NNN

— Красиво сказал…, — не поворачиваясь, ответил Кряжич. — …Шахерезада, — добавил шепотом Урбан. И два тела провалились в сон. Он не был милосердным, этот сон: он выплюнул в освещённый резким светом карцер сначала Урбана, потом Кряжича. Оба лежали с закрытыми глазами, делая вид, что спят. Кряжич чувствовал какую-то необъяснимую лёгкость, будто он весь выгорел вчера, и осталась только невесомая оболочка да дёргающая боль в зашитой щеке. — Обнимите меня, — требовательно заговорил Урбан за спиной. Нужно было что-то ответить, но сил на это не было. — Обнимите, — снова повторил мальчик и придвинулся к Кряжичу вплотную. — Не хочу, — коротко ответил тот, — и это была только часть правды, вся правда была в том, что он не только не хотел, но и боялся этого мальчика. — У вас жар, — сказал Урбан. — Холодно, если не обнимемся, — замёрзнем. Кряжич не реагировал. — Дайте я, — и тонкая рука змеёй подлезла под его тело, а вторая накрыла сверху. Кряжич спиной слышал дыхание мальчика и чувствовал, как двигаются его рёбра. — Что у вас с щекой? — снова отозвался Урбан, — это Система назвала самоповреждением? Это из-за этого… — Замолчи… Мальчик за спиной обнял его ещё и ногой и затих. Несколько секунд — и Кряжич об этом сильно пожалел: Урбан замолчал, но вместо его голоса из памяти просачивались дымные сущности. Они писали мелом по закопчённому угольному его сознанию свои клички и свою боль. «Такой же скот, как Ильяс, истекающий слюной и спермой скот». Адзин, Оттава, Стерня, Урбан и рыжий парень. Его высекли за него, а он даже не знает, как его зовут. И ничего о нём не знал. — Как зовут рыжего из нашего барака? — Вам рыженькие нравятся? А я не нравлюсь? — голос мальчика звучал без эмоций. Кряжич сел, Урбан явно шутил, но глаза его не смеялись. — Я должен был извиниться перед тобой, — голос его звучал жёстко, он говорил мальчику, словно бы говорил всем десятерым. — Меня предупреждали, но мне казалось, что я нашёл, как обойти Систему, — заговорил он очень быстро, чтобы не давать себе паузы. — Я думал, что если просчитаюсь — накажут меня одного: мол, случайно упал, теперь для кадра непригоден. Я не знал, что система увидит, что я это специально, — он коснулся щеки. — И из-за меня… — Вы про порку? — с каким-то ленивым спокойствием спросил мальчик. — Не стоит беспокоиться, — на Кряжича опять дыхнуло морозным холодом от подчёркнутой дистанции, — Эд меня почти гладил. Зачем вам извиняться? Система хочет, чтобы вы это делали и винили себя. А вы? Вы, кажется, не хотите делать то, что скажет система? Или хотите? Кряжич разглядывал Урбана, словно впервые увидел. «Слишком умный для мальчика-красавчика». — Но тебя за что? Ты ведь даже не был, когда я… — и он снова тронул себя за щеку, поморщился. — Я из пятого барака. Все будут наказаны, а я нет? — он помолчал. — Но вас всё равно будут ненавидеть. Не из-за порки, здесь это часто. Нам обещали посылки, если будем себя хорошо вести. Теперь не будет никаких посылок, — он помолчал, молчал и Кряжич. — Так вам рыжие нравятся? — повторил он с какой-то настойчивостью. — Никто мне не нравится, но ты красивый. — Это не новость. У Ильяса вот тоже есть мнение, что мне нужно было не блог вести, а в борделе по писюнам мужчин скакать. Толку бы больше было. — При чём тут Ильяс? — Вам шрамы идут, — сказал Урбан через паузу, — красиво будет, когда заживёт. — И в этом тоже просчитался, — безжалостно подытожил Кряжич. — Это бессмысленно, — начал мальчик и вдруг замолчал, перевернулся на живот и подобрал под себя колени. Кряжич зацепился взглядом за исполосованную спину и ягодицы. Урбан поймал его взгляд и ещё немного продлил паузу. — Это бессмысленно — пытаться просчитать Систему, надеяться её победить. Делайте то, что вы можете сделать. — Я тоже в 20 лет был философом, — ухмыльнулся Кряжич. — И снова не новость. Я красивый, я слишком молодой. Я философ. Я много болтаю. Я спать мешаю… — он проглотил последние слова, но потом посмотрел почти весело, только глаза по-прежнему были тёмными, непроницаемыми. — Ну скажите же хоть что-то новое. — Послушай, — мягко сказал Кряжич, — я не в состоянии сейчас. Просто прими, что с тобой не хотят говорить. Урбан сжался и опустил лоб на сомкнутые руки. Но через несколько секунд уже снова смотрел на Кряжича. — Легит, — сказал с каким-то вызовом. — Что? — Рыжего из нашего барака зовут Легит. Вы спрашивали. — Понял, — кивнул Кряжич и как будто бы только заметил: — почему ты меня на «вы» называешь? — А как мне вас называть? — Урбан уже улыбался, нижняя губа треснула. — Никак. Я не буду с тобой говорить. Дай мне побыть одному. Кряжич снова лёг. — Ну чего ты там дрожишь? Подвигайся, замёрз совсем. И он обнял мальчишку. Тот угнездился в его объятиях и замолчал. Кряжич ловил себя и заставлял думать только о сейчас. Сюрреализм наплывал кучевыми облаками и вытеснял всё, что было вчера. «Вот я лежу сейчас в карцере. Вот я обнимаю мальчишку потусторонней красоты. И ничего не чувствую». Он сжал Урбана крепче и провёл растопыренной пятернёй по ледяной спине — всё равно не согреть. «И ничего не чувствую», — с каким-то удивлением думал он. Пальцы коснулись вспухшей борозды, в паху начало зарождаться знакомое тяжёлое тепло. Его аскетическое, тренированное, закалённое тело больше не слушалось его. «Сбой. Беспомощность — это критично», — попытался вернуть себя Кряжич. Но тело не хотело мыслей, он ещё раз провёл пальцем по борозде, и ещё раз, и снова. Мальчик задержал дыхание. Кряжич вжал его голову себе в грудину. «И что дальше, что?!» — в ужасе бился кто-то внутри него. Но руки уже знали, что дальше. Руку в волосы, ухватил побольше прядей, запрокинул. Урбан закрыл глаза. Тело напряглось — ждало, чтобы ожить, если Кряжич захочет. Но Кряжич медлил, закрыл ладонью его рот, шероховатые губы мальчика царапнули кожу. Урбан извернулся и нежно, по-щенячьи, стал тыкаться в живот Кряжичу. Рефлекторно, будто ища что-то. — Сссссуууука, нет! — сквозь сцепленные зубы прошипел Кряжич и немедленно получил разряд, разломивший его на две косые половины.