NNN

Кряжич стоял уже по колено в холодной воде и пытался пробраться к вокзалу. Каждый шаг давался с трудом. Успеть на последний поезд, успеть во что бы то ни стало. Тяжело переступают ноги, налитое, вогкое пальто сковывает движения. Вот и вокзал, внутри него слишком жарко, пустят ли его проводник в поезд. Вот и очередь на поезд. Успевает ли он? Кряжич волнуется. По рукам что-то елозит, рукава истекают влагой. Кряжич трясёт пальцами, и первая змейка, больше похожая на ужа, соскальзывает из рукава к ногам. Очередь вздрагивает и смыкается вокруг плотным кольцом, и смотрит, смотрит, как Кряжич вытряхивает змей. От толпы отделяется Урбан, собирает змей бледными ладонями и запихивает Кряжичу в расстёгнутое пальто, рассовывает по карманам. Вот и поезд. Кряжич кладёт свой мокрый билет на столик в купе. Урбан сидит рядом. «Уходи», — почти стонет Кряжич, мокрая ткань прилипла к телу, в купе жарко, слишком тесно. «Он не уйдёт, он ваш попутчик», — говорит проводник и двигает стенки купе, схлопывает его. Кряжич проснулся. В карцере было тепло и темно. Стало страшно, а потом безразлично. Ему снова показалось, что в помещении он один. Выдавливать себя в реальность не хотелось, и он снова уснул. На этот раз без сновидений. Через несколько часов он проснулся вновь, свет мягко загорелся. Урбан лежал на своей кровати в смешном растянутом свитере лицом вниз. Кормушка открылась, они задели плечом друг друга у двери, но разошлись по своим кроватям молча. Кряжич поглядывал, как мальчик вяло ковыряет в коробке, удерживая себя в молчании. Кроме сигналов браслетов, в карцере сегодня не было произнесено ни звука. Мешок на голову. Его повели в душ. Когда он вернулся, мальчика уже не было. Кряжич растянулся на тёплых досках и обнаружил, что всё это время он не думал, не анализировал, ничего не делал. Хотя было о чём думать, что анализировать и что делать. Он был как расплавленный металл, который уже не течёт, но ещё и не застыл. И некому было сказать: «Собрался!». Ему уже не хотелось свободы, ему хотелось предсказуемости. Назад в барак — где есть правила, которые можно выучить. Где кричат все вместе. Где чужие люди умеют делиться чем-то простым человеческим. Здесь ничего нельзя было выучить. Карцер жил как лихорадка: то морозил, то укрывал одеялом, то бил светом в глаза, то вдруг гасил его. У Кряжича впервые начинало закрадываться почти животное желание — заслужить предсказуемость. Он гонял в голове несколько простых мыслей. «Сегодня ещё два раза принесут еду. Ещё два раза выведут в туалет. И если не провоцировать, может быть, и мне дадут что-нибудь тёплое». Спать Кряжич боялся. И не было у него способа унять этот страх. Паузы между этими мыслями становились всё длиннее. И где-то в одной из таких пауз он вспомнил запах. Странная отдушка крема для рук — табак и ваниль. Горький, тонкий запах. Смуглые пальцы быстро бегают по клавишам. Голос, будто шёлк, вымоченный в коньяке: — А хочешь, я тебя сыграю? — Давай, — он тогда лениво развалился рядом в кресле, забросив ноги на басовых клавишах, рассчитывая, что этих нот он не коснётся. — Ты богический. И я тебя люблю. Слушай! Он начал выстраивать звуки, как воздвигают собор. И музыка раскрылась, развернулась и создала космос. Отдельный внутренний космос. И в нём не было ничего, только сияющая вертикаль. И еле слышный запах — табак и ваниль. — Какой же ты льстец. Бах?! Я и Бах? — Я просто тебя люблю, богический, — он заиграл на две октавы ниже, дошёл до ступни и потёрся небритой щекой о ногу, — вот как люблю. — Он перестал играть и прикусил губами большой палец. — Только ты можешь утопиться в кресле, когда звучит Бах. Равный с равным, тот, что собирает, — и снова провёл языком по ступне. — Только ты можешь играть космическую музыку и развратничать! И взгляд этот сучий… — Ты меня научил… Кряжич резко сел, тело всё ещё отдавало болью. Дверь хлопнула — на пороге стоял Урбан, принёсший морозную свежесть. Он стянул с головы мешок, и Кряжич заметил румянец на всегда бледной щеке. — Ты где был? — спросил, хотя даже не думал этого делать. — Гулял, — с некоторым удивлением сказал мальчик. — Меня же перевели в фазу восстановления. — А, — свернул разговор Кряжич, плохо понимая, что означает «фаза восстановления». Он снова лёг, пытаясь поймать ускользнувшее воспоминание, но ничего не осталось. Урбан существовал скупо, отдельно. Он был похож на размытый акварельный рисунок — почти не проявлялся в пространстве, не фонил, не смотрел на Кряжича. И тот отдыхал без пристального внимания. Время текло незаметно, было почти уютно, мальчик в растянутом свитере шевелил губами, сочиняя что-то, Кряжич просто бездумно лежал на нарах. Браслеты тоже молчали. Ещё два раза принесли еду, и без приключений водили туда-сюда коридорами. Перед тем как выключили свет, в карцер зашёл Ильяс и выдал Кряжичу постель и тёплые вещи. «Оказывается, носить штаны — такая роскошь», — подумал. В карцере не было холодно, но он надел всё, что принесли, как будто надеялся заготовить тепло впрок. Хотел почувствовать, что может быть жарко, даже душно. Что тело ещё способно генерировать если не любовь, то хотя бы тепло. Он спал без снов, в тяжёлом забытьи. После душа его пристегнули к Урбану, и они долго стояли в коридоре, словно ожидая кого-то. Кряжич слышал его присутствие, но мальчик не будил в нём никаких эмоций. Вот и внутренний двор — заключённый в четыре глухие стены, с провалом бронированной двери, из которой их вывели. Позволили снять мешки. Они как по команде подняли голову, подставив лица солнцу. Не скользили взглядом по стенам, а старались не упустить скудного зимнего света. Третьим Эд вывел Птушаню. Он долго не снимал мешка с головы, а когда снял, так же долго и обстоятельно надевал очки и щурился. Кряжич улыбнулся. Но дёрнула щека. Он вспомнил: «Вас будут ненавидеть из-за посылок», и улыбаться расхотелось. Птушаня наконец надел очки. Отчего-то он был похож на маленького осиротевшего голого птенчика. Кряжич подумал, что в этот раз Система не ошиблась с кличкой. Урбан никак не отреагировал на его появление. Он ходил, разминая ноги от стены до стены, и смотрел только вверх. — Это я тебя сдал, — вдруг заговорил Птушаня. Кряжич помолчал. — В каком смысле? — Дал реакцию на твоё падение. Система отследила. Связала. — Птушаня говорил ровно, словно отчитываясь. — Ты сделал это нарочно, и я это понял. И она поняла, что я понял. Тебя нужно было научить. Иначе бы ты всех нас угробил. Теперь будешь умнее… — Тебя тоже выпороли, — перебил Кряжич, вспомнив оскаленный его рот. — Ну и что? Кряжич смотрел на него. — Посылок лишили весь барак. — Мне всё равно слать некому, — сказал Птушаня, закрывая тему. — Мне нужно понять, как это работает. Мне нужен ты в бараке. Живой, а не в карцере через день. Я видел, как ты с людьми умеешь… — и он заглянул Кряжичу в глаза, проверяя, понял ли он. Кряжич не ответил. — Ладно, про это потом, — заторопился Птушаня, снова вытягивая шею. — Откуда идёт разряд? — Что? — не понял Кряжич. — Когда током бьют, где начинается и где заканчивается? — От браслета, — Кряжич кивнул вниз. — Это понятно, а замыкает где? В челюсти? — пристально вглядывался в него. — Да, где-то там, — не понимая, к чему Птушаня клонит, протянул Кряжич. — Ты у дантиста до ареста когда был в последний раз? — Месяца за два, наверное. — Они вставляют чип! Прямо в челюсть. Все наши были у стоматологов. У всех в челюсти, но там, где зуб ремонтировали. Я решил это! Импланты, удаление, ещё что-то, я не знаю, у каждого своё, но у каждого был стоматолог. И от этого нельзя теперь избавиться. Никогда, — Птушаня захлёбывался, словно утопленник, выталкивал слова на поверхность. Урбан остановился и смотрел на его ногу с браслетом, но Система молчала. Кряжич слушал это и схватился за щеку. — Они следили за нами задолго до посадки. Понимаю, — он чувствовал, будто Птушаня вновь включил его. Но что с этим чувством нужно делать не знал. — Ты подумай, — с какой-то угрозой сказал Птушаня. — Подумай, завтра поговорим! Прогулка закончилась. Они вернулись в карцер. Мальчик всё так же был неприметен. — Ты тоже зубы лечил? — спросил его Кряжич, потому что с включённым собой нужно было что-то делать. — Лечил, — не глядя сказал Урбан. — Только что это даёт? — Значит, следили давно. Знали кого брать. — А какая разница? Давно или не давно. Мы здесь сейчас, надо жить здесь. — Птушаня хочет разгадать Систему. — Пусть разгадывает, — Урбан пожал плечами. — Это ничего не меняет. Да и разгадки его странные порой бывают. «Я дал реакцию», — повторил Птушаню мальчик. — Ну да, дал. Я упал, – Кряжич коснулся щеки, – И Система среагировала. — Вы всерьёз думаете, что Система следит за реакциями Птушани? — он наконец посмотрел на Кряжича и саркастически склонил голову набок. — Мне кажется, всё намного сложнее. — И ты знаешь как? — зло спросил Кряжич. — Нет, и не хочу знать. — Ну хорошо. Здесь и сейчас. И что же здесь и сейчас важно? — Здесь и сейчас важно, чтобы мы были вместе, — твёрдо сказал Урбан, тяжело глядя на него. — Это важно. Возьмите меня, пожалуйста, — закончил он с какой-то детской интонацией. Кряжич задохнулся. — Ты… ты… ищешь выгоду, — пригвоздил он мальчишку. — А на любовь, на любовь тебе поебать?! — и он выгнулся от разряда браслета. — На любовь не поебать! — в тон ему заколотил гвоздь Урбан и тоже согнулся от немедленной боли. И через долгую паузу добавил: — У меня был старший, теперь он умер, а я остался. Но я всё-таки умер, когда расстался. Того человека нет. И меня того, с которым он был, тоже нет. Всё это осталось в прошлом, и там они сейчас вместе. Может быть, даже навеки. — Чем от тебя пахнет? — вдруг спросил Кряжич.