NNN

И внезапно навалилось. Кряжич понял, что устал за эти дни так, как не уставал никогда. Будто телефон, работающий на одном проценте заряда: каждое действие кажется последним. Он не замечал этого, зачем-то барахтался — ему казалось, что борется. Но нет, именно барахтался. И вот теперь устал. Он обхватил руками голову. Зачем его мучают? Будто стирают ластиком — не сразу, а каждый день понемногу. «Жалуйся», — разрешил он себе. И сразу же получил целый выпадающий список, написанный как попало и залитый невыплаканными слезами: режущий негаснущий свет, инъекции, детская распашонка, порка, мешок, холод, холод, холод и невозможность остаться одному. Всегда под наблюдением, всегда есть реакция, даже когда Система молчит. И мальчик ещё этот… Кряжич осёкся, и сейчас же заныло избитое тело. Он приподнял распашонку — бок отливал чёрным. «Всё. Хватит», — он перевёл глаза на спящего Урбана. Поймал момент, когда мальчик не вызывал в нём никаких эмоций. Так привыкаешь смотреть на шедевр живописи: сначала цепенеешь от красоты, а потом взгляд просто скользит мимо. Губы Урбана изломились трагической складкой, и если бы не губы — лицо было бы нежным, безмятежным. «Ты врёшь себе, — вдруг осенило Кряжича. — Ты выдохся не от пыток. У тебя сбоит самосохранение — ты готов подставить свою тушу под удар ради мальчика, которого знаешь три дня. Сбоит контроль — ты это знаешь. Тебя поплавило». Пауза. «И при этом всё работает. Владеть. Защищать. Вести. Возбуждаться. Это и есть я. Это не сбой». Снова пауза. В этих паузах он пытался дышать — урывками, через боль и холод. «Всё. Собрался. Эрти, ори, сами…» «Подарил кому-то свои волшебные слова, и они больше не работают». «Я дарил их Урбану». «А почему он здесь? Карцер на двоих? Почему мальчик именно такой? Это не может быть случайностью. Это Система — знающая всё о тебе Система — подложила его под тебя. Она знает о тебе всё — что злит, что ломает. Возбуждает. Когда начинаешь защищать. Когда перестаёшь думать. Именно такого подложила. Кому хочется приказать. Кого хочется взять за шею. Кто цепляется за тебя взглядом». «И ведь сработало». От этой мысли внутри стало пусто и тихо. «Всё. Собрался», — заставил он себя не анализировать больше. Смотрел в стену, а рука гладила мальчика по голове, накручивая пряди на пальцы. И что-то изменилось в карцере — Урбан уже не спал, сомкнутые ресницы дрогнули. — Не притворяйся, — жёстко сказал Кряжич, но руку не убрал. — Не нужно так, — сказал мальчик, не открывая глаз. Кряжич отдёрнул руку. — Я не об этом. Мы гораздо больше похожи друг на друга, чем Вам кажется. — Вообще об этом не думал, — бросил Кряжич. — Вы себе отдыха не даёте. Если бы не тюрьма, я бы молчал. Но тут я боюсь, что не успею. Послушайте меня, Вы всё время повышаете ставки. Это же не Система Вас ломает, Вы себя доводите. И доведёте. Позвольте себе хоть что-то. Я же вижу, как Вам тяжело держаться. Кряжич снова смотрел в стену. Рука снова нащупала волосы мальчика. Едва знакомого мальчика. — Что-то слишком много ты видишь. И ничего не забываешь. Или забываешь? — рука потянула волосы, Кряжич убрал её и сцепил руки в замок. — Забываю? Что? — Твоего любовника убили у тебя на глазах, — жёстко начал Кряжич. Урбан сел, схватил себя за распашонку у шеи, будто она его душила. — Красиво у тебя получается. Он ещё тёплый, наверное, был, а ты уже мне шею подставлял, — продолжил Кряжич, наслаждаясь эффектом. «Сейчас он скажет», — смял себя Кряжич и приготовился. Но мальчик молчал, потом поднял заплаканное лицо. «Змееныш, знает ведь куда бить», — рассвирепел Кряжич. Но больше ничего не происходило. Урбан молчал, не рыдал, а просто плакал. Или показывал, что плачет. — Вы позволите мне объяснить? — сказал он как-то слишком решительно. — Нет, это твоё личное дело. — Я хочу рассказать. Это нужно… — Мне? — Нам, — решился мальчишка, и, не дожидаясь, пока Кряжич прервёт его, начал короткими фразами: — Это был очень добрый человек. Очень добрый. Он был самый старший среди нас. И опекал меня. Помочь хотел мне. Спрашивал, чем помочь. И однажды я рассказал. И он помог. Он меня называл Шахерезадой, я спать ему не давал, болтал все время. И вы тоже так назвали. — неожиданно завершил рассказ мальчишка. Кряжич ничего не понял. Он пытался распознать, что Урбан ему говорил, но всё время соскальзывал. — Почему «нам»? Потому что нам вместе сидеть? — спросил Кряжич. — Потому что мы с Вами похожи, — настойчиво повторил Урбан и зачастил, будто бисером на пол сыпал: — Я видел, как Вы смотрели на меня через стекло. Я придумал, что подарю себя Вам в моменте, и ушёл куда-то в фантазию, даже не заметил, как всё закончилось. Мы одинаковые, и мы можем помочь друг другу выжить. Я не думал, что это возможно, что такое совпадение вообще бывает. Тем более в тюрьме. А потом решил, что Вы тоже увидели меня, увидели, как я Вас увидел. Я просто невероятно везучий. Сначала спасли меня, потом сюда попали, чтобы сидеть мне было легче. Спасибо Вам… спасибо… спасибо… Кряжич наконец-то что-то почувствовал. Всё что ему хотелось сейчас — исчезнуть, скрыться. На каждое «спасибо» говорить «не надо, не надо, не надо». Зачем его так мучают, за что его так мучают? Он заметил, что его тело раскачивается, словно желая стряхнуть с себя яркий свет, тюрьму и этого мальчика. — Я устал, — сказал Кряжич. — Я хочу отдохнуть. Исчезни. Он лёг, вжался в холодную стену и сразу же уснул. А когда проснулся, долго не мог понять, где он, сколько спал, почему ему так мучительно холодно. Память будто комьями мокрой земли забрасывала его сознание: ты в тюрьме, ты в одном карцере с мальчиком, и ничего не исчезнет от того, что он укрылся сном. Но Урбана за спиной не было. Кряжич резко развернулся и увидел — он сидел на коленях в углу и, заметив его взгляд, выпрямился, так и не встав с колен. Кряжич отреагировал быстрее, чем хотел. — На нары, живо! — бросился и сам втащил Урбана на дощатую лежанку. Она хоть немного уберегала от морозного пола. Он растирал заледеневшего мальчишку, пытаясь отдать часть своего тепла, которого и так было немного. — Не будь идиотом, этот шантаж со мной не сработает! Мальчик смотрел с задумчивой рассеянностью. Кряжич молча продолжал отогревать его, не собираясь вступать больше в разговоры. За дверью послышались шаги и скрежет. Ильяс и Эд втащили кровать. Обычная кровать с деревянными ламелями выглядела чем-то очень домашним, а оттого инородным. Ильяс оглядел карцер, прищурился, но раздумал открывать рот и просто ушёл. Эд кивнул Урбану и с интонацией Деда Мороза заявил: — Это тебе! И, тыча толстеньким пальцем в планшет, добавил: — «Субъект демонстрирует снижение деструктивного поведения». Понял? «Снижение!» — добавил Эд, будто Урбан был глухой. — Не будешь барагозить, досидишь ровно. Ну, иди, чего расселся? — подогнал он мальчика. Ильяс вернулся с матрасом, подушкой, одеялом и ворохом какой-то старой, но тёплой одежды. Бросил всё это на кровать и снова ушёл. Эд развернулся к Кряжичу. — А на тебя я обижен, — и ударил его дубинкой, боль белой спицей прошила тело. — В коридоре пасть открывал? Ну так не открывай больше, — он снова повернулся к Урбану. — Слышишь? Не барагозь мне тут! Одевайся. Кряжич отдышался после удара. Урбан озадаченно смотрел на тёплые вещи и постель. Немного подумал и сказал громко Системе: — Я могу поделиться? Тут много! Браслет не реагировал. — У меня забыл спросить. Я против. Накройся и молчи. Он отвернулся к стене. Свет в карцере неожиданно потух. Кряжич выдохнул.