NNN

Мучительно хотелось пить, но воды не было. И сон был сухой, ранящий, как стеклянная крошка. Кряжич просыпался, вспоминал, где он, и засыпал снова. А потом просыпался опять. Ярко горела лампочка, равнодушно отражал её белый кафель, браслет молчал. Рядом спал мальчик, которого он почти не знал — и уже знал слишком близко. Кряжич впервые увидел его лицо — не на фото, не в кататонии, не занавешенное волосами. Тонкая бледная кожа, высокие скулы, запёкшийся чёрным излом губ. Лицо с какой-то внутренней закрытостью — даже во сне не отпускающей. Он поймал себя на том, что ненадолго отвлекся, — но наждак в горле не давал забыть о себе. «Мне дадут воды, иначе Система не оставила бы здесь живым», — заставил он себя так думать и снова посмотрел на спящего. «Спокойный… как океан», — удивился Кряжич, профессионально подбирая слово — и сразу же понимая, что ошибся. — Откройте глаза, — скомандовал браслет Урбана. Мальчик открыл тёмные, не запорошённые сном глаза. — Подойдите к двери, — сказал автоматический голос Кряжичу. «Даже интересно, как я это буду делать», — усмехнулся и попытался оторвать тело от лежанки. Разбил задачу на несколько фрагментов — и у него получилось. Отверстие в двери распахнулось, руки в перчатках положили в специальный лоток две бутылки воды и подписанные контейнеры с едой. Кряжич рванул крышечку и, не обращая внимания на дёрганье в щеке, глотал, захлёбываясь, и не мог напиться. — Возьмите еду и воду, — отреагировала Система. Кряжич оторвался от бутылки, сполз на кафель и пил уже мелкими глотками, будто пьянея от воды. Лоток захлопнулся, немного отрезвив его шумом. С лежанки на него беззвучно и внимательно смотрел Урбан. На холодном кафельном полу Кряжичу стало жарко. Он отнёс мальчику вторую бутылку; тот пил жадно, не отрываясь, пока вода не кончилась. Ели молча. Кряжич пытался понять, где он просчитался — когда Система перестала ему верить, — и каждый раз мысль обрывалась, как будто её перехватывали на полуслове. Вчера между приступами наступали короткие передышки. Тогда тело отпускало, переставало выкручивать мышцы, как туго выжатое полотенце, и можно было почти связно думать. И именно в эти промежутки голос — ровный, безличный голос — снова и снова объявлял ему, за что он наказан, и требовал сказать, что он больше не будет. И, кажется, Кряжич обещал изо всех сил. Но, наверное, ему не верили, и снова колючий холод входил под кожу, чтобы вырвать у него крик и продолжить дрессировку. — Извините меня, я вчера нёс какую-то чушь, — вдруг сказал Урбан. Кряжич почувствовал, будто его заморозило аристократическим холодом. Дрожащий, падающий на каждом движении зверёныш, который доверчиво лепетал ему вчера что-то в телогрейку, был лишь формой боли, а не самим человеком. Мальчик сболтнул что-то личное вчера, но Кряжич не помнил что. Он ничего не сказал, только кивнул. Спустя минуту оба браслета потребовали, чтобы они надели мешки на голову. А затем кто-то вошёл в дверь, чьи-то руки положили Кряжича на каталку и увезли. Вслушивался, но не слышал ничего, только скрип колёсиков и звук шагов. Душ приносил больше страдания, чем облегчения, но Кряжич всё же помылся, скрёб себя, пытаясь отмыть запах страха, который источало измученное тело. Вместо лагерной одежды теперь на нём была такая же, как у Урбана, больничная распашонка и мешок на голове. Потряхивало — то ли от холода, то ли от страха. Снова каталка, снова коридоры. Чьи-то руки переложили его в глубокое кресло. Когда стали пристёгивать ноги, он почувствовал, что поясница липнет к его холодной коже. Кряжич ждал, что сейчас снимут мешок. Нужно будет собраться. Смотреть прямо и спокойно. А потом можно кричать, в этом нет позора. Но мешок не снимали. Поднялись жалюзи. Кресло приподняли. Он почувствовал пустоту под рёбрами, словно внутри резко стало меньше воздуха. И мешок наконец сняли, дёрнула щека. Он увидел Ильяса. Тот был серьёзный и молчаливый, словно здесь особенно чувствовалась близость Системы и Ильяс старался лишний раз не открывать рот. Больше в комнате ничего пугающего не было. Кряжич сидел перед окном во всю стену. Окно вело в соседний большой зал, в котором Эд устанавливал две широкие лавки и распутывал верёвки. Два экрана возле окна также транслировали соседний зал, камеры выхватывали какой-то его кусок, увеличивали и показывали Кряжичу. Кресло стояло на возвышении, ему было видно всё, что происходило за стеклом. Ильяс оставил его одного и спустился в соседний зал помогать Эду. Что-то похожее на эйфорию коснулось Кряжича. Ему на мгновение показалось, что готовится какая-то театральная постановка, а он сидит почётным гостем в ложе. Но металлический голос приказал ему не закрывать глаз и не отворачиваться. Адзин и рыжий из пятого барака, клички которого он не запомнил, вошли в зал. Синхронно посмотрели сквозь стекло — будто хотели запомнить его лицо. И начали раздеваться. Когда спустя время его привезли в карцер и позволили снять мешок, он увидел Урбана – лежит на животе, лицо – на вытянутых руках. Одеяла больше не было, мальчик в своей больничной распашонке лежал на голых досках. Кряжич сделал несколько шагов и сел на нары. Урбан подвинулся, подтянул ноги и долго смотрел на него тёмно. Кряжич обхватил голову руками. — Я хотел сказать… — начал мальчик. — Пожалуйста, — сказал Кряжич и остановился, вложив все остатки сил в это слово. — Не трогай меня, — попросил через паузу, лёг на бок и попытался вжаться в холодную стену. «Я должен это помнить», — пронеслось в воспалённой горящей голове. Их вводили парами… Пока не внесли Урбана. «Нет, вспоминай по порядку, не увиливай», — беспощадно пришпорил он себя. Он помнит, как рыжий лёг на лавку первым. Ильяс затянул верёвки на его руках. Камера поймала ногу — поросшую медными волосами, с розовой пяткой. Кряжич запомнил навсегда эту пятку. Потом фокус сместился на лицо: веснушки, зажмуренные глаза. На соседней лавке Эд связывал Адзина. Лицо его заострилось, сморщилось — будто он снова стал ребёнком. Эд поднял розгу. Кряжич не понимал, за что получил разряд, ведь он смотрел, смотрел, не отрываясь — будто застрявшая муха в меду ужаса. Браслет что-то приказал, но он не понял что. Он снова видел багровое лицо Адзина, узел напряжённых вен на шее. Адзин мотал головой из стороны в сторону, как будто обижался. Эд размеренно порол и скоро добился первых стонов. Потом… кого же ввели потом? Он не мог вспомнить, как ни пытался. Сознание в панике билось, не умея ухватиться за что-то, выхватывая из памяти взгляд, чьи-то оскаленные зубы, чужой истошный крик, прилипшую прядь ко лбу, струйку пота, стекавшую между ягодиц… и Урбана, Урбана… «Нет, по порядку, дальше вспоминай». Эд старался, Ильяс пытался урвать у Системы своё удовольствие. Его взвинченный взгляд выхватывала камера и транслировала Кряжичу. Со Стерней закончили быстрее. Кряжич помнил, что Стерня ни разу не посмотрел на него. Лёг, молча подставил белую спину и приготовился. Стерня большой, взрослый — ворочался, дёргался, а потом начал считать вслух. С ним Ильяс закончил. Стерня бросил ему злое: «Спасибо»… и начал одеваться, когда Эд ввёз каталку с Урбаном. Он легко поднял тонкокостного мальчика и положил его на лавку. У Кряжича снова начало сжиматься горло, а к глазам подступило что-то едкое, когда он вспомнил, как Урбан вывернул шею и смотрел на него, пока Эд его привязывал. Смотрел не отрываясь. Лозы со свистом огибали тело, фарфоровую кожу расписывали красным. Урбан морщился, кусал и без того израненные губы и всё смотрел. Кряжич вдруг ясно почувствовал своё тело — распашонка, стоящая внизу живота колом, намокла и чуть подрагивала. Он попытался свести колени, но пристёгнутые ноги не давали этого сделать. В лице Урбана что-то поменялось, будто он утолил какую-то жажду. Кряжич зажмурился, получил свой разряд тока — и всё закончилось. Эд переложил Урбана на каталку и вывез его из зала. Но сейчас будет новая пытка — мальчик дышит за спиной, мальчик хранит за сомкнутыми веками его стыд. И лучшее решение — убить этого мальчика и умереть самому. Кряжич прислонился горячим лбом к шершавой стене. — Мне было хорошо, что Вы смотрите, — Урбан остановился, словно преодолел препятствие. — Они бы всё равно наказали всех. Не из-за Вас, так из-за чего-то другого. На этом всё и строится. Но то, что вы смотрели… В этом была какая-то свобода. Свобода боли. — Воли? — машинально переспросил Кряжич. — Свобода боли, — повторил мальчик.