Распятие хрупкой бездны

      Пламя пожирает похрустывающие ветви, обгладывает мягкие кости и пробирается в душу, выжигает нежное сердце. Под луной горит лес, догорает желание дышать. Легкие воспламеняются следом за вздрагивающими елями, и что-то с треском разламывается в груди, бьется о ребра, вцепляется в мясо.              Больше всего хочется броситься в огонь и раствориться в нем, как растворяются все невинные, несчастные создания, меньше – просто жить.              Дым заполняет все тело, кажется, что еще немного, и вместо кожи останется лишь пепел – жалкое напоминание о когда-то существовавшем ребенке. Наверное, стоило слушать маму, когда она говорила не ходить одному в лес и не совать нос в чужие дела. Даже сейчас, догорая вместе с последним крошечным деревцем, Джисон слышит мамин голос. И самую малость хочется снова начать дышать.              Голова гудит, откуда-то из кухни льется негромкая песня, и в глаза настырно светит неожиданно яркое солнце. Сколько он сегодня спал? Часа два или три? Приходится неуклюже, слегка пошатываясь, встать с кровати.              Должно быть, стоило попросить маму разбудить его, когда она сама проснется. Или он уже просил? Джисон потирает глаза, надеется, что как-нибудь случайно на них слишком сильно надавит, и они вытекут к чертям, а потом и растечется сам. Маму только жаль, она точно расстроится. В коридоре противно тикает тарелка с цифрами и стрелками.              – Не стала тебя будить, ты опять поздно лег, – глубокий вздох, уставший взгляд. Джисон давно не видел маму счастливой. – Я блинов напекла, садись за стол. Нет, подожди, сначала умойся, – из крана капает несколько капель, под ледяной водой ополаскиваются огрубевшие руки. – Ну чего ты стоишь? Сынок!              Он отмирает, будто по щелчку, щебечет что-то под нос.              – А варенье? Есть? – голос хриплый после сна и забит нос. Джисон зевает и едва ли не пропускает мамин кивок.              Все еще горит вместе с лесом, воспламеняется в мыслях, пытаясь разлепить глаза перед зеркалом. Джисон откровенно считает себя уродцем, приглаживая влажными ладонями торчащие во все стороны волосы и стараясь стереть с лица давным-давно залегшие черные круги под двумя темными бусинами. Худощавый, несуразный, странный. Так его называли, когда он учился в другой школе и иногда называют и в новой. Ему не обидно и даже не неприятно, просто плевать. В груди как-то слишком шумно начинает биться сердце и приходится сосредотачиваться на нем, а не на воспоминаниях. Грустно, в общем.              Мама больше не разговаривает, но тише не становится.              Джисону иногда думается, что настойчивые мысли в голове и желание вечно разговаривать с самим собой и отвечать на весь бред, который творится внутри коробки, – это просто нездоровый сон, и он вот-вот из него выйдет. Если кто-нибудь узнает, то точно сочтет за психа. Джисон нормальный, потому что так мама говорит. Сам он считает себя инопланетянином. Странным, оторванным от всех инопланетянином.              Снова это слишком громкое и назойливое тиканье часов. Они постоянно заставляют нервничать, куда-то торопиться и бежать. Неважно куда. Лучше, конечно, в лес. И чего он привязался, этот лес? Мама слишком непонятно и напряженно смотрит.              У нее в глазах плещется сожаление и мягкость, необъятная материнская любовь. Она подавляет вздох, обжигает пальцы, наливая кипяток в некогда прозрачную, но теперь уже помутневшую кружку. И молчит. Джисон знает, что ничего хорошего это не означает.              – Сынок, если тебя что-то слишком тревожит, рассказывай мне, пожалуйста. Ты не спишь несколько недель, я каждую ночь вижу, как у тебя горит лампочка в комнате, – чайная ложка стучит по стенкам кружки. Звук бьет по ушам и долбит явно чем-то слишком тяжелым по голове. – Школа только началась, а ты уже не здесь. Нельзя так, нужно хорошо отучиться последние два года, потом поступишь, работать начнешь… Джисон, твое здоровье – не то, на что нужно так упрямо плевать. Мы говорили об этом.              Снова эта тема. Снова приходится врать и говорить давно выученную, выжженную в черепной коробке фразу.              – Все нормально. Я просто не хочу спать. И книга интересная, – опять ложь.              Мама никогда в это, наверное, не верит. Джисон хотел бы быть убежденным в обратном, но он сам себе больше не верит. Язык жжет от слишком горячего чая.              – Мне жаль, что так случилось, сынок. Я плохая мать, я даже не смогла справиться с тем, чтобы уберечь тебя от твоего отца и предотвратить весь тот кошмар. Если бы этого всего не было, ты был бы… Ах, Джисон, – у нее в глазах целый океан, поблескивающие в отражении переливающегося шторма звезды, – прости меня, сумасшедшую… Не слушай мой бред, ты нормальный мальчик. Врач, тот подлый придурок, просто солгал.              В коридоре снова отчетливо слышится звук ползущей стрелки часов, слишком громко шлепается на дно раковины сорвавшаяся с крана капля. Мамин всхлип громче, чем обычно – она всегда почти бесшумно плачет, – нарастает нарушенная, вскипающая гулом тишина. Хочется успокоить маму, а еще хочется сбежать как можно дальше и никогда больше сюда не возвращаться. Может быть, она тогда будет наконец-то счастлива.              Чтобы успокоиться, приходится концентрироваться на плавающей в кружке чаинке и дышать. Глубоко, осторожно. Иначе лопнут легкие и переломаются ребра, потрескается хрупкая душа.              Последние лучи едва согревающего солнца снова слепят глаза.              Несмотря на погоду, в школе пасмурно. Кажется, внутри всегда сгущаются тучи, клубы сигаретного дыма, насмешек озлобленных, диких детей. Джисон учится здесь второй год и все еще привыкает к вечному мраку. В прошлой школе хотя бы лампочки ярко горели и не воняло так сильно сигаретами. И ученики добрее были. Не все, конечно, и особенно к Джисону. Думать о том, что происходило раньше, – тема любимая, но лучше ее избегать.              Психотерапевт, когда еще год назад Джисон только-только переехал в этот тоскливый, вечно печальный город, сказал перестать жить прошлым и побольше дышать, наполнять жизнь хорошими моментами, не тревожиться. Джисон сходил всего на два сеанса – он нормальный, ему не нужно посещать этих чертовых мозгоправов – и наотрез отказался ходить еще. Вдруг кто-то бы узнал или увидел его у двери с самой понятной и все объясняющей надписью «психотерапевт».              С задачей не тревожиться он не справился. Точнее, изо дня в день старается справляться, как научила мама. Психотерапевт же в их последнюю встречу сказал, что, наверное, там какая-нибудь депрессия, расстройство посерьезнее или что-нибудь еще. Джисон же понял, что лучше «лечиться» самому. Беспокоиться о своем психическом состоянии – удел глубоко больных людей. У настоящих и сильных парней так не принято.              Стены грязных, посеревших коридоров давят на черепную коробку. Джисон почти ощущает, как трескаются кости.              В классе как обычно шумно, и этот шум кажется даже не таким громким, каким казался раньше. Что-то бурно обсуждают девчонки за партой рядом, звонко отражается их хохот, отскакивающие от всех поверхностей голоса. Наверное, сегодня будет нечто интересное или просто появилась новая сплетня. Он как обычно пропустил вообще все, что мог, но ему не привыкать: за все время, что Джисон здесь провел, к нему не подошел познакомиться даже самый общительный и дружелюбный мальчик, который кажется ему добрым человеком среди всех противных, плюющихся ядом детей. Или казался. Возможно, одиночество даже к лучшему.              Джисон ненавидит одиночество.              Дверь громко хлопает, вынуждает сморщиться и почти вздрогнуть. Взбитый ребенок с бритой головой гогочет, о чем-то рассказывая. Разговоры превращаются в настоящий гул, напоминающий гудение оживившихся пчел.              – Вы уже видели новенького?              – Отвечаю, вы охуеете, когда его увидите!              – Че, стремный что ли?              – Ага. На бабу похож.              Джисон подавляет в себе желание закрыть уши. Наверное, стоит опять начать дышать или на что-нибудь переключиться. Почему-то сердце снова норовит пробить дыру в груди и устроить Джисону представление. Оно точно над ним издевается, хочет, чтобы помучился, и все обратили внимание на него, вместо обсуждения, кажется, новенького. Отчего-то становится искренне его жаль, хотя Джисон его еще не видел и слышит о нем впервые.              Над головой мигает тусклая лампочка. Точно такая же была в кабинете психотерапевта. Зря мама решила заговорить о нем сегодня, теперь Джисон никогда не вытравит мысли о мозгоправе из своей больной головы. К черту.              Звонок слышно плохо, и пчелы не успокаиваются, жужжат только громче. Иногда Джисон действительно думает, что его одноклассники – насекомые. И все равно, что насекомых он не совсем любит и предпочтет держаться от них как можно дальше. В принципе, к одноклассникам он тоже не хочет находиться слишком близко, и на насекомых они все еще больше становятся похожи.              Дверь снова хлопает, по полу рассыпается цоканье каблуков. Пчелы затихают и расползаются по своим местам; у Джисона с парты из-за чьего-то неосторожного движения падает ручка.              Он поднимается на ноги вместе с остальными, приветствует учительницу, выглядящую более недовольно, чем обычно. Она смотрит поверх очков на каждого, поправляет большой шерстяной шарф, накинутый на плечи, и просит сесть. Прокашливается перед тем, как начать говорить, и кашель ее бьет по ушам и черепушке. Учительница биологии всегда кашляет сильно и так, словно в последний раз. У нее щеки покрываются красными пятнами, стирается ярко-красная помада с побледневших губ.              – Вы уже знаете, что сегодня придет новенький. Он за дверью. Отнеситесь к нему нормально, – все, что она говорит своим сиплым голосом, сжимая в руках непонятные бумажки.              Учительница впускает в класс нового ученика. Повисает ничем не нарушимое, звенящее молчание. Джисон старается не смотреть на других, он вообще старается ни на кого не смотреть, упершись взглядом в исписанную нецензурщиной парту.              Единственное, что он не хотел сейчас слышать, так это перешептывания с последней парты и смешок. Вошедший несколько мнется.              – Я Феликс. Ли Феликс. Мне шестнадцать лет и… Все, – у него голос спокойный и негромкий. Джисон даже невольно поднимает тяжелую, забитую чем попало голову.              Феликс выглядит, ну… Необычно? Должно быть, это еще мягко сказано.              Каждый взгляд обращен на новенького, и каждый взгляд полон чего-то неизведанного, словно противно желчного. Джисон позволяет себе посмотреть на выражения чужих лиц и от них ему становится стыдно перед этим непонятным мальчишкой, чьи губы сжимаются в тонкую линию. Кажется, он расстроен, и Джисон его неожиданно понимает. Учительница оглядывает класс злобно, скрещивает на груди свои полные, прикрытые платком руки, и просит Феликса занять любое свободное место.              Свободное место оказывается только рядом с Джисоном, и он даже не глядя ощущает, что чужие внимательные, насмешливые глаза теперь направлены на него. Снова заводится сердце.              Необычность Феликса расцветает в его броском внешнем виде. Он не похож ни на одного из сидящих здесь мальчиков и откровенно среди них выделяется. Если бы Джисон так выделялся, то давно что-нибудь с собой сделал. Феликс почему-то слегка улыбается, садясь рядом и роняя свой темный, увешанный всякими самодельными брелоками и бантиками портфель на пол.              Феликс светится своей блондинистой макушкой и заправляет пряди, выкрашенные в черный, за уши, очевидно нервничает, упираясь глазами в лицо Джисона. У него два голубых, нежных озерца, а еще звезды на щеках, носу и даже на лбу. Бледная, почти прозрачная кожа, через которую видно розовые и синие сосуды, ровная, светлая улыбка. Джисон назвал бы его ангелом, но единственное, что кричит громче всех мыслей, это осторожное слово «красивый».              И это «красивый» значит для него слишком-слишком много.              Нечто мягкое, крошечное и в то же время безграничное, бесконечное. Джисону иногда хочется назвать некоторых людей – хороших людей – красивыми, потому что это единственное слово, описывающее их лучше всего вместо множества слов. Он может назвать красивой свою бабушку, маму, девочку, в которую был влюблен в прошлой школе, и теперь – Феликса. Джисон видит в нем доброго человека, пускай даже не сказал ему ничего. А еще считает его красивым, причем до глупой улыбки, появившейся в ответ, красивым. Феликс бегает глазками по чужому лицу и хлопает почти белыми ресницами, барабанит пару раз короткими пальцами, напоминающими очень хрупкие палочки, по парте.              – Меня Джисон зовут, мне тоже шестнадцать, – вот черт, стоило начать как-то по-другому. И голос дрогнул.              Феликс в ответ смотрит с искрящейся радостью и сыплет улыбками-вспышками, достает тетрадки и ручку из портфеля.              – Ты всегда один сидишь? – он задает вопрос, а у Джисона не вовремя застревает в горле ком. Нужно как можно быстрее взять себя в руки и перестать волноваться. Будь она проклята, эта ненавистная тревожность или как ее там назвал психотерапевт.              – Д-да, один. Можешь всегда со мной сидеть, я не против, если что, – запинаться не стоило. Джисон начинает счет до нуля, когда он уйдет под землю со стыда.              – Покажешь мне школу потом? Боюсь, никто из них, – он указывает взглядом на одноклассников, что-то усердно пишущих в тетрадях, – не захочет проводить мне экскурсии. Кстати, любишь рок?              – Да, у меня есть кассеты с песнями нескольких групп! – шепот получается слишком громким. Девочка спереди оборачивается, поправляя свою золотистую косу.              Учительница снова заходится лающим кашлем и просит открыть какую-то страницу учебника.       Впервые Джисон не жалеет, что решил сказать правду, потому что Феликс – лучший собеседник за всю его скучную, однообразную жизнь. Он рассказывает о любимых рок-группах так, будто сам один из исполнителей, и так, словно в них хранится вся его огромная любовь. Феликс посмеивается с удивленного лица новообретенного друга, внимательно слушает, когда Джисон говорит о кассетах, хранящихся в шкафу. Молчит лишь о том, что их обожал отец, потому что о нем не хочется даже вспоминать.              И за долгое время у него, наконец, о многом получается не думать. Феликс забалтывает его до больных от улыбки щек и сухости в горле.              Болтает обо всем: о посещенном в столице концерте, о котятах, живущих в подъезде, о гусенице, за которой ухаживал, когда ему было всего пять. Рассказывает об осени и этом никому не нужном переезде. Джисон его даже немного понимает.              – Мы жили рядом со столицей – там на машине минут тридцать до нее, – а родители решили, что надо перебраться поближе к родственникам и вообще все стало слишком дорого. Я бы все отдал, чтобы туда вернуться, – Феликс вздыхает грустно и снова заправляет волосы за уши – должно быть, мешаются, – засовывает руки в карманы синей олимпийки. – У меня там даже друзья были, они мне билет на концерт достали. Бесплатно, представляешь? – у Феликса светятся голубые бисеринки, и он сам словно сияет, весь сверкает чем-то радостным, необъяснимо родным.              Джисон в ответ только кивает и не перестает его разглядывать. Запинается о неровность асфальта.              – Никогда на концерте не был, – он поджимает губы. Наверное, стоило бы сейчас замолчать и не продолжать. – Там людей много, – да, определенно стоило.              Феликс пожимает плечами, будто не видит в этом ничего странного. Он и сам странный, до страшного – хорошего страшного – понимающий. Джисон шмыгает покрасневшим от осеннего холода носом и отчего-то оглядывается.              Кучка мальчишек идет прямо за ними. Заводится сердце.              – Куришь? – Феликс поворачивает свое очаровательное лицо к нему, хмурится, очевидно, что-то понимая, ведь у Джисона, видимо, на лбу все-все написано.              И оборачивается назад.              Джисон бы хотел однажды кому-нибудь весьма нагло, самовлюбленно сказать, что слабостей у него никаких нет, и он никогда ничего не боится и абсолютно все в этом мире умеет. Но он соврет в каждом слове, а еще потом будет из-за этого сходить с ума, потому что Джисон плох почти во всем. Целиком и полностью.              Нужно вырезать что-то из бумаги? Нет, только не это. Он быстрее взорвется от нервов, чем вырежет ровный круг. Кулинария? Джисон сжег оладьи, когда мама попросила за ними последить.              И еще очень-очень много всякого, в чем он плох. И никто ему даже, вроде как, этого прямо не говорил. Просто решил так сам, убедился, что, ну, явно не бытовой инвалид, но самую малость на него похож. Наверное, сейчас рядом бы вздохнула мама, прося не относиться к себе настолько критично. Джисон боится пропасть в мыслях.              А еще он плох в спорте. У него не ноги, а две непослушные, неуклюжие палки. Бабушка называла его в детстве олененком. Джисон называл себя ничтожеством.              Бегать быстро он, в общем-то, не умеет: задыхается через пару минут.              Феликс хватает его за рукав и срывается с места. Шайка собак взрывается лаем и несется за ними, грозится догнать и… Джисон перестает вообще что-либо слышать и понимать, видя перед собой только светлое пятно – макушку белобрысого Феликса. Никогда в жизни он еще не бегал настолько быстро или ему просто кажется, что они бегут быстро, потому что лай становится только громче, наступает на пятки. Вот-вот зацепится за штанину и оторвет ногу.              Может, не стоило бежать? Может, нужно было просто остановиться и поговорить? Феликс же новенький, с ним явно хотели познакомиться, а не это все…              В спину летит отборный мат – Феликс ругается в ответ. Четко, красноречиво и красиво. Джисон бы так не смог. От холода начинают болеть уши, скребется в горле и все горит в груди. Псины не останавливаются, Феликс – тоже.              Он чувствует, как из вспотевшей ладони выскальзывает рукав олимпийки и смотрит назад, в красное лицо задыхающегося друга, хватает за руку и что-то говорит. Джисон давно уже ни черта не слышит и только может бежать – действительно бежать – за Феликсом, который дергает его в сторону, резко меняет направление.              Лай затихает, как затихает вообще все. В висках долбится сердце, отдается неприятным писком в ушах. Джисон чувствует, как прямо сейчас потеряет сознание или еще хуже – просто умрет. Феликс кашляет, цветет красными пятнышками на щеках и шее, прижимается к серой, пыльной стене спиной.              – Блять, как мы выжили? – и смеется. Будто бы истерически, задыхаясь в смехе и кашле.              Джисон вместо него видит чуть ли не кромешную тьму и прижимается к шершавой стене рядом, скатывается вниз. Голос Феликса звучит где-то прямо перед лицом, но так, словно за пределами образовавшегося вакуума. Стучит по стеклу, отскакивает от поверхностей и берет за руки.              Истерический смех превращается в расплескивающееся беспокойство. Джисону кажется, что он умер.              – Все нормально, – выходит даже как-то слишком ровно. Взгляд фокусируется на раскрывшем рот Феликсе. – Почему ты так смотришь? – по виску течет, рубашка неприятно липнет к коже.              – Господи, ты воскрес! – он лезет обниматься, хватает за щеки, весь расслабляется. – Я так испугался, пиздец, не умирай больше, пожалуйста… Я уже собирался к прохожим бежать, скорую просить, т-ты весь побледнел, – Феликс размахивает руками, расчесывает пальцами свои склеившиеся волосы. – И вообще умер!              Джисону искренне хочется смеяться и в то же время почему-то плакать. Сильно, навзрыд. Чтобы услышал каждый человек на земле, потому что ему неожиданно становится очень-очень плохо. Наверное, он все-таки мертв, а Феликс – самый настоящий ангел.              – Мы долго бежали? – явно не то, что нужно было спросить. Стоило бы хоть извиниться, Феликс же испугался.              – Минут восемь, не знаю, – он снова жмется к стене, достает из кармана помятую пачку сигарет. – Эти псины – ужас. Они орали вслед, что завтра меня найдут. Мне, в принципе, не привыкать – никто не жалует тех, кто на них не похож, – но теперь придется готовиться. Морально, – Феликс мягко улыбается и вертит в руке неоновую зажигалку, достает из пачки две сигареты. – Хочешь?              – Спасибо, – Джисон даже не знает, за что именно благодарит и поднимается на ноги.              Пальцы слегка подрагивают, дым мягко обволакивает легкие.              Они запрятались между многоэтажками, затерялись в грязных, неухоженных дворах. Джисону вдруг становится интересно, откуда этот мальчишка вообще может знать, где прятаться и как он понял, куда нужно бежать. Феликс красиво и глубоко затягивается.              – Когда слишком-слишком чего-то боишься, даже невозможное вдруг становится до того возможным, что, наверное, если бы они все еще сейчас бежали за нами, мы уже оказались на луне. Как тебе такое, а? – Феликс смеется, пихает локтем в бок. И Джисон понимает, что всего за день обрел самого настоящего друга. – Я лет в двенадцать от собак прям точно также бегал, терпеть их не могу, если честно. Ладно еще домашние, ухоженные какие-нибудь, воспитанные, но уличные… Страшно, короче, мне не нравится.              Джисон не может с ним не согласиться, хотя собак он все же любит. Они намного лучше людей.              А людей Джисон ненавидит.              – У бабушки живет моя собачка. Груша зовут, я давно ее не видел, – вместе с дымом вырывается кашель. Наверное, не стоило курить после вынужденной пробежки. – Она у меня появилась, когда мне исполнилось года три. Старая уже, но носится так, будто в ней сил больше, чем в какой-нибудь молодой и неугомонной собаке, – вздох, непрошенные, совсем уже посеревшие воспоминания. Джисон решает не добавлять, что отвратительно сильно по ней скучает. – Ты где живешь? А то время…              – Ой, да там от школы минут десять. Мы вроде даже сначала в нужную сторону бежали, правда, я сейчас понятия не имею, где находимся, – Феликс поддается смене темы легко и снова внимательно вглядывается в глаза. Ощущение, словно видит насквозь, но Джисону комфортно. С Феликсом в принципе как-то чересчур уютно и тепло. – Пойдем?              Джисон случайно сравнивает его со своей старенькой собачкой и не представляет, откуда в нем осталось столько сил. Сам же поправляет на взмокшей спине рюкзак и сует руки в карманы. Осенний ветер обдает румяные щеки холодным дыханием и ползет по вспотевшей коже. Единственное, чего он сейчас не хочет – заболеть. Мама явно будет волноваться, а еще теперь у него есть Феликс. Его он точно не сможет бросить одного в школе.              Пасмурное небо не предвещает ничего хорошего, хотя Джисон отчетливо помнит, как чуть не ослеп утром. Феликс рядом достает жвачки из кармана и протягивает одну, едва ли не роняя на асфальт кучу фантиков от конфет. Он на протяжении всего дня шуршал ими в карманах и подсовывал Джисону маленькие леденцы.              – О, смотри, вон там мой подъезд! Нет, не туда смотришь, поверни голову, – и снова светится. Господи, Джисон не хочет возвращаться домой. – До завтра!              От улыбки снова болят щеки.              Мамы дома нет: до конца ее рабочей смены еще несколько часов. Она никогда не возвращается пораньше, чаще делает лишь наоборот – остается на работе до самой ночи. И Джисон не жалуется, потому что она старается выжить с ее не самой высокой зарплатой, таща на себе еще и его, непутевого, ненормального ребенка. Давно пора бы устроиться на подработку, но мама вечно против и объясняет это тем, что до ужаса за него переживает. А вдруг паника? А вдруг что-нибудь еще случится и рядом никого не будет?! Джисон молчит о том, что работал, когда они жили в другом городе, там хотя бы выбор был. И не было настолько грязно. И люди там были добрее, а не эти мрачные, вечно пьяные зомби. Здесь опасно, но мама сказала, что теперь они никуда больше не уедут и лучше запрячутся среди помоев и наркоманов, чем вернутся туда, где она постоянно подвергалась унижению.              Зарплата была не просто мизерная, иногда ее вовсе не выдавали и заставляли работать за просто так, по доброте душевной. И прозвали маму, мягко говоря, не самым добрым словом. Опозорили перед всем небольшим городком.              Последние три года перед отъездом казались адом.              Джисон никогда не считал свою семью счастливой, но до истерик, до слез и обиды хотел, чтобы она была именно такой. Без криков, без скандалов и драк. Как у других, где мама улыбается, а папа просто любит жену и ребенка, не позволяет себе поднять на кого-то из них руку. У Джисона папа другой, и мама вечно говорила, что это нормально, и он просто должен хорошо себя вести, чтобы отец был им доволен.              Джисон в тот момент лишь скатился в учебе и закрылся от внешнего мира. Погрузился в себя с головой, утопился в мыслях, задохнулся под давлением тревоги и страха, потому что родители не переставали ругаться. Мама не переставала каждый день пить и плакать.              Однажды этому должен был прийти конец. Хотя бы в момент, когда пришлось вызывать врачей домой, а Джисону – немедленно уезжать жить к бабушке.              Он не помнит многого с момента, когда отец перестал появляться в его жизни. Он словно исчез, растворился, его, может быть, никогда и не существовало. Джисон часто думал, что выдумал то, как прятался от него в шкафу, зажимал рот руками и не дышал, лишь бы он не нашел. Боялся запаха алкоголя, животного, зверского желания навредить за малейшую ошибку. Папа пытался внушить ему, что он ненормальный, не такой, как остальные. У него получилось. Джисон до сих пор в это верит.              Стоило маме только подать на развод – она уже стала потаскухой, грязной, мерзкой женщиной. О ней пустили слух – Джисон не знает, какой именно, – уронили лицом в грязь и прилюдно унизили. И это длилось три года, пока мама не сообщила, что они переезжают. Тогда Джисон еще не догадывался, что лучше не станет. Ни ему, ни маме.              Голова раскалывается. Нужно попить воды, а потом как-нибудь сделать хотя бы математику. Хочется снова увидеться с Феликсом.              Джисон находит в себе только силы переодеться и умыться, взглянуть на себя в зеркало. Щеки розовые и потрескались губы. Все такой же растрепанный зверек, ничего, в принципе, нового. Пальцы стынут в ледяной воде, но это кажется чем-то приятным и отрезвляющим, необходимым, чтобы немного оживиться.              Завтрашний день расцветает в голове чем-то до кошмара пугающим. Феликс сказал, что… А что он сказал? Джисон снова смотрит на свое отражение, сжимает губы в тонкую линию и чувствует, как слезятся глаза. Голова болит страшно.              Они его найдут. Вот что он сказал.              Учебник по математике Джисон так и не смог открыть, как и не смог вообще ничего сделать, пребывая где-то между потоком мыслей и сном. Феликс обязательно что-нибудь придумает, а Джисон сделает все, чтобы он был в порядке.              Заснуть, на удивление, выходит неожиданно быстро.              Солнца нет, как и нет никакого намека на хорошую погоду. Город сам похож на пасмурное небо, тучи и не перестающий лить дождь. Повсюду лужи и грязь, ноги в кроссовках вязнут в земле, и мараются джинсы. С челки капает, потому что Джисон шел пешком. Точнее, бежал. Он непозволительно сильно проспал, хотя обычно старается не опаздывать, чтобы не привлекать к себе много внимания, и учительница не ругалась. Раньше же предпочитал первый урок вообще не посещать, ведь мама об этом не знала до момента, пока классная руководительница не пожаловалась.              Сегодня он спал настолько хорошо и крепко, что мама бы, наверное, даже похвалила, если узнала. Часов десять или больше. В общем, достаточно, чтобы прийти к перемене после первого урока.              Феликса нигде нет.              Джисон волнуется страшно, словно чувствует, что сейчас что-то происходит. Перебирает варианты, где он может находиться, вешает портфель на спинку стула, сдирая кожицу с губ зубами. Думает, думает, думает.              Вместо головы – котел со взрывоопасными, химическими мыслями. Они носятся внутри черепной коробки, выгрызают себе пути наружу, бьются о стены пульсирующей болью. Он во всем виноват. Это он допустил, что над Феликсом могут сейчас издеваться. Он опоздал, он не предотвратил и ни черта не сделал. Джисон мечет взглядом по углам полупустого класса, дышит как-то через раз.              Феликс этого не заслуживает. Он не заслуживает издевательств, он не заслуживает вообще ничего плохого в своей жизни, потому что всего за день Джисон разглядел в нем добрейшего ребенка, который сам-то никого не обидит. И от этого больно и страшно. Что Феликс не заслуживает чужой агрессии.              Стоит, наверное, встать. Да, именно подняться с места и выйти из класса. Вдруг Феликс в коридоре? Джисон вжимается в спинку стула, как во что-то, удерживающее его от любого лишнего движения. Ладони мокрые, вместо вдоха – боль под ребрами.              Снова хлопок двери. Звонкий, бьющий по ушам и заставляющий вздрогнуть. В класс заходит все тот же бритый мальчик, следом за ним – еще несколько таких же, как и он. После них входят две девочки. Джисон боится, что выглядит подозрительно, так внимательно вцепляясь в каждого вошедшего одноклассника.              Феликс светится блондинистой макушкой и поправляет портфель на плече. Машет Джисону рукой. Это что, штука какая-то?              Слишком сильно сейчас хочется уткнуться в сгиб локтя и расплакаться, но получается только помахать в ответ. Несмело, с натянутой улыбкой. Значит, все обошлось? Феликс странно на него смотрит.              – Че с тобой? – он садится рядом и снова заглядывает в душу. Джисон глупо пялится куда-то в парту.              – Все нормально? – и зачем он это сейчас спросил? Феликс точно все поймет. – В смысле, – смотрит в голубые глаза, старается выглядеть как можно спокойнее, – что на первом уроке было? Я проспал.              Феликс достает из карманов конфеты – у него их, Джисон уверен, бесконечное количество, – сует парочку другу и дарит совершенно очаровательную улыбку. Значит, правда все в порядке.              – Да ничего особо не было. Так, вспомнили, что такое треугольники, какие-то теоремы непонятные – я никогда их не учил, – и тебе повезло, кстати, что ты не пришел. Математичка хотела к доске тебя вызвать, – фантик с шуршанием прячется в портфеле. Оказывается, первой была геометрия. – Сказала, ты учиться перестал, ленишься много. Типа, можешь, но не хочешь.              – Нихуя я не могу, – Джисону, если честно, почти грустно. Он только в прошлом году, в самом начале, когда попал в этот класс, старался хотя бы немного преуспеть в математике, ведь здесь не требуют столько знаний, сколько требовали в прошлой школе. Учил теоремы, решал задачки, хотя математика для него – нечто недостижимое и ненужное. Терпеть он ее не может, если совсем уж просто. – Я с середины прошлого года домашку не делаю, с чего она взяла, что я что-то могу?              Феликс смеется. Джисон посмеивается тоже, шмыгая сопливым носом. Вчерашний побег дал о себе знать.              – Я немного удивился, когда она сказала, что ты, оказывается, математику знаешь. Не похоже просто, – сталкивается с чьим-то взглядом, вздергивает бровь. Феликс харизматичный и немного дерзкий. Одноклассник перешептывается со своим другом.              – У меня по всему, что хотя бы немного касается математики, твердая тройка и не выше. По физике балл, – он хмурится, стараясь вспомнить. Феликс щелкает жвачкой и чиркает что-то карандашом на тетрадном листе. – Два, потом много шестерок и семь. Сам высчитывал, кстати, – Джисон чувствует себя необычно легко. Раскрывает шоколадную конфету и складывает из фантика самолетик. Кривой, правда, с помятыми крыльями.              – Если надо будет задачку объяснить – обращайся, – Феликс поворачивает к нему листочек. – Смотри, это я его нарисовал, – и указывает в сторону взбитого мальчика, смеявшегося над ним вчера. – Похож?              Джисон произносит восхищенное «вау!», рассматривая рисунок во все глаза. Оказывается, Феликс еще и невообразимо красиво рисует. Особенно свиные пятачки и летающую вокруг мошкару. Да там не просто похож, а стопроцентное попадание в цель. Ни единого отличия.              Класс вскипает, дети начинают активно о чем-то переговариваться, жужжат похуже роя пчел. Джисон позволяет себе смеяться громче обычного, слушая очередную забавную глупость от Феликса, и морщится от головной боли, жует уже вторую конфету.              И волноваться, вроде бы, даже не о чем. В класс входит учитель, начинает урок, но Джисон ощущает себя где-то не здесь. Феликс рисует на полях тетради.              Время тянется настолько медленно, что глаза начинают слипаться – странно, между прочим, Джисон ведь выспался, – а голова тяжелеет. Он почти клюет носом, напрочь забив на выполнение задания, чувствует, как начинает падать.              Феликс рядом не перестает рисовать, высунув кончик языка. Он подозрительно молчаливый, если сравнивать со вчерашним болтливым взрывом. Джисон укладывает голову на руки и отворачивается к окну. Дождь только усилился.              По окнам, местами заклеенным скотчем, барабанит так, словно стекло вот-вот треснет. Представление разлетевшихся во все стороны осколков проигрывается в голове заевшей пластинкой, врезается в плоть, разрезает мясо. Джисон закусывает губу, щурясь. Сегодня точно что-то не так. Если не с Феликсом, то с ним.              Возможно, ему скоро станет плохо. Возможно, просто что-нибудь случится. Нехорошее, наверное. Как минимум просто неприятное, потому что это все странно.              Джисон странный.              Дверь в класс резко открывается – она слетела бы с петель, если по ней ударили сильнее, – замолкает учитель и немедленно поднимается, призывая учеников сделать то же самое. Джисону кажется, что вместо двери с петель скоро слетит что-то у него внутри. Может быть, сердце. Или чувства.              Феликс рядом косится в его сторону, и он тоже где-то не здесь. Поправляет воротник полосатой водолазки, чешет зацелованный звездами нос и дышит напряжением, как и каждый в классе.              Женщина в милицейской форме кивает учителю и прокашливается. Над головой мигает лампа.              – Два дня назад пропала девятиклассница, кто-то из вас дружит с Миен?              Девочки переглядываются, с задних парт раздается едва слышный шепот. Феликс вздыхает, смотрит в сторону друга, а после – снова куда-то мимо женщины. Пропажа человека – не новость для этого города, но с детьми такое случается не часто. Точнее, Джисон подобное застал только сейчас.              – Я разговаривала с ней на выходных, у нас мамы дружат… – одноклассница выглядит взволнованно, теребит в руках длинную косичку. – Но все было хорошо. Она любит иногда погулять после школы.              Гудение в классе нарастает, учитель несколько раз стучит кончиком ручки по столу. Джисону становится до ужаса душно и жарко, Феликс снова на него смотрит.              Мама будет переживать, когда до нее дойдет эта новость. У нее всегда начинается невероятно сильная тревога, стоит ей только узнать, что пострадали дети. Джисону иногда думается, что они этим даже похожи, он ведь тоже беспокоится обо всем подряд. Но мысль о том, что мама снова будет вечно изматывать его вопросами и суетиться, заставляет расстроенно вздохнуть.              Стоит обрадовать ее сегодня. Сказать, что впервые за долгое время у него появился очень хороший друг. Она всегда начинала улыбаться, когда Джисон рассказывал ей о друзьях, пусть и чаще просто врал. Недоговаривал.              Он всю свою жизнь о чем-то недоговаривает.              И, наверное, Джисон все же ненавидит ложь. Несправедливость – тоже.              – Миен очень хорошая девочка, – раздается еще один голос, но уже за спиной. Одноклассник словно проговаривает это с полуулыбкой. – Мы ходили вместе в кино.              Джисон почему-то отчетливо помнит день, когда этот же мальчишка называл Миен шлюхой.              Злые, лицемерные дети. Ему бы хотелось быть как они, улыбаться в лицо каждому, выплескивать сочащийся яд. Они ведь просто живут, стараются выжить среди себе подобных. Они тоже боятся и тоже дышат, но по-своему, огрызаясь, унижая. Джисон так бы не смог.              Его бы загрызли при первой возможности.              Феликс чихает и прячет лицо в изрисованной тетради, сталкивается со взглядом друга. У него улыбка неловкая, а глаза слегка покрасневшие. Выглядит болезненно. Понятно, почему он такой молчаливый. Джисон показывает ему язык.              Урок все-таки заканчивается, а гул в голове и в классе – нет. Становится только хуже, пчелы заводятся резвее обычного. Феликс складывает учебник в портфель и оглядывается по сторонам, цепляется взглядом за смотрящего на него одноклассника. Что-то точно происходит, но Джисон вообще ни черта не понимает и глупо стоит рядом, ожидая, когда Феликс сдвинется с места. Им ползти на третий этаж, а он встал, как вкопанный.              – Слышь, – окликает еще один мальчишка в дверях и тоже смотрит на Феликса. Джисону дико хочется куда-нибудь спрятаться. – Побазарить не хочешь? Или только ноги делать умеешь? – насмешка, плевок на истоптанный пол. У Джисона в груди проламывает кости сердце.              – Не хочу, – Феликс делает шаг вперед, собирается идти на выход из класса.              – Неправильный ответ.              Феликс хлюпает носом слишком громко – Джисону думается, что он плачет, – ударяется боком об учительский стол, когда мальчик без одного переднего зуба толкает его в плечо. Еще немного, и начнется драка, потому что Феликс бросает портфель на пол и весь щетинится, вспыхивает чем-то, непохожим на него, неизведанным и наэлектризованным.              Феликс – взрывоопасный, взъерошенный щенок. Беззубый ребенок откровенно смеется.              – А дружок твой чего стоит? Не хочет защитить своего милого мальчика? – Джисон чувствует, как прямо сейчас его облили ледяной водой. И ткнули мордой в грязь.              – Ебало завали, – Феликс въезжает кулаком прямо в нос и хватает с пола портфель, смотрит Джисону в глаза.              Нужно бежать. Пока псина воет от боли, нужно бежать. Желательно куда-нибудь подальше от школы. Или хотя бы на луну.              Инопланетный ребенок снова учится дышать.              У Феликса зубастая улыбка и адреналин в крови, бешеное, взрывное сердце. Он смеется так звонко, хватая Джисона за руку, пока они проносятся мимо кабинетов, едва не сбивая с ног старенькую учительницу географии. Феликс светится детством и свободой, вылетает во двор искрящимся счастьем и вытирает ладонью сопливый нос.              Дождь пробирается за шиворот, скатывается холодными каплями по позвоночнику и повисает мокрыми сосульками на волосах. Теперь они оба точно заболеют. Джисон не замечает, когда начинает искренне, хватаясь за живот, смеяться.              – Нормально ты его! – восхищение плещется в глазах и нежится в словах, греется где-то внутри.              – Да ну, пустяки. Мне главное было тебя защитить. И себя тоже, – последнее Феликс добавляет не сразу, лишь пару секунд помявшись. Вдыхает осенний воздух полной грудью. – Ненавижу их всех.              – Я тоже, – наверное, ему не хотелось произносить это вслух. Мама просила никогда не говорить такие слова в чей-то адрес. Или хотя бы в адрес всего человечества.              Ветер раздувает блондинистые волосы, вьется в черных прядях. Джисон сильнее кутается в свою разноцветную – грязную и промокшую, правда – олимпийку, старается убрать со лба налипшие волосы. Вода затекает прямиком в глаза.              Им стоило бы поскорее бежать по домам, потому что начинают мокнуть даже трусы, а еще страшно представить, что происходит с учебниками, но Джисону почему-то впервые слишком на все это плевать. Феликс оборачивается и резко меняется в лице.              Удар врезается прямо в челюсть, следующий – в спину. Феликс стонет от боли и падает на асфальт, проезжается ладонями и сдирает кожу. Джисон не может смотреть, как и не может бежать. Под ребрами болит и заводится с ненавистной, зашкаливающей скоростью.              Он никогда в своей жизни не дрался.              Налетают сразу вчетвером, смеются и рассыпаются властью над теми, кто, очевидно, слабее. Джисону прилетает откуда-то сбоку, приходится защищаться, хватаясь, за что попадется. Он толкает в плечо, чувствует, как бушует кровь, когда долговязый мальчишка пытается его ударить. Феликс, должно быть, справится. Он сильный и намного сильнее его, Джисона. Ливень только усиливается, скользит кулаками по лицу и груди.              В горле саднит, потрясываются руки. Джисон почти не дышит – позорно задыхается, врезается костяшками в подбородок высокого мальчишки. У него словно скелет на вырост, кожа мала и натягивается на выпирающие косточки, взмокает и растекается кровью из лопнувшей губы. Джисон валится вместе с ним на землю, чувствует, как худощавый, озлобленный ребенок сдавливает шею длинными пальцами.              Глаза закатываются, горло пухнет.              Откуда-то со стороны входа в школу слышится голос выбежавшей учительницы, растворяется в ливне, пролезает в черепную коробку пульсирующей болью. Псины разбегаются кто куда, остается лишь один толстый, не успевший спрятаться мальчишка. Вытирает окровавленный нос.              Перед глазами загорается яркий свет. Джисону представляется макушка Феликса, но на деле это тусклая лампочка. Пахнет спиртом и чаем, свободолюбивым детством.              – Вы же маме не расскажете? – голос Феликса снова будто за пределами. Он кашляет, вновь шмыгает хлюпающим носом.              – Нет, но если еще раз такое повторится, то отправитесь оба к директору. И те оборванцы – тоже, – видимо, та самая учительница, которая разогнала их тогда, сидит прямо сейчас здесь. Джисону не хочется раскрывать глаза.              – Спасибо, – Феликс гладит друга по мокрым волосам, подавляет вздох. – Хотите конфетку? – Джисон уверен, что он только что обворожительно улыбнулся.              Наверное, нужно сесть и извиниться. Вот черт, совсем не помнит, как оказался в медпункте. Он ведь не терял сознание? Нет, вроде вспоминается, что шел рядом с Феликсом. Точнее, тащился, пока Феликс вытирал кровь.              Хочется просто взять и где-нибудь здесь умереть.              Тетрадки промокли почти насквозь, учебники, на удивление, оказались относительно сухими, потому что на них лежала футболка, которую Джисон собирался надеть на физкультуру, пусть даже и хотел ее прогулять. Олимпийку хоть отжимай. Он наверняка промочил всю кушетку.              Феликс жмется к стене какого-то давным-давно закрытого ларька и старается не высовываться из-под козырька. Дождь прекратился, пока они сидели у медсестры, но снова начался, стоило им выйти из школы. Повезло, что он просто противно моросит.              – Мрази, блять, – Джисон затягивается глубоко, грызет кончик сигареты. Феликс снова расщедрился и поделился одной штучкой из наполовину пустой пачки. – Втроем на одного – разве это нормально? Да ни один пацан бы так не поступил, – по грудной клетке растекается расслабление.              – Все в порядке, – Феликс привычно улыбается, но по нему ни черта не скажешь, что все в порядке. У него заклеен пластырем нос, из которого все еще текут кровавые сопли, фиолетовая скула и наверняка куча синяков по всему телу. – Если бы я не додумался встать, было бы намного хуже. Я борьбой занимался раньше, правда меня выперли оттуда, когда узнали, что я кулаками и на улице махаю, да и хрупкий слишком. Тренер назвал меня девкой, потому что я еще тогда волосы отращивать стал. Короче, пока драться умею, могу выживать.              Звезды на щеках воспламеняются вместе с улыбкой. Феликс выдыхает в сторону, приглаживая мокрые, слегка завившиеся на концах волосы. Острозубый щенок.              По крышам барабанит ливень.              Мама возвращается только ближе к ночи и заглядывает в комнату, прекрасно зная, что Джисон все равно в это время обычно не спит. Заплетает волосы в низкий, коротенький хвостик и долго смотрит в лицо. От нее пахнет бензином и чем-то химическим.              – Тебя обижают в школе? – она привыкла, что Джисон везде лишний, даже если пытается доказать ему и себе обратное. – Сынок…              Джисон чувствует себя паршиво.              – Нет, – ребра ноют, под ними дрожит подорванное сердце. – У меня появился друг, его избить хотели, потому что он не похож на остальных. Ну, там случилось кое-что, и мы подрались с ними, – от маминого взгляда хочется спрятаться.              – Не похож на остальных? – единственное, за что она цепляется. Да, ожидаемо. Джисон всегда выбирал в друзья странных людей. – Он болеет чем-то?              Господи… Джисон едва не закатывает глаза, подавляя глубокий вздох. Мама просто переживает, ничего нового. Это не должно его так раздражать.              – Нет, у него просто внешний вид необычный. Он совершенно нормальный, если ты об этом, – выходит грубее, чем он хотел. Глаза цепляются за рисунок на ковре. – Не нужно искать во всех моих друзьях, – Джисон уже начинает жалеть, что решил открыть рот, – какие-то болезни, отклонения и все, с этим связанное. Если я не такой, как остальные, это еще не значит, что все мое окружение будет больным.              – Я никогда так не делаю! – мама звучит оскорбленно. Джисон не хочет на нее смотреть. – Джисон, я же только хочу, чтобы ты был счастлив, а ты опять меня обвиняешь… Я плохая мама? Ты только скажи, я…       Вместо нервов – натянутые струны, под кожей зудит и закипает. Джисон впивается пальцами в края учебника, чувствует, как рвется бумага, и перестает дышать. Стоит, наверное, закрыть глаза и успокоиться. Глубоко вдохнуть, например. Он не должен на ней срываться, мама всегда старается ради него, она не заслужила такого обращения к себе.              – Мам, хватит, – не то. Он не это должен был сказать. – Оставь меня в покое, пожалуйста.              Лучше бы молчал. Джисон все еще на нее не смотрит, но уверен, что мама нахмурилась. Она всегда так делает, когда чем-то недовольна. Он снова ее обидел.              – Ложись спать, уже поздно, – мама закрывает за собой дверь и ругается под нос.              Затылок с болью ударяется о стену, страница все же разрывается пополам.              «Блять…»              Джисон не сложный ребенок и никогда таким не был. Он не устраивал истерик на рынке, не ругался и не хлопал дверью. Джисон мог вырасти спокойным, он и рос тихим, не привлекающим чужого внимания мальчишкой. Не играл с другими детьми во дворе, прятался от жуков и закрывал уши, когда папа слишком громко ставил кружку на стол.              Он был просто странным. Ненормальным.              Психотерапевт говорил, что Джисон – травмированный ребенок и его нужно лечить. Мама тогда кричала, что это все ложь. На пол летит учебник, разрываются волнистые листы тетради по геометрии. Хочется рыдать. Так, чтобы все услышали.              Заснуть этой ночью не получается, как и перестать отвратительно много думать. Еще чуть-чуть, и мысли сожрут его с головой, и Джисон даже не против.              Феликс чешет нос и поджимает потрескавшиеся губы, выглядит так, словно вот-вот свалится в обморок. И все равно улыбается, потирает красные глаза. Видимо, все же разболелся после вчерашнего. У него на скуле растекается синяк, болят конечности.              – Я сегодня подслушал случайно, – он зажимает в зубах кончик сигареты, передавая другу зажигалку. Пасмурное небо слегка покапывает, но под крышей уютно. – У меня мама по телефону утром разговаривала. Короче, говорят, тело Миен нашли. Где-то рядом с лесом, чуть ли не на самом видном месте. Жутко, в общем, – под подошвой кроссовок мокнут разбросанные по траве окурки.              – И все? Больше ничего? – черт, это, наверное, было сейчас не к месту. Феликс скользит голубыми бусинами по небу.              – Не-а, но, думаю, она просто погуляла с кем-нибудь не тем. Ну, знаешь, всякие есть уроды, – пожимает плечами. Феликс почему-то нисколько не обращает внимания на его странности.              Доска с объявлениями цветет приглашениями на школьный концерт, лицами выпускников и какими-то бумажками. Сверкает яркостью плакатов, где написано что-то о спирте и здоровом образе жизни – его не придерживается в этой школе даже растолстевший физрук, – и отчетливо выделяется ярко-красная надпись, а рядом с ней – изображение пропавшей девочки.              «Не ходи один в лес!»              Ну и глупость, Джисон ни за что не поверит, что Миен могла пойти одна в лес. Зачем ей туда идти? Теория Феликса кажется самой правдоподобной.              Дети собираются кучками в коридоре и громко о чем-то разговаривают. Феликс рядышком чихает, подходя ближе к доске объявлений. Вслушивается в гудение обсуждений.              – Я ж говорю, она шлюхой еще той была. С одним сначала шаталась, потом с другим. Не удивительно, что ее использовали и кинули, – мерзкий голос. Джисон порывается закрыть уши. – Кто бы так не сделал, а?              Компания уродов гогочет. Феликс морщится и переглядывается с другом.              – Мне папа сказал, что ее расчленили… – девочка лет четырнадцати несколько раз оглядывается, перекатываясь на носочках. Смотрит на своих подружек. – И все, ну, разрезали ей там… Никаких улик нет, вообще ничего нет! – у нее ужас в глазах, дрожащий, ядовитый страх.              – А вдруг ее дух будет теперь следить за нами?..              Джисон чувствует, как начинает кружиться голова. Феликс лишь вздыхает, поправляя лямку портфеля, и зачесывает волосы назад.              – Какой нахер дух? – у него голос севший, грубоватый и в то же время мягкий. Феликс необыкновенно совмещает в себе все самое несопоставимое. – Тут маньяк в городе появился, а они привидений боятся. Дуры.              Джисон усмехается. Будучи еще шестилеткой он до слез боялся призраков и бабушкиных сказок про всяких духов. Позже он стал почти панически бояться людей.              И, должно быть, это правильно. Люди опасны и уродливы, неблагодарны. Самовлюбленные, сочащиеся желчью психи, которым нужна лишь власть над другими. Джисон грызет губу, отрывает засохшие корочки крови.              С началом урока тише не становится. Ни в голове, ни в классе. Учительница болтает с ребятами за первой партой, делится очередными слухами. Джисон не может перестать обо всем подряд думать и цепляется за любые обрывки мыслей, ощущает, как ползут по спине мурашки.              Мама сегодня ушла на работу слишком рано, он даже не застал ее, когда выполз из комнаты в шестом часу утра. Это к лучшему. У него бы все равно не вышло посмотреть ей в глаза после вчерашнего, хотя он, вроде бы, ничего такого не сказал. За свое поведение стыдно.              Феликс щелкает жвачкой над ухом и делится конфетами, снова бесконечно рисует в тетрадке. Он тоже, наверное, много думает. У него между бровей образуются крошечные складки, иногда морщится веснушчатый нос. Джисон позволяет себе мельком заглянуть в его тетрадь.              На него смотрят пушистые котята, и Джисон почти сдерживает рвущийся наружу смешок. Котята. Это так в стиле Феликса, что даже смешно становится, потому что до жути он на них похож. Такой же взъерошенный и мягкий, очаровывающий. Джисона бабушка раньше учила рисовать кошек, но выходило у него всегда откровенно плохо.              Линии вечно получались кривыми, а коты – несуразными. Он их все равно любил и мечтал однажды завести котенка, даже собирался притащить домой уличного кота, пока не узнал, что у мамы аллергия. От мечты пришлось отказаться, а рисунки – запрятать в ящик.              Сейчас под детскими рисунками хранится полупустая пачка сигарет, когда-то же под ними скрывался блокнот с записками о его желаниях и рисунками животных.              Феликс опять чихает.              Спать хочется страшно. Настолько, что Джисон боится лишний раз моргнуть – отрубится моментально. Надо бы сделать что-нибудь полезное. Например, повторить законы по физике и вообще лучше, конечно, попытаться за перемену выучить формулы, но физика как-то аккуратно, почти незаметно идет к чертям. У пчел занятия поинтереснее.              Феликс садится на край подоконника – он еще не знает, что их за это иногда лупят уборщицы – и надувает жвачку, хлопает своими голубыми глазищами. Джисон хочет отвернуться.              Драки в школе – дело обыденное. Особенно, когда происходит нечто масштабное. В прошлом году поругались две компании детей, и они устроили кровавое месиво прямо в спортзале. Такое себе, конечно, зрелище. Джисон стал случайным свидетелем и улизнул в первые же минуты – у него тогда подскочило сердце, – а потом привык. Здесь постоянно что-то происходит между шайками, особенно, если делят какую-нибудь девочку, которая всего лишь была дружелюбна, и никто ей на самом деле не нравился.              Коридор взрывается ругательствами.              И даже не видно, кто кого бьет: все стоят вокруг и что-то кричат. У Джисона болит голова, а Феликс щурится и вскидывает брови. Из толпы выходит мальчик в очках и еще один, только выше, костлявее. У него темные волосы заплетены в хвостик, выразительные, хищные глаза. Выглядит как человек, которого Джисон обходил бы за километр. Феликс же, кажется, нашел собрата по прическе.              Девчачий визг разрезает стоящий балаган. Мальчишка с хвостиком вытирает окровавленный нос.              – Не лезь туда, говорил же тебе. Я что твоей маме скажу, а? – обращается к тому, что в очках. Смотрит так, будто родитель здесь он. Джисону почему-то забавно.              – Моей маме похуй, если ты забыл, – мальчик показывает язык и толкает высокого в бок.              Феликс соскакивает с подоконника и закидывает лямку портфеля на плечо, потирает красные глаза. Чем больше Джисон на него смотрит, тем болезненнее становится его вид. У него, наверное, температура. Джисону думается, что нужно будет напоить его горячим чаем. Точно, можно же позвать его в гости сегодня!              – Пойдем покурим, – он смотрит в глаза и хлюпает носом. – Если получится, конечно.              Покурить все-таки получается и еще получается позвать Феликса в гости.              Сегодня погода намного лучше, чем вчера. По крайней мере дождь всего лишь моросит, а не поливает собой весь город. Так даже приятнее, ведь не приходится вечно прятать голову под капюшоном и можно даже прогуляться. Но только немного. Феликс совсем сник.              Джисон поит его чаем и сует под нос пряники, взбирается на стул с ногами. Мама всегда запрещает сидеть за столом «некультурно», подобрав под себя одну ногу. Сейчас, пока ее нет, можно вообще все, хотя стоило бы, конечно, спросить у нее разрешение, прежде чем позвать Феликса. Нет, стоило просто с ней поговорить. Они ведь поругались вчера. Джисон совсем забыл.              Он надеялся, что обрадует маму новостью о друге, но получилось наоборот. Некрасиво, в общем, вышло. Феликс очень хороший мальчишка.              – У меня же кассеты есть, – Джисон слегка суетится, поднимаясь с места. Феликс вдруг начинает светиться. – Чай с собой можешь взять, поставишь куда-нибудь на стол, у меня только места на нем не сильно много – я не люблю убираться, – да, вот сюда. Сейчас, я посмотрю только в ящике.              Феликс усаживается на ковер и во все глаза рассматривает комнату, ведет себя только до жути скованно. Джисон влезает в ящик почти с ногами, с победным «нашел!» вытаскивая три кассеты.              – Ты умеешь играть на гитаре? – Феликс удивленно смотрит в угол, где стоит темная, облепленная наклейками гитара.              Джисон от его вопроса расцветает смущенными пятнами.              – Немного, – он садится рядом и пододвигает поближе красный магнитофон. – Отец, когда мне четырнадцать исполнилось, решил вспомнить, что у него есть сын. Ну, короче, отправил подарком, я теперь играю. Иногда, – Джисон решает промолчать о том, что это «иногда» случается довольно часто. Он бы, честно, всю свою жизнь хотел посвятить музыке.              – Сыграешь что-нибудь? – проницательный Феликс, видимо, не сразу замечает, насколько друг стесняется его вопросов и неловко почесывает шею. – Ой, – он смотрит в глаза и смеется. – Ладно, понял. Потом.              Джисон ударяет его в плечо и закатывает глаза, чувствует, как теплеют щеки.              – У меня здесь Nirvana, Radiohead и Земфира. Что первое? – он смотрит на Феликса, а Феликса, кажется, больше не существует.              Вместо него сверкает восхищенный, счастливый и пушистый комок.              – С ума сойти!              

***

      

      О смерти Миен мама не сразу, но узнала. Джисон понимал, что она моментально с этого заведется, только готов почему-то не был. До мамы дошли самые мерзкие и подробные слухи о том, что у них, во-первых, все же завелся в городе маньяк, которого не получается вычислить от слова совсем, а во-вторых, что маньяку все равно, какого ребенка насиловать и убивать. Он это делает без разбора, не колеблясь. Джисон не догнал, откуда может быть такая информация, если от маньяка и улики нет, но на мамины слова только вздохнул.              Она вдруг начала плакать, что никуда его не пустит, он будет под ее присмотром выходить из дома и возвращаться только по определенному времени. Не будет больше двух минут – все, истерика, паника. А еще мама стала раньше уходить с работы и это, мягко говоря, не очень хорошо, потому что Феликса приводить стало сложнее.              Вообще, если хорошо подумать – Джисон думал над этим чересчур много, – то можно уже, наконец, познакомить маму с другом. Она не должна быть против, тем более Феликс нормальный. Точнее, намного нормальнее его самого.              Джисон почему-то опасается ее реакции. Мама всегда была против длинных волос у мальчиков и яростно обсуждала это со знакомой пару лет назад, попивая чай на кухне. Говорила что-то о том, что это неправильно, некрасиво. И немужественно.              Вспоминая об этом, Джисон думает, что Феликс ей не понравится. Тем более у Феликса еще и пряди выкрашены в черный. Нет, лучше пока повременить и подойти к этому осторожнее. Как же все-таки трудно.              В принципе, можно поставить маму перед фактом. Мол, это мой друг, смотри, он уже у нас дома, так что смирись. И Джисон так и собирается сделать, но позже, когда Феликс сам перестанет бояться. Он вообще оказался немного неловким и стеснительным мальчиком перед многими взрослыми, хотя на первый взгляд Феликс – взрыв чего-то болтливого и активного, до невообразимости дерзкого.              В школе Феликс огрызается с каждым вторым мальчишкой, который выплевывает яд в его спину и смеется над ним, а еще часто ввязывается в драки и ругается с учителями. Последнее Джисона даже поразило, но Феликс делает правильно. Он всего лишь защищается, Джисон, может быть, тоже бы так делал.              Феликс за месяц два раза побывал у директора. Один раз за доведение учительницы до нервного срыва, ведь она пыталась доказать, что длинные и крашеные волосы у мужчин означают, что они из «этих», а Феликс, может и немного спорил, но под конец устал и послал ее на три буквы. Не стоило так делать: в кабинете директора ему было стыдно перед мамой. И то из-за того, что отчитывали только ее за внешний вид и поведение сына. Второй раз случился, когда Феликс подрался с мальчишкой на год старше и сломал ему мизинец на правой руке. Больше ему, конечно, бывать там не хотелось. У мамы волосы дыбом становятся лишь от одного упоминания школы.              Если бы Феликс не выделялся – Джисону искренне не хочется называть его именно выделяющимся и непохожим на остальных, – то вполне влился во всякие шайки. Может быть, даже стал каким-нибудь главарем среди взрывных мальчишек. Ему это даже к лицу, Феликс бы отлично справился с задачей лидера. Но выходит иначе.              Наэлектризованный щенок оказался объектом насмешек и сплетен.              Больше всего Джисон боялся, что Феликс начнет из-за этого тревожиться, хотя получилось немного наоборот: он стал агрессивнее и увереннее. Кто-то даже пошутил, что его срочно нужно забирать в шайку Отбросов. Джисон о ней слышал впервые, как и о многих компаниях здесь, ведь никогда не совался во все это, но, когда узнал, разозлился даже сильнее друга. Сборище малолетних наркоманов, выглядящих очень… плохо. Они не могут ни постоять за себя, ни элементарно умыться, зато агрессивные и до тошноты гадкие. Джисон знает, что некоторые из них состоят на учете и лучше близко к ним не подходить.              Феликс же суется во все подряд и успел с одним таким мальчишкой заговорить. Ничего хорошего из этого не вышло, потому что они случайно разругались и чуть не подрались, но Феликс понял, что сборищ, состоящих из самых разных учеников, здесь очень много.              А еще понял, что у него, оказывается, конфликт с бандой каких-то Скорпионов. В общем, так себе, ему не нравится.              Джисону думается, что хороших людей здесь нет. Только Феликс, который снова и снова болтает о бандах. И чего он на них так помешался?              – Хорошо, что нас двое. Можно свою банду создать, – Феликс мечтательно вздыхает, болтая ногами, свешенными с подоконника.              Его на днях уборщица чуть не отправила к директору.              – К нам никто не пойдет, – Джисон перелистывает страницу книги, заданной в качестве домашнего задания по литературе. Нужно осилить всего лишь три главы, но это кажется чем-то немыслимым. У него ужасно слипаются глаза. – И ты это прекрасно понимаешь.              – Отстань, – Феликс шуршит фантиком от конфеты. – Я недавно услышал об одной шайке, кстати. Говорят, раньше, когда она еще была в полном составе, эта шайка чуть ли не революцию здесь устроила! Круто, согласись? Еще сейчас тут учатся несколько человек из нее и их очень уважают, типа, прям очень-очень!              – Ну, – Джисон косится в сторону подходящей к кабинету учительницы. – Нам уважения здесь не видать. Мне-то уж точно.              Феликс закатывает глаза и спрыгивает с подоконника, сует в карман Джисона шоколадную конфету. Должно быть, они никогда у него не закончатся.              – Знаешь, нам, может, и осталось учиться всего два года, – потрескавшиеся губы растягиваются в хитрой улыбке, и Феликс своими прищуренными, сияющими глазами напоминает самого нахального лиса, – но я мотаться изгоях не собираюсь.              – Я заметил.              Дети разговаривают между собой, рассаживаются по местам, щелкая пузырями жвачки и шелестя тетрадными листами, перешептываются под недовольным взором преподавательницы и все не затихают. Излучают беззаботную юность.              Фантики шуршат где-то в кармане вместе с ерзающим Феликсом, старающимся как можно незаметнее – Джисону становится смешно, ведь учительница даже глаз на него не поднимает – раскрыть шоколадный батончик и засунуть в рот. У него когда-нибудь что-нибудь очень внезапно слипнется, только он почему-то пока в это не верит и говорит, что Джисон – самый натуральный обманщик. Джисон даже спорить не собирается.              Лампа привычно мигает и давит на голову противным тусклым, желтоватым светом, высасывает остатки жизненных сил и хорошего настроения. Джисон чувствует себя неуютно и грязно, ковыряет заусенец на большом пальце, делает все что угодно, но только не слушает и не пишет. Феликса такое состояние друга не просто не пугает, а ему вообще будто бы слишком-слишком все равно. Ну, задумался, с кем не бывает, правильно?              Он зовет его несколько раз, прежде чем Джисон смотрит на него, все еще пребывая где-то глубоко внутри себя. Под изучающим взглядом хочется раствориться и навсегда исчезнуть, но получается лишь неловко спросить, что Феликс хотел.              – Пойдем в буфет на перемене? Я утром только воды хлебнуть успел, а от конфет уже воротит, – он точно говорил не это. Феликс обычно ничего не спрашивает и без лишних слов тащит Джисона, куда глаза глядят.              Снова это полусонное ощущение. Джисон ни за что не соврет, если скажет, что устал от него. Он устал абсолютно от всего, что происходит с ним последние… лет шестнадцать? Феликс бы пошутил, что он уже родился уставшим, а Джисону становится лишь тошно.              За вздохом следует вымученная улыбка.              – Ничего нового не рассказывали? Про маньяка, – последнее произносит чуть тише, косится в сторону глядящего на него мальчишки.              – Рассказывали. Ты не слушал, – Феликс утыкается в тетрадь – Джисон подумал бы, что он обиделся, – пишет карандашом какие-то слова.              У него почерк корявый, бывает, едва разберешь, что он там понаписал, но рисует Феликс при этом потрясно. Его бы шедевры на выставку самых лучших художников мира.              Джисон щурится почти смешно, наклоняет голову, мысленно ругаясь на мигающую над головой лампу. Он бы, честно, пока никто не видит, взял и разбил ее чем-нибудь, но сейчас приходится только мучиться. И разбирать почерк Феликса.              «Девки говорят что там мужик один около школы ошивается и предлагает купить фотки с порнухой»              – Ты так сказать об этом не мог? – получается, наверное, довольно громко, потому что учительница переводит взгляд на них. Все что-то очень усердно пишут в тетрадях.              – Ну… Нет, – Феликс морщит нос, стараясь стереть карандаш обгрызенным куском ластика. – Пиши, а то нам пи… – остальное он произносит одними губами.              Вопросов больше не остается.              В буфете шумно и душно, пахнет сладкими булочками, чаем, а еще приторным, иногда почти тошнотворным какао. Обязательно, между прочим, с пленкой и редко с привкусом молока на языке. Джисону, когда он осмелился все же попробовать эту странную, едва ли молочную смесь, показалось, что вместо молока там только вода, а вместо какао – сахарный взрыв. Феликс весь кривится, наблюдая, как какой-то ребенок берет это самое какао.              Что хорошее, так это чай – его точно не испортишь! – и горячий, только испеченный хлеб. Дети жужжат под ухом и ругаются, кому все-таки достанется корочка, даже если всегда рядом появляются мальчишки постарше и самым наглейшим образом отвоевывают ее себе.              Джисон со вздохом оглядывается по сторонам и занимает место за столом, не может перестать расцарапывать кожу на пальцах. Мама всегда говорит, что такая привычка когда-нибудь приведет его к страшной болезни, а если он продолжит грызть ногти, то вообще в скором времени склеит ласты.              Ему могло быть забавно с маминого бреда, если бы она не говорила это серьезно. Придет время, и он поверит, что довел себя до рака крови или чего-то подобного. Мама всегда много читает разные газеты, где о чем только не пишут, и слушает сплетни на работе, веря каждому написанному и сказанному слову. Феликс садится рядом и откровенно ноет.              – Чай – не какао, так что лучше радуйся, – Джисон смотрит в голубые бисеринки с усмешкой, поджимает сухие, местами потрескавшиеся губы в тонкую линию. – Только если глисты заведутся, сразу скажи, я отсяду от тебя.              Феликс закатывает глаза.              – Да тут от чая только название. Вода с сахаром, – пустой стакан с негромким стуком ставится на стол. – А отсесть ты от меня все равно не сможешь, у нас все парты заняты.              Джисон фыркает под нос нечто нечленораздельное и в мгновение хмурится. Феликс очаровательно – пусть и не до конца понимая, с чего вдруг такие перемены, – за ним повторяет, хлопает глазищами, будто пытается выспросить у друга, что случилось всего за пару секунд.              Вечные смены настроения за все время стали привычны, Феликс даже не задает вопросов, когда из веселого, активного мальчишки Джисон внезапно превращается в тихого и замкнутого, но озадаченность напрягает. Обычно он говорит о чем-то сразу, а не занимается чересчур очевидной мозговой деятельностью.              – Где твой портфель? – единственное, что Джисон спрашивает перед тем, как Феликс смотрит под стол, куда он вечно кладет свою собравшую пыль со всех поверхностей сумку.              – Не знаю, – взгляд на спинку стула – вдруг портфель там, – еще раз на пол. – Я вроде с ним сюда шел.              – Да я тоже помню, как ты под стол его швырнул.              Феликс в ответ на его слова снова почти закатывает глаза и в миг становится нервным, испуганно таращится на друга, посылая ему какие-то неизвестные сигналы, которые понимает только он сам. Видимо, вспомнил, куда дел портфель. Или что-то похуже.              – А никто к столу не подходил? Ну, пока ты тут меня ждал.              – Так я же с тобой рядом был, а портфели мы оставили…              Феликс выглядит так, словно сейчас с ним случится самая сильная и страшная в мире истерика. Джисон искренне старается понять, почему он весь превращается в одно сплошное встревоженное существо.              – У меня в тетради… – Феликс почти не дышит, замирает, вскипая вместе с мыслями. – У меня тетради все изрисованы рожами этих… Ну, ты понял же, да? – улыбается до того грустно, что, кажется, вот-вот расплачется.              У Джисона сердце падает куда-то намного ниже пяток.              – Пойдем тогда искать? – варианта другого просто не остается, Джисон даже придумать ничего не может. – Феликс… – и смотрит куда-то мимо друга, прямо за его спину.              Возможно, оборачиваться было ошибкой, возможно, вообще не стоило показывать страха, а еще больше – паниковать. Да все что угодно кажется самой масштабной в мире ошибкой, пока Феликс смотрит на борзого мальчишку без одного переднего зуба, держащего в руке его любимый портфель. К счастью, закрытый. Джисону хочется выдохнуть, Феликсу – задохнуться.              – Не это ищешь? – у него слова свистят шепелявостью, самодовольная ухмылка на маленьких губах.              Компания парней позади него взрывается смешками, буфет и вовсе затихает, смотрит во все глаза лишь на них. Джисон готов спрятаться под стол или слиться со стулом, только бы никто не перевел взгляда на него.              Феликс подрывается с места дергано, дышит рывками и сжимает кулаки. Он, крошечный, наэлектризованный волосами, напоминающий подпаленный сбоку зажигалкой одуванчик, воспламеняется чем-то совсем на него непохожим. Горит отчаянием и страхом, но не разрывает зрительного контакта.              За спиной мальчишки снова раздается смех:              – Пидорок злится? Как же страшно!              – Что я тебе сделал? Отдай портфель, он не твой, – голос вздрагивает вместе с ним, Феликс понимает, что не это должен был сказать. Он, блять, должен взять себя в руки.              – А то что? Дружку своему пожалуешься? – портфель падает на пол, взгляд мечется между Феликсом и Джисоном, будто сравнивания их. – Тогда лучше мамке. Знаешь, что про нее говорят?              Еще немного, и будет взрыв. Еще немного, и Феликс разнесет здесь все к чертям, и побледневший Джисон в этом слишком уверен.              – Мать мою не трогай, – шаг вперед, взбухшая на виске вена.              Феликс чудом не теряет самообладание.              – Как это? Уже каждый второй говорит, что она шлюха и по барам таскается, – мальчишка заметно напрягается. – Не слышал?              По буфету проносится удивленный вдох – никто никогда ничего подобного не знал – заводятся перешептывания, слышны отовсюду смешки. Феликс срывается с цепей.              Бросается на мальчишку бешеным, разъяренным щенком, хватает за ворот посеревшей, измазанной в чем-то непонятном рубашки, и щерится, чувствует, как растекается и бурлит внутри адреналин.              – Сука, я сказал тебе, мать мою не трогай, – Феликс шипит сквозь зубы, не слышит ничего, кроме собственного дыхания.              Его кто-то тащит назад – он даже не видит, кто именно, – силой отрывает от надвигающегося на него самодовольного ребенка.              – Что, тогда лучше трогать тебя? – смех нервный, рукава закатаны.              За спиной снова мерзкий, только сломавшийся голос:              – Можно подумать, он будет против! – буфет поддерживает его усмешкой. – Не хочешь в туалет зайти? Поболтаем, – мальчик лет пятнадцати высовывает свое лицо из столпотворения детей, толкается языком за щеку.              Джисон в растерянности смотрит то на Феликса, то себе под ноги. В голове не остается ничего, кроме надвигающейся паники и единственной мысли.              «Я должен что-нибудь сделать! Ну же, Джисон, думай, пожалуйста!»              Феликс будто не слышит. Он не обращает внимания на выскочившего мальчишку, не замечает чужих глаз на себе.              – Мразь, блять, – наверное, зря. – Чем ты сам отличаешься от пидора, предлагая «потрогать»? – улыбка растягивается чем-то ядовитым, до подскочившего в груди сердца агрессивным. – Правда хочешь «потрогать»? – Феликс снова идет вперед, ощущает, как липнет к спине черная, местами помятая рубашка. – Так пойдем!              Все, что происходит после – полнейший хаос из взревевших гулом детей.              Буфет наполовину пустеет, вываливается в коридор, через двери – прямиком на улицу. Школа гремит разговорами, классы выглядывают в окна, словно вот-вот произойдет нечто грандиозное.              Феликс один против озлобленных, хохочущих гиен. Он скидывает олимпийку на грязную, давно высохшую и пожелтевшую траву, чувствует себя где-то не здесь, где-то под землей, в духоте, в жаре, в аду, но не здесь. Тело пульсирует болью и злостью. Мальчишка скалится, прежде чем подходит вплотную.              Он хватает за волосы и тянет в сторону, весь сгибается, получая удар чуть выше паха. Феликс жмурится от боли, когда, кажется, вырывается клок волос, падает вместе с гиеной в грязь, сталкивая его с себя ногами.              Это больше похоже на возню, чем на драку, потому что мальчишка не перестает смеяться и лезть на него сверху, цепляться за шею обеими руками в попытке удушить.              Голова идет кругом, из носа текут то ли сопли, то ли сочится кровь, ногти впиваются в кожу. Боль сковывает все тело пульсирующим спазмом, Феликс изворачивается так, что удается даже самую малость подняться, прежде чем кинуться на мальчишку.              Руки пачкаются в крови – непонятно, в чужой или в его собственной, – ребра трескаются вместе с дрожащими вдохами. Гиена заезжает кулаком в кадык, коленом – прямиком в живот.              Из толпы кричат, что пора заканчивать. Уже перебор, видите ли.              Дети отступают, прячутся в стенах школы невинными, непричастными зверьками и разбредаются по классам. Остаются лишь самые наглые и надменные.              – Добей его, чего смотришь? – гогот разрезает повиснувшую тишину. – Или ты вдруг пидоров начал щадить, а?              Мальчик оборачивается и весь трясется от распирающей гордости, снова смотрит на сжавшегося и закрывающего голову Феликса. Плевать даже, что он не может дышать.              – Притянут же. Хочешь, можешь сам что-нибудь сде-              Сборище оставшихся школьников в мгновение замолкает вместе с окровавленным ребенком, замирает, глядя на внезапно подошедших парней. Тучи сгущаются на небе и проливаются покапывающим на головы дождем. Под нечитаемым взглядом становится не по себе.              – Валите отсюда, пока милицию еще не вызвали! – голос звучит громко, ударяет по вискам и врезается в кожу. Находится совсем близко. – Уроды, – он становится тише, растворяется в шуме дождя. – Пацан, ты дышишь там, нет? Сынмин, не стой, помоги.              Портфель валится из рук, вместо головы – кипящий, готовый взорваться в любую минуту котел. Джисон падает на колени рядом с Феликсом, пачкается в грязи, в траве, не обращает никакого внимания на подошедших парней.              Он ничего не сделал, пока его били. Он просто не смог, не придумал, не осмелился. Джисон не заступился, не сделал ничего, чтобы ему помочь.              – Алло, ты если сейчас разноешься и не поможешь нам, твой друг сдохнет, – мальчишка в прямоугольных очках хмурится, махая ладонью перед лицом Джисона.              Парень с темными волосами, собранными в хвостик, достает бутылку воды и просит посадить Феликса или хотя бы его приподнять, весь морщится, видя, как смешивается с каплями дождя стекающая по подбородку кровь вместе с соплями и слезами. Феликс почти захлебывается водой.              Джисон не может собрать даже пару слов, чтобы, наконец, хоть что-нибудь сказать. Благо, за него разговаривает явно напряженный парень.              – Как баба, – он качает головой, а Джисон резко на него смотрит. – Ты видел вообще, а? Тот придурок первым делом за волосы схватил, я такое в последний раз наблюдал, когда девчонки дрались.              Сынмин – Джисон хорошо запомнил его имя – в ответ лишь хмыкает и щурится, снимая усеянные каплями дождя очки. Он заглядывает в обсыпанное веснушками-вспышками лицо, ловит взгляд, стоит Феликсу приоткрыть глаза.              Это все так похоже на кошмарный сон, на выдумку, на больную фантазию Джисона, в конце концов, но никак не на реальность. Еще чуть-чуть и он проснется, мама зайдет в комнату, скажет, что проспал, да все что угодно, только не сплевывающий кровь Феликс и пробирающий до костей холод.              «Это моя вина.»              – Может в медпункт его отведем? – Сынмин смотрит то на своего друга, то на уставившегося куда-то вниз Джисона.              Феликс громко вдыхает и сглатывает, вскидывает голову, вытирая слюну рукавом рубашки. Он выглядит так, словно еще немного, и он рассыплется бисером по траве, распадется на множество мелких-мелких частиц.              – Нет! Я не хочу, чтобы маму в школу вызывали, – говорит тихо, сливается с дождем и шелестом поднявшихся ввысь опавших листьев. – Все уже нормально, – ни черта там не нормально.              – Герой, – парень с собранными длинными волосами вскидывает брови, закусывает пухлую губу, оценивая его внимательным взглядом. – Пойдем тогда к нам, – сталкивается взором с Сынмином. – Что не так?              – А он? – мальчишка в очках смотрит в сторону Джисона, будто он здесь лишний.              Или Джисон себе это только что просто выдумал.              – Тоже с нами, – Феликс хватается за протянутую руку, парень дарит ему маленькую, красивую улыбку. – Меня Хенджин зовут, а вас двоих, я так понимаю, Феликс и Джисон?              Лужи разливаются под ногами, одежда вновь промокает насквозь, мараются в грязи кеды, волочащиеся шнурками по асфальту и траве. Джисон несет в руках два портфеля – свой и Феликса, – Сынмин с Хенджином помогают другу держать равновесие, пока они все вместе идут... куда-то.              Джисон даже не удосужился спросить, куда это «к нам», а просто пошел следом за ними, хотя стоило хотя бы поинтересовался, узнать, зачем и для чего они идут «к ним», если могли просто зайти к Феликсу: его родителей все равно нет дома. Это все так странно, но так нужно и необходимо. Без них Джисон давно бы задохнулся в панике, стараясь хоть как-то Феликсу помочь.              Или он вообще бы ничего не сделал.              Сердце бьется с каждым шагом все быстрее, спина потеет, и взмокает лоб, в горле скребется нечто, напоминающее то ли ком, то ли рвущийся наружу всхлип – не разберешь. Он обязан был защитить Феликса, как защищает его самого друг, вступаясь за него, стоит кому-то сказать лишнее слово в его сторону. Феликс каждый раз говорил, что все хорошо, улыбаясь ему после очередной стычки, говорил, что всегда будет на его стороне несмотря ни на что.              И Джисон не может отплатить ему тем же. Он может только смотреть, а потом – плакать в подушку, потому что струсил и поджал хвост. Жалкий, ничтожный ребенок.              Асфальт сменяется узкой тропинкой, мысли – другими, более нагнетающими и пугающими. Джисон смотрит Феликсу в спину, прислушивается к негромким разговорам новых знакомых и впервые за всю дорогу оглядывается.              Они где-то среди совсем разваливающихся, серых многоэтажек, с такими же, как и они, едва живыми детскими площадками, состоящими из нескольких качелей, сооруженных из колес и досок. Вряд ли здесь живет много людей – дома почти в аварийном состоянии, – но в окнах горит тускленький свет. Джисон шмыгает носом, хлюпая носками в вымокших кедах. Мама, наверное, будет не в восторге.              Тропинка становится давно разломавшимся, словно даже не нужным в этом месте, асфальтом, путаются под ногами шнурки, и сбивается шаг. Идти осталось еще немного, потому что дальше один сплошной лес. Не в лес же они идут, правильно?              Мама говорила даже близко к нему не подходить.              Недалеко стоит бежевая «Жигули», значит, люди здесь правда есть. Если эти парни захотят их убить, то точно кто-нибудь придет на помощь. Джисону очень хочется в это верить.              – Дверьми только сильно не хлопайте, а то там сыплется отовсюду. Не очень, в общем, – Хенджин давно уже отпустил Феликса, ведь он половину пути уверял, что в состоянии ходить.              Сынмин, стоит им только зайти в подъезд, надевает очки и оборачивается на Джисона.              – Выглядишь так себе, – слишком непрямолинейно.              Джисон уверен, что выглядит намного хуже, чем «так себе».              – Спасибо, – заглядывает в глаза – у Сынмина они чуткие и глубокие, знающие, прямо как у какого-нибудь мудреца, – понятия не имея, правда, за что благодарит.              – Рано еще, – он отмахивается, поднимаясь вверх по обгрызенной местами лестнице. – Вот если тебе одежду сухую дадут, то можешь поблагодарить. И если друга твоего в порядок приведут, а пока – не за что.              Звучит так, словно у них подобное случается каждый день. Благотворительность какая-то, что ли? Джисон ни черта не понимает, следуя за Сынмином на второй этаж, и мнется на пороге, прежде чем войти в квартиру.              Пахнет жареной картошкой и чем-то, напоминающим дом... Мама, должно быть, еще не вернулась с работы.              Из-за угла высовывается мальчишка лет четырнадцати и улыбается до того широко, что Джисон сам невольно хочет ему улыбнуться, но получается только измученно вздохнуть и скинуть с плеч тяжелые портфели. Хенджин снимает кофту и кроссовки, выскакивает из мокрых носков под недовольное бормотание Сынмина.              – Вы раздевайтесь, проходите, – Хенджин становится еще доброжелательнее и милее, чем был до этого. – Чонин, проводи их в ванную, я одежду сухую принесу, – он скрывается в одной из комнат, громко копошась, наверное, в шкафу.              Джисон чувствует себя странно и неловко, переглядывается с более расслабленным Феликсом, измазанном в крови и грязи. Он аккуратно улыбается и морщится, когда сглатывает, идет за... Чонином, кажется.              Из дальней комнатки слышатся чьи-то голоса – один из них напоминает голос Сынмина, – Феликс рядом шмыгает носом и смотрит на свое отражение в зеркале, спешит как можно скорее умыться, хотя ему стоит помыться целиком.              В ванную заходит Хенджин.              – Я что-то не подумал, – он, переодетый, чешет затылок и смотрит то на одного, то на другого. – Феликс, вот полотенце и одежда, мокрую потом мне отдашь, я ее по батареям развешу – они у нас очень горячие, – а ты, – Хенджин поворачивается к Джисону, – иди за мной. Господи, лишь бы Чан опять не ворчал, что мы все полы засрали, он-то еще не знает, что вы у нас тут. Чонин, принеси полотенце!              Джисон, если бы встретил Хенджина при других обстоятельствах, ни за что бы не подумал, что он такой шебутной. Хенджин – это что-то хаотичное, собранное из разных носков и пальмочки из волос на макушке. Он оставляет его в комнате наедине с одеждой и полотенцем, а сам уходит, перед этим сказав, что ждет на кухне. И Хенджин нисколько не странный. Хенджин живой. Такой же живой, как и Феликс.              Голова гудит страшно, и болят уши. Джисон хочет прямо сейчас укутаться в одеяло и заснуть так, чтобы на подольше, но получается лишь вздрогнуть от пробравшего холода и внезапно открывшейся двери.              – Извините, – единственное, что он успевает сказать, прежде чем парень, видимо, не ожидавший увидеть его здесь, обратно закрывает дверь.              И сколько здесь людей? Джисон насчитал уже четверых, потому что тот, кто заглянул сейчас, наверное, и есть Чан, о котором говорил Хенджин.              Слишком странно.              Одежда великовата и сидит прямо как мешок, но Джисону в ней неожиданно уютно и как-то слишком тепло, почти жарко. Батареи, должно быть, действительно очень горячие. Он морщится, когда голова отзывается тупой болью, и оглядывает комнату.              На стене висят противно тикающие часы, показывающие четыре вечера. До прихода мамы осталось еще около трех часов, если она вдруг не решит снова вернуться еще раньше, как стала часто это делать. Обычно она задерживается до десяти или одиннадцати. Бывает, даже до самой ночи.              Односпальная кровать осторожно заправлена, рядом деревянная тумбочка, шкаф, всякие разные растения и куча всего-всего. Здесь и книги, и плакаты с известными музыкальными группами, красный магнитофон – прямо как у него! – и даже чайный сервиз. Джисон позволяет себе осмотреться совсем немного, а после все же выходит из комнаты. Феликс до сих пор отмывается от крови.              – Чан только к шести вернется, но, я уверен, он был бы вам рад, – Хенджин ждет, когда засвистит чайник, и кивает в сторону прямоугольного небольшого стола. – Ты садись, не стой в проходе. Место можешь любое занять, у нас все добрые, – он ставит на стол тарелку с вафлями и пряниками, напоминает всем своим видом какую-нибудь очень заботливую маму.              Чонин встает на носочки, чтобы достать из шкафчика кружки, молчаливо везде ходит хвостиком за Хенджином. Причем, очень стеснительным хвостиком.              Сынмин появляется на кухне незаметно и неожиданно, словно он все время здесь находился, просто его никто не замечал. Он усаживается за стол и грызет вафлю, удивленно хлопает глазами на Чонина.              – Ты ж не затыкаешься никогда, – говорит специально и смотрит хитро. Джисон назвал бы его каким-нибудь чертом. Не хватает только рогов и длинного хвоста.              – Не затыкается Хенджин, а я разговариваю, – Чонин почти цокает и садится рядом, сталкиваясь взглядом с Джисоном. – Привет?              Джисон чувствует себя до ужаса неловко.              – Привет...              Феликс едва не запинается о порог и оглядывает небольшую, немного тесную кухню.              – Садись за стол, – Феликс в Хенджине явно вызывает какие-то очень мягкие чувства, раз он так с ним хлопочет. Или это просто банальное сочувствие и желание помочь. – Ну вот, почти все в сборе, – он хочет продолжить говорить, но отвлекается на чайник. – Только Чана с Чанбином не хватает, а Минхо... Где Минхо? Он же здесь был.              – В другой комнате, – Чонин встает, чтобы помочь с чаем, возится рядом со старшим.              – Ты бы его позвал, а то мы все есть собираемся. Без него некрасиво как-то, он ведь готовил, – Хенджин старается говорить потише, но получается не очень. Чонин в ответ только пожимает плечами.              – Он сказал, что поел, я уже звал.              Феликс рядом кашляет и смаргивает слезинки с пушистых ресниц, виновато улыбается, стоит кому-то из мальчишек на него взглянуть. Он выглядит болезненно, но еще больше – уставше. Дождь за окном только усиливается, внезапно моргает лампочка.              Они перебираются из кухни в гостиную, рассаживаются по дивану и креслам, Чонин и вовсе усаживается на ковер, заинтересованно слушая рассказ Хенджина о... А о чем он вообще говорит?              Феликс слушает внимательно и редко что-то отвечает – у него отвратительно болит горло, – поглядывает на улицу, надеясь, что дождь все же прекратится, и одежда поскорее высохнет. Но ему, как и Джисону, здесь хорошо.              Сынмин разговаривает с кем-то в другой комнате, и Джисон, честно, старается не прислушиваться, только получается это с трудом. Он словно ругается или ворчит. Непонятно.              Джисон давно не ощущал себя где-то, кроме дома, настолько спокойно.              Входная дверь хлопает, оповещая о приходе еще одного человека. Это, наверное, как раз Чан, о котором говорил Хенджин. И сколько их тогда здесь? Шесть, если посчитать еще одного парня?              Чонин поднимается с пола и идет в коридор, весь светится, ослепляя своей яркой – Джисон невольно сравнивает его с Феликсом – улыбкой.              – У нас гости! – он говорит до того радостно, что едва удается не улыбнуться.              Чан – прекрасный человек, и Джисон понял это сразу же, как только он вошел в гостиную. Он, очевидно, года на четыре старше, а еще довольно высокий и хорошо сложенный. Любой мальчишка бы ему позавидовал, особенно Феликс, который сидел с открытым ртом, понимая, кто он такой. Не понимал лишь Джисон, потому что, видимо, когда-то успел прослушать всю болтовню друга. Оно и к лучшему, может быть.              У Чана милейшие ямочки на щеках и заботливые, уставшие глаза, недлинные, кудрявые волосы. Он смеется, когда Феликс щебечет, что рад с ним познакомиться, а после поджимает губы. В нем словно плещется ностальгия или воспоминания о детстве, нечто такое, от чего ползут по коже мурашки и с нежностью бьется под ребрами.              Чан – лидер шайки, о которой рассказывал Феликс. Той самой, натворившей кучу всего в школе и которую все еще уважают. Джисон не может сдержать смеха, смотря на восхищенного Феликса.              Сынмин выталкивает из комнаты еще одного парня, и Чан с улыбкой закидывает руку на его плечо, притягивая поближе к себе.              – А это Минхо – мой неродной младший брат.              Хенджин звонко смеется с недовольного выражения лица этого самого Минхо, а Джисон впервые чувствует себя здесь некомфортно.              – Чанбина только не хватает, но он в общежитии живет и появляется тут реже, чем мы, – Чонин вздыхает, оглядывая комнату. – Вы ведь теперь с нами, да? – он смотрит сначала на Феликса, а после переводит взор на Джисона.              Над ответом даже не приходится задумываться.              – Тогда, – Чан хлопает в ладоши и улыбается. Улыбка его чем-то схожа с Чонином, как и улыбающиеся, понимающие глаза. – Добро пожаловать!              Дети воспламеняются счастьем и горят чем-то одинаково радостным, смеются, когда Хенджин рассказывает анекдот. И все это так по-домашнему, так необходимо, что щемит в груди и щиплет в носу. Уходить не хочется, но мама будет переживать, если Джисон не вернется вовремя, еще и Феликса нужно проводить.              Джисон хочет поблагодарить мальчиков за теплый прием и вкусный ужин, за помощь, за желание дышать и жить. Он дарит им улыбку, прежде чем открыть дверь в серый, обшарпанный подъезд, и встречается с темными кошачьими глазами.              – Мне сказали проводить вас до поворота, – голос мягкий, почти бархатный. Джисон смотрит в сторону Феликса, а ему вообще почему-то все равно.              И как такое возможно?              Закат окрашивает небо вспыхивающими яркими цветами, отражается в лужах, во взглядах. Джисон почему-то вляпывается в кошачьи глаза, как в рассыпавшуюся под ногами лужу, и улыбается нервно, останавливая себя перед тем, чтобы снова начать благодарить за все на свете. Он никогда себя так не вел, это явно что-то новое.              Феликс прощается, поворачивая в сторону дома, а Джисон просто глубоко и спокойно дышит, чувствуя, как звенит в голове тишина. Минхо засовывает замерзшие руки в карманы куртки и, наверное, поскорее хочет пойти обратно. Джисону тоже холодно до жути, потому что у него не до конца высохла одежда, но возвращаться не хочется.              Он бы сгорел вместе с закатом и воспламенился как-нибудь потом, в их следующую встречу с этими замечательными мальчишками.              – Мне еще далеко идти, так что... Пока? – Джисон оборачивается и говорит почти без неловкости. Удивительно легко дышит.              Минхо лишь кивает и машет на прощание рукой, не произнося ни слова. Он в принципе молчал всю дорогу и шел немного позади, где-то глубоко в своих мыслях.              Джисон хотел бы услышать его голос снова.