – громко остановил его Птушаня. – Ему одному оставили фамилию. Задумайся почему и прикуси язык. Цвях остановился и действительно прикусил кончик язычка. – И еще подумайте, – обращался уже ко всем Птушаня, – нас сейчас одиннадцать, а нар десять. Это значит, что в ближайшее время... – Это не фамилия, – сказал новичок. – Кряжич… я...я не знаю, что это.