Распятие хрупкой бездны

      Ветви гнутся в безобразие, сыплются на черную землю; душа скрипит. За спиной бьется стрелка – она тычет острием между лопаток, рвется в позвоночник, в сердце. И хочется бежать, вдыхать свободу вскрытой грудью, дышать-дышать-дышать. Так, чтобы до перенасыщения улыбкой, чтобы до лопнувших легких. Сзади зовут.              Подождут, пока теплится желание жить.              Леса не существует, он раздавлен и уничтожен, он собирается из пепла только в памяти, трещит древесиной, разваливается перед глазами сожженным и померкшим              ни-что-жес-твом.              Так ему идет даже больше. Симпатичнее вид, безопаснее внутри. Шаг за черту, неосторожный поворот головы – картинка воссоединяется. Там, среди ветвей и воспламенившихся душ, в бездне, в хрупких остатках рассыпавшихся чувств выглядывают глаза-тени. Они смотрят, всегда смотрят. Почти не страшно, просто немного пугающе, но привычно. Всегда привычно. Пока рядом есть любящий, все в порядке. За спиной снова голос. Ближе. Голова слегка клонится набок.              Вон там, между двух деревьев, если чуть присесть и прищуриться, – зрение стремительно катится к черту, – будет заметно очертание человека. У него большие руки и выжженная душа, длинное туловище, глаза. Тело ломит – все как и всегда. Вновь зовут, но уже в голове. Странно, только что ведь было за спиной.              Таблетки вызывают привыкание, без них становится хуже. С таблетками – хуже вдвойне: без пары штук в определенное время начинает крыть сильнее обычного. Ангел постоянно следит за тем, чтобы все принималось по расписанию, даже повесил какие-то бумажки на холодильник – буквы плывут, когда на них смотришь, – и каждый раз поглядывает на электронные часики, лишь бы не опоздать. Его приятно обнимать, у него мягкая душа.              Он странный, потому что до сих пор не сдался и не ушел. До сих пор не сбежал, как сделала это мама, но ей простительно. Она рвалась к лучшей жизни, и она это получила. Не обидно, нет, просто иногда хочется к ней, к ее рукам, увидеть ее хотя бы еще раз, узнать, как она. Больно. Еще один шаг.              Запястье сжимают с непривычной силой, тянут назад. Еще немного, еще пару минут, пока не отпустит. Там ведь все еще ходят они, ждут, когда их спасут. Они ведь живы, до сих пор живы, и им нужна помощь. Они голодны, они хотят домой, к родителям, к тем, кто их любит и ждет. По едва-едва зажившей коже грубо мажут, проезжаются ногтем, отрывают корочку. Всхлип застревает между ребром и сердцем. И знает ведь, что смотрят серьезно.              Откаты – это вообще нисколько не шутка.              Врачи говорили, с ним и с ними надо жестко. Врачи ничего не понимают и никогда не хотели помочь, но иногда ангел о них вспоминает и делает, как велели. Обида вскипает вместе с видениями – они кружат рядом. В черепе смеются. Напротив – лишь смотрят с волнением и сожалением.              – Пойдем, нас уже, наверное, заждались, – пальцы перемещаются с запястья на ладонь, так правильно пазлом сплетаются в замок. – Слышишь?              Чтобы не волновать еще больше, нужно кивнуть. Минхо вздыхает.              Чуть больше двух лет со смерти Чонина и столько же – с его самого. Сынмин в истерике пытался спорить с Минхо, что ему хуже, чем Джисону, но ангел зачем-то его ударил. Это было год назад. Изувеченный и инопланетный вспоминает до сих пор.              Сынмин вообще тогда завелся на ровном месте, но его можно понять – ему было плохо, так плохо, как никогда. Просто выпил вместе с Феликсом и Хенджином, когда они все собрались у Чана, просто не удержал себя в руках. Сынмин умный и внимательный, чуткий, чувствительный. Он хранил так много, что однажды должно было накрыть. Джисон его не винит, не может винить, потому что сам был причиной.              Сынмин ввязался в спор с Минхо, стал говорить, что Джисон только и делает, что перенимает все внимание на себя, что ему тоже плохо, но всем плевать, ведь значение имеет лишь «этот больной». Из-за него начался хаос, из-за него умер Чонин. У Минхо лопнуло терпение. У Сынмина сломались очки.              Джисон согласен с каждым словом, произнесенным Сынмином. Он не заслуживает столько внимания, когда в равной степени плохо всем. Минхо тогда повысил голос и на него.              Заслуженно, наверное.              У Минхо поехала крыша еще давно, но сейчас, кажется, становится немного лучше. Джисон хочет в это верить. Получается с трудом.              Дорожка рассыпается, растекаются на осколки ошметки двери, растекаются вечно грязные стены. Откуда-то сыплется. Минхо никогда не извиняется за причиненную боль в период откатов – не за что. Чтобы вернуть в реальность, нужно надавить туда, где болит больше всего. Джисон не злится, наоборот.              Благодарит за заботу и сильнее сжимает руку, чтобы не пропустить ступеньку и не скатиться вниз. Куда уже ниже.              Перед ними открывает обросший Хенджин – как у него так быстро отрастают волосы? – и кричит в гостиную, что «голубки пришли». Аж до тошноты. Минхо качает головой и опускается, чтобы развязать шнурки. Не свои, чужие. Тарелка часов прямо перед глазами бьет стрелкой в душу. Вздох. Минхо злится.              – Феликса не видели? Он до ларька побежал еще минут пятнадцать назад, – Чан выходит из-за угла.              Седина вьется на висках, в кудрях. Почти не осталось прошлого оттенка, он плетется с серостью и перетекает в белый. Чан чешет место у татуировки с солнцем на предплечье. У Чана уставшие глаза.              – Я же просил убрать часы, – Минхо поднимается, и розовый браслет скатывается по запястью вниз.              – Минхо, – приходится включиться, чтобы снова не случилось ссоры. Чан измотан. – Все нормально, со мной ничего не будет, они тут висят уже… Не знаю, – сердце подстраивается под стрелку. – Хватит, – кожа зудит.              Минхо отводит взгляд. Чан пропадает на кухне.              – Ладно, – смирение.              В гостиной валяется на диване Хенджин, и рядом с ним ютится прижатый к подлокотнику Сынмин. Чанбин поднимается с кресла, чтобы загребсти в медвежьи объятия, Соен, видимо, где-то с Чаном. Не хватает Феликса и-              На стене пара фотографий с улыбчивым солнцем. В квартиру едва ли не кубарем закатывается подозрительно счастливый Феликс.              У него разбитые костяшки и синяк на шее, яркие веснушки и улыбка, все тот же привычный блонд. Он загорелый и плечистый, хрупкий и какой-то слишком дерзкий в последнее время. Родители на день рождения подарили машину, и он теперь катается вечерами и шумит под окнами вместе с теперь уже сонным Хенджином.              Юность.              – Чего так долго? – Сынмин толкает Хенджина, чтобы, наконец, сел и подвинулся.              – Да так, – Феликс отмахивается, – продавщица заболтала. Мол, вообще редко теперь появляюсь после поступления, не видит меня никогда. Я ее второй раз в жизни вижу, – он закидывает руку на плечо инопланетного. – Все хорошо? – и спрашивает совсем тихо.              Иногда приходится врать.              – Жарко просто. – Джисон ловит глаза ангела, и тот вздергивает брови, но ничего не говорит. – Давно не виделись.              – Ага, неделю, – Феликс фыркает и лезет обниматься и почти что целоваться. Феликс вообще жутко тактильный и целовательный, ему лишь бы приклеиться к кому-то. – Ты так и не уговорил? – и кивает в сторону пропавшего с места Минхо.              В гостиной действительно душно из-за солнца. Оно стекает по стене, нагревает мягкий коврик и остается поцелуем на бледной щеке. Феликс садится на пол и прижимается спиной к дивану, ждет, когда Джисон спустится следом за ним.              – Бессмысленно, – самый очевидный ответ. Джисон видит, как начинают расползаться узорчатые обои. – Я не смогу один.              – Так ты и не один, с тобой будем я и Хенджин, – Феликс хмурится. – Попрошу, чтобы тебя со мной поселили, а соседа моего куда-нибудь сплавим. Проблем-то, – у него немного морщится нос.              – Нет, я не об этом, – вдох. – Я не смогу без Минхо, – звучит до того жалко, что становится противно. Феликс поджимает губы. – Ты ведь знаешь. Я не могу без него уехать, я даже жить нормально там не смогу, потому что мне просто будет не на что, – на пороге появляется недовольная Соен. – Минхо не сможет со мной поехать, у него здесь работа и квартира, там, у вас в городе, его вряд ли устроят без образования, да и где ему жить?              – Но не лишаться же тебе жизни из-за этой болезни! – Феликс бесится.              Джисон не находится с ответом.              Все как и всегда: гитара, песни, танцы и истории Соен. Смех Чанбина, перекуры Сынмина, Феликса и Хенджина, голос Чана, губы Минхо. Привычно, почти правильно. Чан рассказывает о том, как Ханна – его младшая сестра – просилась к ним, ведь ей всегда было интересно, что у них происходит. Чанбин хмурился. Чан сказал, что Ханне нечего с ними делать.              Он просто хочет для нее другой жизни.              Минхо держит за руку, когда они идут домой поздней ночью, просит не смотреть в сторону леса, спрашивает, есть ли сигареты, стоит им остановиться под фонарным столбом. До дома еще минут десять, на улице до странного тепло.              – Феликс говорил про университет, – нет смысла скрывать, ведь Минхо все равно рано или поздно начал бы спрашивать. – Снова. Я ведь не смогу поступить, да? – риторически. Джисон поджигает кончик и затягивается. – Даже если мы будем там вместе. Это невозможно, я едва закончил школу, а тут…              Минхо берет сигарету из его руки.              – Не в этом году, – он будто бы знает все наперед. – Если подберем правильное лечение, то, может, в следующем… Я поищу там работу и квартиру, посмотрю, получится ли вообще, но, Джисон, – улыбка лишь на мгновение трогает его губы. – Это все очень сложно. Я привык к тому, что ты всегда рядом, мне не хочется вновь тебя терять, – совсем тихо. Минхо шумно выдыхает.              Сердце едва слышно бьется в ребрах.              – А если поступим вместе? – глупо.              – Давай не сейчас, ладно? – Минхо слегка наклоняет голову. – Позже обо всем этом подумаем, у нас еще много времени, – и тянется поближе, чтобы прикоснуться губами к щеке. Фонарь над макушкой подмигивает.              Джисон в его руках тает и тлеет сигаретой, на миг прижимается лбом к его плечу, отстраняется, чтобы затянуться. Минхо распадается на фигуры, маячит бисером перед ним, слепит глазами-вспышками. Инопланетный отводит взгляд в грязные шнурки.              – А ты бы хотел? – никак не успокоится.              Минхо вздыхает.              – Да, но, Джисон, – бусины на браслете гремят, – ты же понимаешь, что это сложно? Очень сложно.              Фонарь рябит. Джисон перебирает пальцами.              – Будет сложнее, если мы останемся здесь.              Он не прислушивался к словам врачей, не хотел знать, о чем они говорят, но некоторые вещи были логичными, звучали правильно, до жуткого естественно. Джисону нужно как можно реже натыкаться на воспоминания, реже находиться в местах, вызывающих сильные и тревожные чувства, реже навещать Чана. Избавиться от прошлого. Так сказал мужчина в белом халате, и он помнит это слишком хорошо. Джисон бережно хранит каждое воспоминание о боли и боится его лишиться.              Боится лишиться эмоций.              Хочется забыть тот день, когда они потеряли солнце. Хочется отпечатать его на внутренней стороне век, выучить каждую деталь и помнить его улыбку, тот последний миг, когда Джисон еще мог дышать.              Минхо тихо спрашивает, нужна ли ему помощь, когда он слишком долго возится со шнурками и кофтой. Тянет к нему руки, ловит в объятия, потому что все знает и видит. Понимает, когда он перегружается, замечает, когда зависает и ужасно задумывается. Минхо чувствует его, находится где-то внутри, в ребрах или в голове – не разобрать. Минхо будто бы болен вместе с ним, и это пугает до дрожи в сердце.              Меньше всего Джисон хотел, чтобы Минхо тонул следом за ним.              Минхо все-таки помогает ему раздеться, и Джисону немного стыдно за беспомощность. Он весь мягкий, почти что пластилиновый, и поддается слишком легко. Касание – и он уже весь растворяется. Так нельзя. Минхо целует его в висок.              И это нормально. Нормально, что Минхо заботится, нормально, что сегодняшний день не удался. Нормально, что кроет, что кости ощущаются чужими, и пальцы не слушаются. Нормально, что Минхо злится, когда понимает, что Джисон не принял таблетки вечером, ведь они оба о них забыли.              Нормально.              – У меня завтра в ночь будет смена, помнишь? – Минхо всегда задает один и тот же вопрос. Боится, что Джисон снова начнет забывать.              – Да, – он даже не смотрит, лишь кивает и наматывает на вилку разогретые спагетти. – Я позову… кого-нибудь, – горячо. Приходится дуть и запивать теплым чаем. – Сынмин, наверное, будет не против, что думаешь? – и поднимает взгляд на Минхо.              В свете одинокой желтоватой кухонной лампочки у него слишком выделяются скулы и серые круги под глазами. Минхо все еще до безумия красив.              – А Феликс? – он немного хмурится. Джисон поджимает губы.              – У него там, вроде бы, девчонка появилась, он теперь катается вместе с ней и Хенджином по городу, поэтому, – зачем-то выдерживает короткую паузу, – он откажется.              Феликс тянется к свободе и любви, нуждается в счастье, хоть в чем-то, что поможет перестать думать о прошлом. Он изменился, но в нем все еще полыхает тот задорный и нежный огонек, иногда вспыхивают остатки прежнего Феликса. Он все еще яркий в своих мечтах, влюбленный в космос и звезды, горящий надеждами в будущее. Джисон немного ему завидует. Свобода ластится к ладоням и прикосновениям.              Джисон задыхается в переменчивости.              Он иногда сбивается с дней недели и начинает их пересчитывать, чтобы понять, какой сегодня. Сбивается со времени, не в силах определить, который сейчас час. Теряется в комнате, путается в голосах и перестает понимать, какой из них его собственный. Это нормально. Просто всего лишь не получается жить.              Минхо спрашивает, как он провел время с Сынмином, и Джисон не сразу находится с ответом. Приходится с минуту вспоминать, что было ночью. Минхо понимает и не торопит, но Джисону все равно нервно и отвратительно тошно. Это не жизнь. Минхо мягко ему улыбается.              Это не жизнь. Не жизнь. Вообще нисколько не жизнь. Он не может построить ее сам и отбирает ее у Минхо. У Минхо, чудесного ангела, который заслужил все самое лучшее. Поцелуй в подбородок. Джисон просто безвольный эгоист, а Минхо слишком привязан и слаб, чтобы от него уйти. Сердце в горле.              Наверное, это действительно так.              Когда он уходит в непродолжительную ремиссию, Минхо берет его с собой на смены и делает для него сладкие безалкогольные коктейли, иногда целует в комнатке для персонала, иногда – просит милую официантку по имени Черен приглядеть за ним, чтобы никто к нему не прицепился. Минхо плевать на слухи, которые плетутся у него за спиной. Бывает, они доходят до чего-то чересчур смешного, но ему все еще все равно. Джисон смеется вместе с официантками, и Минхо, не скрываясь, наблюдает со стороны.              Он может помогать ему с коктейлями и приносить нужные баночки, может просто сидеть в комнате персонала или недалеко от него, где-нибудь прямо за стойкой. В ночи, когда Минхо приходит вместе с ним, музыка становится чуточку тише. О нем заботятся, и Джисон до сих пор не понимает, что Минхо там такого мог наплести, чтобы его настолько сильно полюбили. Минхо говорит, что Джисон подействовал на всех сам.              Тем, что ведет себя спокойно и мило, вежливо. Что смеется и шутит, улыбается, боже, улыбается и выискивает взглядом Минхо, когда понимает, что слишком соскучился по прикосновениям. Джисон нежный и ручной, ласковый в аккуратных руках вдали от чужих глаз.              Вдали от мира.              Дома тепло и пахнет чем-то цветочным, смешанным с сигаретным дымом. Джисону хорошо до трепета в животе и горячего выдоха, до рваного вдоха и мурашек. Губы повсюду.              В ремиссии получается почувствовать себя человеком.              Тело приобретает человечность, кости обрастают мясом, кожей; цветет улыбка. Зеркало отражает отблеск глаз, блеклый свет лампочки. Минхо любит каждый его этап, каждый срыв, каждую короткую, но такую одушевленную ремиссию. Пальцы вжимаются в острые тазобедренные. Поцелуй прижимается к пульсу.              С бортика течет, вода выплескивается за края серой ванны, и растекается по плитке шумный выдох. В спину бьет теплое сердце, руки очерчивают ребра, спускаются ниже. Поворот головы назад, смазанный поцелуй в скулу. Минхо осторожничает, плетется пальцами, весь льнет ближе и плотнее, так, чтобы почувствовать. Чтобы знать, когда переступит черту. Джисону откровенно на эту черту плевать.              Воздух, холодный, кусает в ключицу, окутывает жаром, когда сзади ощущается мягкий толчок. Джисон поддается, опускает руку, упирается в бортик. Знает, как будет лучше, как распалить и разбить аккуратность. На полу намокла старая футболка, брошенная под ноги. На полу – океан. Джисон оборачивается за поцелуем и лаской, кусает за губу, когда его наконец-то касаются.              Лезть вместе в ванну было идиотским решением. Джисона все устраивает.              Поэтому запрокидывает голову и подставляется под поцелуи, поэтому весь ерзает, потому что неудобно и приятно одновременно. Минхо ворчит. Смешок вырывается вместе с оборванным стоном. Минхо больше не ворчит – зарывается носом в мокрый висок и прикрывает глаза.              Джисону жарко и до одури хорошо, ладонь подрагивает, когда тянется, чтобы опереться о борт и слегка приподняться. В попытке развернуться снова выплескивается волна, океан затекает под шкафчик.              – Я не буду это вытирать, – Минхо ловит его немного безумный взгляд.              Джисон всегда такой – дурной и очаровывающий.              – Вместе? – и улыбка. Джисон смеется и дрожит плечами, стоит Минхо его мягко оттолкнуть от себя на другой край. – Сейчас? – тень повисает между раковиной и полкой у зеркала.              – Конечно, – Минхо даже не скрывает сарказма. Поднимается, чтобы вылезти из ванной и дотянуться до полотенца. Оно чуть не падает в океан. – Пиздец, Джисон, – и смотрит вниз, прямо в отражение лампочки под ногами.              – Будто это моя вина, – приходится схватиться за чужое предплечье, чтобы не упасть. Минхо накидывает на него полотенце.              – Ты сам ко мне полез.              Даже не поспоришь. Джисон в ответ только недовольно качает головой, а после – горячо целует. За океаном плетутся мокрые следы до самой кровати.              Джисон в ремиссии – самая наглая и властная прелесть, и Минхо от него унизительно, так сладко ведет. Ему надо все и сразу, больше, теснее и теплее, чтобы до кровоточащих губ и томного вздоха. Джисон садится верхом, впивается пальцами в плечо, понимает, что Минхо уже весь в его руках и ему не нужно просить, добиваться касаний – он сделает все для него и ради него. Жмется к губам, бедрами к бедрам, двигается навстречу, медленно и тягуче, растягивая ласку и стекающее прикосновениями обожание. Минхо позволяет ему управлять, и Джисон тихо над этим смеется, над тем, каким становится его нежный ангел, когда у него забирают всю власть.              Минхо несдержанно стонет и сводит брови, опирается рукой позади себя, другой – придерживает инопланетного и живого. Выдох растворяется в шепоте. Джисон называет его милым и толкает в грудь. Толкает в грудь и размазывается в темноте, целует губы, шею, ребра, кости. Ведет языком по коже, слизывает оставшиеся капли воды, кусает и прижимается щекой ко внутренней стороне бедра. Ждет, когда Минхо в нем утонет, зароется пальцами в волосах и запрокинет голову. Ждет, когда из него вырвется его имя, когда он толкнется в рот, за щеку и потянет на себя.              В ремиссии прекрасен каждый миг, и Минхо наслаждается им по полной. Пользуется каждым мгновением, гладит, зачесывает чужую растрепанную челку назад, ломается бровями и чувствами. Джисон прекрасен с прогнутой поясницей и дрожащими коленями, с горячими щеками и горящими глазами. Прекрасен в каждом касании, в том, как позволяет уронить себя кровать и завалить на бок, как жмется теснее, когда его сжимают в руке и выкручивают запястье. В поцелуе, в стоне прямо в губы, в желании получить больше. Минхо забывает об аккуратности – дергает к себе, сжимает пальцами кожу, продавливает, давит на кости.              Джисону нравится его ощущать, принимать от него ласку, растекаться в ладонях и утопать в желании. Нравится слышать его сердце, целовать его душу, подаваться навстречу, чувствовать, как Минхо задыхается, как замолкает и утыкается носом в шею. Нравится его уязвимость, что он тоже бывает маленьким и мягким, что ему тоже нужна забота, и Джисон ею делится – мажет ладонью быстрее, надавливает пальцем, самодовольно улыбается, стоит Минхо попросить еще. У Джисона своеобразная забота, у Минхо – снесенная крыша.              – Ты издеваешься? – он почти хнычет, когда отрывается от шеи и упирается в прищуренные глаза.              – Люблю тебя, – сердце бьет в висок.              Минхо растаивает.              В ремиссии воскресают мечты, оживает вдохновение. Джисон пишет столько, что иногда забывает поесть или сходить в туалет. Пишет о чем-то своем, о боли, болезни и прошлом. О тех остатках памяти, которые не растворились среди новых дней, – просто не смогли. Спрашивает у Феликса о школе, как в ней было без него, у Минхо – о тоске. Знает, что спрашивать о солнце не стоит, но все равно, обнимая Сынмина, задает вопросы и вздыхает, когда тот напрягается и отводит взгляд.              Сынмин хочет стать следователем. У Сынмина тоже есть мечты, и Джисон его любит за преданность, за саркастичность и молчаливость. За ум. Сынмин поправляет починенные прямоугольные очки средним пальцем и наклоняется, чтобы заглянуть в записную книжку. Тычет пальцем в ошибки, в несостыковки. Хенджин, развалившийся на кровати, хмурится, почему у них так сыро в ванной и почему край покрывала мокрый.              Минхо, застывший в проходе с кружкой чая, давится и начинает смеяться. Джисон просит не отвлекать и сходить еще раз протереть пол и сменить постельное, если что-то не устраивает.              Музыка орет на всю улицу. Значит, подъехал Феликс.              У ремиссии есть минус – она заканчивается так же внезапно, как и начинается. Джисон не сразу это осознает, а если понимает, то глушит себя подушкой и одеялом, зарывается поглубже, закрывается от внешнего мира. Минхо вздыхает.              Он выучил каждую его привычку, знает, когда нужно оставить его наедине с самим собой, а когда – прижать поближе и не отпускать ни на миг.              Минхо надеется, что это всего лишь эпизод, который продлится несколько минут, и Джисон вернется сразу же, как только отпустит. Зовет завтракать, наблюдает за тем, как Джисон садится за стол, как упирается взглядом в банку варенья на столе, как зависает на месте.              Минхо отсчитывает минуту. Определяет, насколько трудным будет этот день, бросая взор на электронные часики.              – Я хочу к маме.              День окажется невыносимым.              Мама не позвонила ни разу за прошедшие два года, но Джисон знает, что она до сих пор иногда спрашивает у бабушки о его самочувствии. С бабушкой он разговаривает едва ли раз в одну-две недели – этого достаточно, чтобы узнать о том, как она поживает, как проводит время старенькая Груша. Чтобы пообещать приехать и снова обмануть.              Джисон туда не вернется. Джисон больше никуда не хочет возвращаться, даже к Чану, где все еще светит солнце.              Он когда-то казался домом и был им, был тем, у кого можно спрятаться, укрыться от лишних мыслей. Сейчас домом стал Минхо. Джисон натыкается взглядом на лес.              Минхо просит его отвернуться и смотреть на себя.                            

***

                           Фотографии, отпечатки солнца, рисунки, записки и собственная книга – все это сгребается в одну большую сумку вместе с фантиками от конфет. Джисон закидывает вещи даже в гитару и засовывает ее в чехол, кряхтит под ее тяжестью. Переезд выпал на самое спокойное время и смену таблеток. Врач сказал, что они приняли правильное решение, когда решили уехать. Сказал, что есть шанс на длительное выздоровление. Хотя бы до весны. Джисон смеялся и назвался мартовским котом. Не смеялся никто, кроме него, но его все устроило.              Пять лет с захода солнца, со вспыхнувшего леса. Джисон не плакал, когда узнал о смерти Груши, рыдал, когда узнал, что у бабушки случился инфаркт. Милая женщина-психиатр не разрешила ему ехать на похороны, чтобы не перегрузиться и не наткнуться на воспоминания.              Чтобы не увидеть маму.              Джисон перестал по ней скучать, стал забывать ее лицо, ее руки. У него теперь своя семья, новая жизнь вдали от обид и тревог. Даже если ему все еще сложно находиться среди людей и учиться.              Минхо для всех – его лучший друг. Для кого-то – брат. Это не доставляет проблем, ведь они не светятся ни перед кем, не рассказывают о личной жизни, говорят иногда о трех котах, которые орут по утрам и катаются на шторах.              На свадьбе Чанбина и Соен Минхо растрогался настолько, что его пришлось успокаивать и украдкой целовать в щеки. Совсем седой, но улыбчивый Чан смотрел на них с любовью. Джисон никогда не сможет выразить всю свою благодарность к нему словами.              Сынмин скоро должен закончить университет, и он уже участвовал в одном деле. С его помощью раскрыли преступление, ему пообещали, что как только он отучится, его отправят работать в столицу. Сынмину она не нужна. Не нужна слава, не нужны горы денег. Только люди, их счастливые лица – все, что ему нужно, и это немного отогревает сердце. Сынмин переломался, изувечился прошлым и надломился в районе души, собрал себя по частям. Осуществил свою мечту.              У Сынмина яркая улыбка.              Вечно серый и грязный город покинули все, даже Чан. В новой жизни обрело покой яркое солнце.              Лес лишь иногда вспыхивает перед глазами нежным пламенем и растекается бездной по потолку. Манит воспоминаниями о больном и страшном, вцепляется в позвоночник. Когда его становится слишком много, приходится долго разговаривать с врачом и глушиться приятными моментами. Поцелуями с Минхо, например.              Он мягкий и милый, его хочется касаться, обнимать и прижимать к себе. Его хочется держать за руку, просто вот так нежно и эгоистично хочется всего и сразу. Минхо льнет к нему со спины, когда он возится с завтраком, выцеловывает шею, привычно лезет ладонями под футболку. Джисон в нем задыхается.              Задыхается любовью и щемящим чувством спокойствия. И это правильно, так, как и должно быть. Нормально. Минхо зовет его самым нормальным инопланетянином из всех, и Джисон, хмурясь, называет его странным.              Когда вообще Минхо успел найти еще каких-то «всех» инопланетян? Он у него один.              Поцелуй жмется между шеей и плечом. Приходится выпроводить Минхо с кухни и отправить умываться, потому что «Минхо, если ты продолжишь лезть, мы снова все перевернем». Масло на сковородке тихо шипит. Под сердцем греются мягкие чувства.              Вместе с ними вспыхивают новые мысли, желания, отблески вдохновения, и Джисон ловит их раскрытыми ладонями, сжимает в руках – боится случайно выпустить и потерять. Пишет-пишет-пишет, пока не кончаются чернила, пока не приходится взять новую, подаренную Феликсом записную книжку, и нырнуть, погрузиться в ошибки, затаить дыхание. У Джисона плохо с буквами – он путает их местами и иногда забывает, в какую сторону пишется заглавная «е». Плохо с памятью, плохо с цифрами и месяцами, и они смешиваются в единую картинку, собираются несуразным, но таким точным пазлом. Минхо оказывается рядом, подсаживается аккуратно и бесшумно, словно боится нарушить тишину и спугнуть вдохновение. Оставляет кружку чая как можно дальше от бумаг, вглядывается в текст. Джисон шуршит страницами и зелеными бусинами на запястье, когда поднимает взгляд.              Зачитывает вслух последнее предложение, трещит стрелкой часов в глотке, когда перечитывает и несколько раз меняет слова местами. Почерк прыгает, теряет свой вид в середине предложения, становится одной кляксой под конец. Минхо помогает ему перестроить слова так, чтобы было понятнее, чтобы Джисон глубоко вдохнул и закрыл записную книжку. Открыл другую, самую первую.              На такой же первой странице.              Пламя пожирает похрустывающие ветви, обгладывает мягкие кости и пробирается в душу, выжигает нежное сердце. Под луной горит лес, догорает желание дышать. Легкие воспламеняются следом за вздрагивающими елями, и что-то с треском разламывается в груди, бьется о ребра, вцепляется в мясо.               Больше всего хочется броситься в огонь и раствориться в нем, как растворяются все невинные, несчастные создания, меньше – просто жить.               Дым заполняет все тело, кажется, что еще немного, и вместо кожи останется лишь пепел – жалкое напоминание о когда-то существовавшем ребенке. Наверное, стоило слушать маму, когда она говорила не ходить одному в лес и не совать нос в чужие дела. Даже сейчас, догорая вместе с последним крошечным деревцем, Джисон слышит мамин голос. И самую малость хочется снова начать дышать.              Помнить, вспоминать, думать. Надеяться на встречу, представлять мамины глаза и верить, что ей не все равно, и она просто хотела сбежать от той жизни, которой не заслужила. Жизни с больным и лишенным нормальности, жизни с изувеченным, неправильным и грязным, навсегда погрязшем в приговоре. Джисон бы написал ей, будь у него адрес, рассказал бы о том, как он сейчас, как ему хорошо с тем, кто так сильно его любит. Рассказал бы о том, через что пришлось пройти, что пришлось испытать.              Лес воспламеняет сердце, бьется оглушающими ударам в висках – напоминает о пережитом. Дышать-дышать и дышать. Жаться лицом к плечу, к шее, успокаиваться в теплых руках.              Надеяться на лучшую жизнь там, где ее быть не должно. В том месте, где никогда не получится быть принятым, где никогда не выйдет поцеловать ангела под солнцем, переплестись с ним пальцами, обменяться кольцами. Там, где погибают таланты и возрождаются гении, где хочется творить.              Ветви дотлевают. Перелистывается последняя страница.              Часть первая, восьмая, эпилог.              Мама напишет. Через год или три – неважно. Она напишет и спросит, как у него дела, как он, справляется ли. Напишет и никогда не получит ответа. Сгорит письмом вместе с лесом, уничтожится в воспоминаниях.              Счастье в людях, в тех, кто останется рядом и ни за что не уйдет. В любви, в ласке, в печали оборванных дней. В солнце.              Мягкий ангел, пленительное божество. Зубастый щенок, усталый взгляд, прямоугольные очки, громкий смех, преданность и хитрость. Дети с переломанными крыльями и мечтами, с содранными коленями, фантиками в карманах. Умерщвленное, навсегда застывшее яркое солнце. Реквием. Восемь. Вечность.              Распятая и хрупкая.              Бездна.