NNN

Ток немного отрезвил его. Мальчик снова лежал на животе и смотрел на него без улыбки. — Я не животное, — начал Кряжич. — Во всяком случае я постараюсь им не быть. — Хорошо. — Я хочу отдохнуть, — резко сказал Кряжич. — Хорошо, — всё так же не интонируя откликнулся Урбан. — Я думал, что в карцер должны сажать по одному. Тут и одному места мало, — буркнул Кряжич, устраиваясь на нарах. Он отвернулся и слышал, что мальчик смотрит в спину, он развернулся и закрыл глаза, дёрнула щека, мальчик оказался ещё ближе. Он отодвинулся в стену. Нет, он обречён видеть это бледное лицо и глаза, полные серьёзности, как зимнее небо. Урбан молча с интересом следил за его вознёй. — Я могу посидеть на краю, а потом Вы. — Лежи спокойно, — разозлился Кряжич. — Отдыхаем. — Хорошо. Кряжич снова закрыл глаза, попытался собрать осколки мыслей. Снова открыл. Урбан всё так же с интересом смотрел на него. — Сейчас утро или вечер? — голос его звучал всё ещё раздражённо, он ухватил первый попавшийся вопрос, чтобы скрыть это раздражение. — Я не знаю. — Не интересно? — Бессмысленно. Когда еду принесут, тогда, наверное, и утро… или вечер… неважно. Кряжич молча отвернулся, подтянул ледяные колени к подбородку. Теперь из распашонки сверкал его голый зад. Вот уж действительно, чем холоднее, тем интимнее. Плевать. Страшно было не то, что его профессионально ломали, — страшна неизбежность, когда это всегда видят другие и реагируют на него. Нужно подстроиться, нельзя не подстроиться. Случайный сброд чужаков, жмущихся друг к другу в подвале, пока вокруг догорает мир. Он заставил себя думать практически: «Где в теле находится раздражение, злость и обида?». Он сканировал себя, но слышал только где находится острая, тупая, пульсирующая, тянущая боль. А потом уснул, как будто бы умер. Сигнал браслета, и вот они уже оба жмутся от холода у кормушки двери. Сегодня мальчик уже ходит сам, на слабых ногах, но ходит. Еда показалась пресной — будто бы повар увлёкся сочетанием белков, жиров и углеводов и забыл добавить туда вкус, запах и текстуру. А может быть, казённая пища всегда так ощущается? Как пищевая глина. Он заглянул в контейнер Урбана — мальчик ничего не ел. — Аппетита нет, — поймал его взгляд Урбан, — но я пытаюсь, чтобы принудительно не начали. — Попробуй рассказывать мне что-то и есть. Отключишь голову — тело само справится. Урбан сразу взял вилку. — А что Вам интересно? — У меня аппетита к информации сейчас тоже нет, все равно что. Просто говори. — Я родился в маленьком северном городе, у моря, — начал мальчик, будто бы рассказывал давно заученную и не слишком интересную сказку. Кряжич кивнул, действительно, где он ещё мог родиться со своими острыми скандинавскими скулами. Он представил Урбана со светлыми волосами и поразился точности. Мальчик между тем рассказывал, как в детском саду его забыли забрать родители, и воспитательница повела его к себе домой, а он думал только, что колготы он надел задом наперёд, и мама бы не ругала, а воспитательница точно будет. Кряжичу казалось, что мир начал меняться почти незаметно, как меняется воздух перед грозой, словно жизнь внезапно сняла с себя привычную кожу и показала другую — фантасмагорическую, тревожно-прекрасную. Урбан заполнил собой весь карцер, речь его текла свободно, легко, и Кряжич хотел это длить, и плыть в этом потоке холодного обаяния. И странно было слышать, что на этих изящных фарфоровых ногах когда-то были колготки, а у этого мистического существа была мама, которая варила ему по утрам вермишелевый суп — жуткую гадость по мнению Урбана и Кряжича. — А сейчас ты чем тут занимаешься? — перебил мальчика, пропуская школу, учёбу и вероятный переезд в столицу, всё как у всех. — Выжить пытаюсь, — улыбнулся, но тут же поспешил ответить. — Мне повезло. У меня программа была, играл в свои маленькие игрушечки, говорил про то, что люблю, а оказалось, это кому-то интересно. Оказалось, даже многим интересно. Я искусствовед-недоучка. Раньше занимался Босхом, фламандцами, Северным Возрождением. Популяризировал искусство, как говорили. А здесь… — Что-то монументальное? Про смычку государства и художника? Рифеншталь, Мухина, Пьячентини? — Не смейтесь, всё действительно так. Это оказалось очень интересно. Дейнека писал тела как государственную мечту о человеке. Маринетти воспевал войну как эстетику — и был абсолютно искренен. Все они были искренние. В этом и интерес. Мне говорят, что и рейтинги хорошие, почти как раньше… — Подожди, я, кажется, тебя знаю. Я ничего не видел, но мне говорили… ты этот, — Кряжич щёлкал пальцами и пытался вспомнить, пока не поднял глаза и не увидел лицо мальчика. Увидел, как ужас, который вбивали в него день за днём, исказил это лицо. — Пожалуйста, пожалуйста, — прошептал он суетливо. — Меня зовут Урбан. — Урбан, — медленно кивнул Кряжич, догадавшись. Они помолчали. — Молодец, доел, — похвалил Кряжич. Он увидел, что мальчик был настроен рассказывать дальше, но воспринял эту фразу как сигнал «стоп» и теперь бесцельно вертел в руках пустой контейнер. А Кряжичу не хотелось, чтобы он замолкал. — Ладно. Фламандцы это дивно, а вот… Но сигнал браслета велел уже готовиться на помывку. — Нездоровая какая-то фиксация на чистоте, — хмыкнул Кряжич, надевая мешок на голову. И мальчик улыбнулся ему в ответ. Потом Кряжич с наслаждением стоял под душем и думал, что нет ни одной причины чувствовать себя сносно, а ему было почти хорошо. Испытания, пытки — всё это нужно было превратить в опыт. Весь этот беличий круговорот остался где-то в фоновых задачах и напоминал о себе только скачущими каплями: пыт-пыт-пыт. Но в душевой было тепло, неожиданно дали горячую воду, и тело переставало отзываться болью на каждое движение. И это «пыт-пыт-пыт» сейчас его не касалось — капало где-то рядом. В первую ночь после ареста он стал перепридумывать себя. Он знал причины, по которым оказался взаперти. Знал главную и называл её — предательство. Громкое слово, а след от него тухлый, тупой, будто кто-то тихо испортил воздух. И он придумал себя холодным клинком — реакции мгновенны, но сначала думай, потом действуй. Никаких сахарных соплей, личность уходит, нет осуждений, есть только реакции. Потом немного боли и стыда. И ещё одно предательство — тела. Клинок рассыпался железной трухой. И странное спокойствие. Затишье, чтобы пересобраться. Во что — он пока не знает. Дурацкая распашонка. Мешок на голову. Коридоры-коридоры. Эд, подгоняющий своим: «Давай-давай!». Куда его ведут? «Бессмысленно пытаться понять», — считает мальчишка. Может, он и прав. И Кряжич неожиданно для себя спросил: — А куда меня сейчас? — Что? — удивился Эд. — В больничку. Врач посмотрит. «Берегут», — неизвестно чему обрадовался Кряжич. «Значит, пока не убьют». Рана врача не заинтересовала, женщина была всё так же безмолвна и бесстрастна. Но он и в этом усмотрел позитив. — А сейчас? — снова спросил, закрепляя успех, когда они шли коридорами. — В карцер, — бросил Эд. — А ну, постой тут. И он пристегнул Кряжича к какой-то тёплой трубе. В пустом коридоре он остался один. Но ненадолго. Тоненький звук, как еле слышный запах, забирался под мешок и отравлял его, принуждая дышать им. Кто-то рядом, за запертой дверью, плакал — точнее, скулил. Скулил долго, без надежды, монотонно, как выброшенный щенок. «Мальчик», — вскинулся Кряжич. Вот и закончился хороший день. Он несколько раз инстинктивно дёрнул скованными руками, но ещё до остерегающего писка браслета осадил себя. Что делать, если освободиться? Вломиться в запертую дверь, хватать Урбана, спасать? Глупо. И быстро всё закончится. Скулёж был невыносим, неизвестно, был ли кто-то рядом с мальчишкой, — Кряжич кроме юного сиплого подвывания ничего больше не слышал. — Меня летом, когда я мелкий был, в деревню возили. А там был дедушка один, на соседней улице жил, — повысив голос, вдруг заговорил Кряжич. — Сказки рассказывал хрустальные. В этих сказках волшебник, когда делал чудо, говорил: «Эрти, ори, сами». — Скулёж за дверью прекратился. Кряжич заговорил громче. — Я запомнил. Потом это оказался просто грузинский счёт, а не волшебные слова. Но если я хотел, чтобы мир поменялся, я говорил: «Эрти, ори…» — Да ты охуел что ли? — Эд прыжками добрался до него, и через секунду Кряжич уже повис на трубе, пытаясь закрыть от ударов нежный ливер внутри. — А ну пошёл, — Эд быстро закончил экзекуцию. Ещё один коридор, и вот он в карцере. Снял мешок. Урбан спал на нарах, лязг железной двери его не разбудил. Кряжич сел на лежанку, тупо уставился в стену, потёр бритую голову. Урбан, не просыпаясь, придвинулся и спрятал лицо в складках его распашонки.