Распятие хрупкой бездны

      Под ребрами разгораются чувства-вспышки, рассыпаются чем-то крошечным, почти невидимым, и дышат. Вдыхают резкими порывами сигаретный дым, давятся, кашляют от смеха и вытирают слезы.              Чувства-звездочки живут и светятся, сияют нежностью, делятся мягким теплом, пробираясь под сердце, в самую глубину, затаиваясь там среди страхов и накрывающей тоски. Искрятся, полыхают, догорают вместе с воспламененными мыслями, прячутся за колючими ветвями, цепляются за листья крапивы.              Джисон почти не боится, он давно смирился с преследующими кошмарами, словно они всегда были частью его жизни – даже если это не так – и до сих пор ей остаются. Плевать, что щиплет в носу и слезятся глаза. От заведенного биения в груди, проламывающего вздрагивающие кости, хочется скулить и утыкаться лицом в подушку, закрывать уши, надеясь, что это поможет избавиться от приближающегося скользкого страха.              И лучше бы, наверное, он и вовсе не ложился спать. Больше никогда.              Обычно непродолжительный сон превратился в двенадцать часов беспокойства и кошмаров, взмокшее тело, ощущение опустошенности и чего-то мерзкого, давящего на корень языка. Джисон просто хочет верить, что это из-за какого-нибудь стресса или просто из-за того, что он слишком много себя накручивает безо всякой причины. Хотя, вроде бы, все хорошо. Он даже улыбаться и смеяться стал чаще.              Мама будто бы ничего не замечает или действительно не замечает – Джисон понятия не имеет, так ли это. Она, кажется, успокоилась с вечной тревогой и перестала жужжать о том, как же сейчас стало опасно жить, что детей убивают и неизвестно что в мире творится. Джисону даже думалось, что еще немного, и у нее разовьется какая-нибудь паранойя, а следом за ней с ума сойдет и он.              И не все так плохо, пока можно спокойно дышать и знать, что мама не волнуется. Она лишь хвалит за оценки, которые совсем никак не изменились и все еще остаются тройками и четверками, чего не делала раньше. Мама и о друзьях спрашивать перестала, просто, наверное, видит, что Джисон стал немножечко счастливее с тех пор, как в его жизни сначала появился Феликс, а потом и еще шесть мальчишек.              Это ощущается чем-то странным, почти неправильным, похожим в то же время на очень хороший сон. Футболка пропитывается водой, по локтям течет прямо на пол.              Чтобы стать похожим на человека, умыться недостаточно. Горло сохнет. Надо бы добраться до кухни, а еще проверить, не приготовила ли мама чего-нибудь на завтрак. Она на работу ушла очень рано, Джисон, правда, знать не знает, во сколько.              Снова тиканье часов, разламывающаяся на части черепушка.              Феликс вчера пообещал за ним утром зайти, чтобы вместе пойти в школу. Они уже пытались такое практиковать, но каждый раз Феликс просыпался слишком поздно и мчался не к другу навстречу, а на урок. Джисон в такие дни приходил ко второму. В общем, ничего не получалось.              Сегодня, вроде как, все в силе. Феликс говорил, что попросил маму его разбудить пораньше. В холодильнике ничего, кроме банки скисшего молока, чеснока в самом дальнем углу и пары яиц. Без масла он только испортит сковороду, если решит приготовить подобие глазуньи. В ящике должен быть хотя бы хлеб.              Голова гудит жутко, и часы делают только хуже. Отмерзают пальцы, по коже бегут мурашки.              Джисон совсем не заметил, когда снова стало нечего есть. Мама редко дает деньги в буфет – знает, что он их не тратит, – но последний месяц о них даже не говорит, а Джисон и не думает об этом. Он вообще почти не думает о чем-то реальном, настоящем. Обитает в своих мыслях, но только лишь во внезапно появившихся мечтах и каких-то глупых планах.              Нужно спуститься на землю. Под оглушающее тиканье стрелки раздается стук в дверь. Джисон едва успел натянуть второй носок и надеть теплый свитер.              – Ты собрался уже? – Феликс шмыгает красным носом и поправляет съехавшую набок синюю шапку. На улице похолодало. – Там Чонин еще ждет, он только подниматься не стал: кошку гладит.              – А он почему с тобой? – будто бы недовольно. Стоило бы сменить тон, Джисон, между прочим, Чонину очень-очень рад. – Ну, то есть, как так вышло, что вы вместе? Он ведь ближе к школе, чем ты, живет, – от шарфа чешется шея.              – От Чана шел, – Феликс с улыбчивым «Здрасте!» здоровается с вышедшей из квартиры старушкой, вытирает нос ребром ладони. – Чонин, кстати, передал, что нас Чан в пятницу после школы в гости зовет, как раз познакомимся с Чанбином.              Дверь запирается на ключ, неприятно потрясываются руки. Джисон, наверное, думает над ответом чересчур долго, раз Феликс, уже не ожидавший, что он заговорит, вскидывает брови. Или это его так ответ удивил?              – Я не очень хочу, – портфель тянет тяжестью вниз, съезжает с плеча. – Там… – он поджимает губы и решает не продолжать.              У Феликса взгляд внимательный и чуткий, какой-то вдруг слишком серьезный. Он останавливается у выхода из подъезда и преграждает путь, будто Джисон сможет куда-нибудь прямо сейчас убежать.              Он бы, честно, убежал. Обратно в квартиру, например. В ней хотя бы чуть теплее.              – Все же нормально было, с чего ты вдруг не хочешь? Я без тебя никуда не пойду, – Феликс хмурится, а это плохо. Джисон ни за что не желает его раздражать. – Ты если стесняешься, то ничего страшного, я ведь с тобой везде, да и Чонин тоже.              – Там Минхо, – ему до последнего не хотелось это говорить. От Феликса приходится прятать глаза. – Мне кажется, он не очень нам рад, мы… я среди них, нет, среди вас лишний. Точнее, – нервы совсем ни к чему. Джисон в накатывающей тревоге ищет оправдание. – Ну, мы там были всего пару раз, но он с нами ни разу так и не заговорил нормально, а он ведь почти главный и…              – Я понял, – Феликс дышит напряжением. – И что? Он просто не такой открытый и доброжелательный, видимо, как остальные. Чан нас принял, – дверь подъезда открывается с режущим слух скрипом. – Пойдем.              Джисон внезапно чувствует себя виноватым. Иногда все-таки надо держать рот на замке, иначе он портит всем настроение.              Конец октября ощущается до того морозно, что хочется залезть под одежду с головой, целиком закутаться шарфом, а лучше вообще никуда из кровати не выбираться и сидеть под одеялом. В общем, никак Джисон понять не может, почему Чонин без шапки и в расстегнутом пальто сидит и гладит полосатого уличного кота.              И он словно светящийся, до волшебного сказочный, выделяющийся среди серости своей рыжей, почти что огненной макушкой.              Чонин самую малость напоминает кота или какого-нибудь озорного, хитрого лисенка. Он согревает ямочками на щеках – прямо как у Чана! – расцветает едва заметными веснушками на носу и горит каре-зелеными глазами, все-таки прячет руки в карманах пальто.              – На меня вчера физик решил наорать, представляете, – Чонин запинается о какой-то камушек на пути и хватается за предплечье Феликса, пока тот едва ли не давится щелкающей жвачкой. – Требовал, чтобы мама сегодня в школу пришла, потому что у меня поведение «от-вра-ти-тель-ное»! Прям так и сказал! – шнурок на кроссовке развязывается и путается под ногами. Чонин грозно на него смотрит.              Воспламененный оборванец.              – Он мне то же самое говорил, когда еще не знал, что я в физике разбираюсь, – Феликс гремит брелоками на портфеле, заправляет за уши растрепавшиеся волосы. – Я потом к доске вызвался и решил задачку, которую он сам же выдумал. Ты бы видел его лицо! После этого больше ко мне не придирается, – развязанный шнурок попадает под подошву, Чонин рядом снова запинается. – Да завяжи его уже!              – Вообще, – мальчишка просьбу усердно игнорирует, – ко мне никто обычно не лезет, потому что знают, чей я, – у него от гордости в груди горячо вскипает. – Но физику все равно. Я вместо мамы Чана попрошу прийти – он все-таки мой дядя, – и тогда точно все быстро решится.              У Феликса отваливается челюсть, скатывается с макушки шапка. Джисон смотрит на них то ли в недоумении, то ли в потрясении, весь хмурится.              – Серьезно?! – голубые глазки становятся еще больше, чем когда-либо были.              Огненный Чонин давится смешком и, ощущая неловкость, наклоняется, чтобы завязать шнурок и, наверное, чуть-чуть подумать над ответом. Он краснеет и без того розовыми щеками, мечет взором по изумленным лицам.              – Я думал, все знают. Мы ведь похожи, его старший брат – мой папа, а они совсем ничем не отличаются. Разве что образом жизни, – его взгляд словно темнеет, но лишь на долю секунды. – Ну хватит так смотреть, пойдемте лучше!              Всю оставшуюся дорогу Феликс не затыкается и не перестает расспрашивать о том, как к Чонину относятся, зная, что Чан является его родственником, а Чонин даже рад о себе рассказывать, как и рад рассказывать о заслугах своего дяди. Например, Чан организовал за школой курилку и разрисовал вместе с шайкой серые стены. Феликс, чем больше слушает, тем еще сильнее радуется, что оказался среди них, и сильнее уважает Чана.              Джисон с ними, но в то же время не совсем. Где-то между мыслями и бурным диалогом обо всем, что творилось в школе раньше. Чонин действительно много болтает, даже больше Феликса, говорит о драках, как о величайших сражениях, и описывает все так, будто сам принимал участие. Что-то о сломанной руке Чана и переломанных костях хулиганов, об алкоголе, каком-то баре, выпивке. Джисон потерял нить повествования еще на котятах, которые жили на школьном чердаке.              Чувство неприятное, словно рассеянное. Чонин машет рукой по пути в кабинет математики, Феликс рядом освещает весь мрачный коридор своим счастливым сиянием. И вроде бы все хорошо.              Дети привычно жужжат, наполняют класс разговорами, запускают в потолок бумажные самолетики – странно, обычно они занимаются этим на уроках – и смеются до того звонко и задорно, что начинает гудеть голова от непрекращающегося шума. Джисон вздыхает довольно громко, а Феликс заметно скучает.              Обидно немного. С появлением ребят все изменилось. И не в пользу Джисона.              От окна дует, кто-то захлопывает стеклянную, местами побитую форточку с резким скрипом; гремит замерзшее сердце. В кармане спортивных штанов греется пачка сигарет, которую Джисон решил захватить с собой, потому что у Феликса начали внезапно слишком быстро заканчиваться сигареты. Хенджин просил его не делиться с Чонином. Феликсу, видимо, все равно. Джисон и сам бы ему не отказал.              Мысль о знакомстве с Чанбином не дает покоя и ощущается так липко, что хочется сходить умыться или лучше вообще переодеться во что-нибудь уютное, а не сидеть в колючем свитере, шоркающем кожу на покрасневшей шее. Нет, просто хочется домой и желательно как можно скорее. Первый урок начинается слишком медленно. Время тянется беспощадно.              Феликс почему-то оживляется и толкает локтем в бок.              – Там это, ну, о маньяке опять говорят. Ты же все выспрашивал недавно, помнишь? Девки сейчас сказали, что духа вызывали, а он им…              – Боже, Феликс, – глаза закатываются сами собой, Джисон качает головой.              Феликс смеется и ударяет ладошкой по плечу, укладывается на парту, сдувая с лица упавшие черные пряди. Требующий внимания щенок.              – Надо же как-нибудь тебя развлечь, а то ты вечно непонятно где находишься. Ну ничего, в пятницу повеселимся! Чонин пообещал, что будет круто, – Джисон смотрит недоверчиво, и Феликс подавляет недовольное цоканье. – Ты не выспался что ли?              – Да, – ложь.              Нелюбовь к обману превратилась в нечто, без чего нельзя обойтись. Феликс, вроде как, верит и успокаивается. Начинается урок.              Пятница. Джисон правда хочет верить, что она окажется хорошей, и что этот пока незнакомый Чанбин будет рад его с Феликсом присутствию. Хотя, судя по описанию болтливого Чонина, он, несмотря на его довольно грозный вид, добрее всех их вместе взятых. Возможно, это была шутка. Возможно, им все еще есть чего бояться, но кого Джисон опасается точно, так это единственного человека, который, пусть и проводил его с Феликсом до поворота в первую встречу, после даже не здоровался. Точнее, не здоровался с Джисоном. Феликс, видимо, почти у каждого, кому плевать на внешность, вызывает самые теплые чувства.              Но все же он ни с кем не разговаривал и молча иногда поднимал взгляд, читая какую-то книгу. Может, он читает о том, как незаметнее убить и потом спрятать труп? Джисон бы поверил. Минхо за те два раза, что они находились дома у Чана все вместе, заговорил только с самим Чаном. Джисон, по крайней мере, не видел, что он еще хоть раз открывал рот. И не то чтобы он за ним приглядывает. Просто заинтересован.              Минхо красивый, а красивые люди всегда привлекают внимание, ведь так? Джисону он кажется далеким, отстраненным от мира, словно Минхо вечно где-то в своем, закрытом от всех пространстве. И при этом он совершенно очаровательно улыбается Чану и смеется с его шуток. Это запомнилось слишком хорошо, врезалось в память, отпечаталось как-то чересчур глубоко. Джисон солжет, если скажет, что не хотел бы с ним подружиться.              Может быть, они смогли бы стать друзьями. Феликс что-то пишет в тетради.              Мама всегда говорила перестать слишком много думать и просто жить, не задумываться над всякими пустяками, не имеющими ровным счетом никакого значения. Джисон вечно спрашивал, место ли ему среди ребят на детской площадке, почему они не играют с ним и нужно ли вообще тогда находиться где-то, где его не принимают, где на него постоянно смотрят.              Насмешливо, с презрением.              И как Джисон должен был перестать, если мама сама вечно волновалась, когда ловила чей-то взгляд? Как он должен был со всем справляться, если мама всегда противоречила своим словам? В классе становится душно, под свитером нагревается кожа.              В день, когда он с Феликсом попал в дом Чана, все тоже на него смотрели, но эти глаза были наполнены чем-то теплым и спокойным. Джисон не хочет бояться этих глаз. Мысль разрезает мягкую плоть неожиданной уверенностью, давит на черепную коробку пульсирующей болью. Если испугается, все посчитают его странным. Если испугается, его никогда больше не примут.              Феликс щелкает жвачкой, надувает ее размером со свое лицо и закидывает на плечо портфель, морщится, когда холод пробирается за шиворот и вызывает неприятные щекочущие мурашки.              – Ты домой? Сынмин просто просил подождать его после уроков, он задержится немного, – у него в шапке спрятаны замерзающие ладони, а блондинистая макушка вся светится, краснеют уши.              – Не знаю, – неправильный ответ. У Феликса появится слишком много вопросов.              – Ладно, я тогда в школе его подожду. Холодно кошмар, – Феликсу почему-то все равно.              Джисон, честно, не хочет на него обижаться. Сынмин интереснее и умнее, а еще отличник. Он с ним как небо и земля, совсем далекие и разные, даже несопоставимые. Ветер облизывает морозцем щеки, вынуждает идти быстрее, почти бежать, чтобы поскорее оказаться дома.              День сегодня непонятный, словно ненастоящий. Феликс ведет себя не так, как обычно, ощущения в груди почему-то слишком неприятные, тянущие вниз чем-то таким, отчего становится не по себе. Должно быть, во всем виновата утренняя новость или беспокойство перед пятницей, хотя до нее еще пару дней. Джисон волнуется заранее.              Дверь в квартиру открыта нараспашку.              Сердце падает куда-то ниже пяток, прямиком под лестницу, вздрагивает вместе с грудью и проламывает хлипкие кости. Он ведь закрывал дверь перед тем как уйти в школу. А правда ли закрывал?              Нужно посчитать до трех и успокоиться. Посчитать до трех и зайти внутрь, это ведь всегда помогает, чтобы взять себя в руки. Ну же. Портфель давит на взмокшую спину, дыхание замирает где-то глубоко внутри.              Если сейчас его убьют, то ничего страшного. Зато не придется никуда идти в пятницу. Ну и бред. Шаг вперед кажется чем-то немыслимым.              В груди взрывается сердце, под свитером все зудит. Портфель слишком громко падает у входа, Джисон заглядывает в квартиру. Чувство дикое, он будто вот-вот умрет.              Через стекло в двери, ведущей в мамину комнату, видно чей-то силуэт. Может, стоит бежать, пока не стало поздно? У мамы никогда не было дорогих украшений, вору даже красть нечего. Что-то шуршит, неизвестный, видимо, роется в шкафу.              Под ногами скрипит пол, внутри все сжимается.              – Сынок, ты уже вернулся? – силуэт выглядывает из-за двери. Мама держит в руках свой темно-фиолетовый берет, выделяется привычной бледностью на фоне темноты и серости квартиры. – Я документы ищу, на работу надо принести, утром совсем забыла. Никак найти не могу.              Хочется уничтожиться.              – Почему ты дверь не закрыла? Холодно, – Джисон выглядит так, будто пробежал марафон.              – Да я торопилась, даже не разулась. Иди на кухню, поешь, я пирожков у бабушки в центре купила. Должны быть вкусными, с капустой. Ты такие любишь, – мама снова скрывается в комнате.              И зачем он так пугался? Все ведь хорошо. Ребра хрустят под вздохом. Стрелка часов врезается в череп.              Может, он так странно себя сегодня чувствует, потому что ни черта не ел со вчерашнего дня? Пирожки выглядят аппетитно, тем более с капустой, только вот кусок в горло не лезет. Пропитавшийся пóтом свитер летит на пол, вместе с ним сдирается кожа, цветет мурашками все тело.              Мама хлопнула дверью. Наверное, придет сегодня не раньше полуночи. Джисон ощущает себя так, словно он где-то под водой, еще немного и коснется дна, растворится в глубине вязкого болота. Отражение смотрит на него своими чернеющими, расплывающимися глазами, гремит выпирающими костями и дышит глубоко, рывками, проталкивает в себя воздух через тошнотворный ком.              На месте горлышка от свитера красная полоса, невольно сравнимая со шрамом от петли. Он видел точно такую же у мальчика из детства, но мама просила с ним не разговаривать. Он тоже был не таким.              Вены переливаются под тонким слоем полупрозрачной кожи, оголенные ребра трескаются под размытым взглядом. Хуже всего выделяются лишь неподходящие несуразному и хлипкому телу щеки. Слишком округлые, чересчур большие. В отражении вскипает ненависть.              Со всхлипом проливается усталость.              Делом бы заняться. Уроки сделать, например, или гитару помучить, хотя хотелось бы просто поспать. Сегодня произошло слишком много всего. Стеклянное окно трещит и поскрипывает, ветер врывается через щели и цепляется за легкую шторку, пробирается под футболку неприятным холодом. Все-таки стоило дождаться Сынмина и не идти домой.              Возвращение в поглощающий мрак сделало только хуже. У инопланетного существа отмерзают конечности.              Тишина оглушает, дарит ощущение спокойствия и чего-то мягкого, почти усыпляющего. Учебник по литературе захлопывается, по страницам размазываются слова. Мелодия, издаваемая домашним телефоном, разрезает сонливость. Приходится несмело взять трубку.              Джисон терпеть не может разговоры по телефону.              – Алло?              – Джисон, это ты? – голос Феликса настолько узнаваем, что его невозможно спутать ни с чьим другим.              – Нет, это его мама, не звоните сюда больше, – смешок вырывается сам по себе, настроение меняется как по щелчку. Или, наверное, виной всему служит Феликс?              – Ты зря ушел, Сынмин тако-ое рассказал! Я до завтра бы не дотерпел, короче, слушай! – Джисон почти видит, как он перебирает что-нибудь в руке или барабанит пальцами по всему, что попадается на глаза. – Сегодня прямо около леса труп нашли! Недалеко от дома Чана, представляешь?! Сынмин сказал, это был ровесник Чонина, но пока ничего толком не понятно. В общем, жу-уть, я как-то перехотел в пятницу идти, – у него в словах слышна улыбка. – Завтра по-любому вся школа начнет обсуждать, еще больше узнаем.              – Ага, и мама моя тоже начнет обсуждать, и ни к какому Чану я тогда вообще не пойду.              – Пойдешь! Я тебя через окно вытащу!              – Со второго этажа?              – Да хоть с третьего!              В груди греет. Феликс коротко прощается перед тем как повесить трубку. Тиканье часов вгрызается в мысли.              Снова лес и убийство, снова терпеть мамину тревогу и слушать ее нескончаемые беспокойства. Это никогда не закончится, Джисон почему-то слишком уверен в том, что оно так и есть.              И все равно волнительно, словно он тоже под прицелом. От глаз не спрятаться, как не скрыться от настигающего урагана в голове, от самого себя, в конце концов. Все смешивается, сливается воедино, и рядом кто-то дышит. Наверное, стоит заканчивать со всем этим бредом.              Еще немного и достигнет края сумасшествия. На улице настолько противно холодно, что и не выйдешь, а проветриться нужно. И подышать – тоже.              С другой стороны – не с той, что сравнима с паранойей, – Джисон слишком заинтересован. Даже если страшно, то плевать, ему всего лишь хочется узнать, увидеть. Возможно, ему не стоит пытаться лезть, но чем он отличается от остальных? Другие мальчишки тоже ведь захотят все разузнать. Разве он хуже?              Осталось лишь дождаться завтрашнего дня и не забивать голову чем попало, только с этим немного проблемно. Джисон кроме ерунды ни о чем больше не думает.              Одеяло приятно давит тяжестью на плечи, заставляет закутываться чуть ли не целиком и прятать в подушке замерзший нос. Батареи едва теплые, отопление настолько слабое, что холодно будет, наверное, даже в пяти кофтах и десяти шерстяных носках. На гитаре не поиграешь, пальцы коченеют. И заснуть не получается. Паршиво.              Должно быть, завтра одни слухи и будут. Дети любят выдумывать и преувеличивать, особенно, когда дело касается чего-то настолько страшного. Может, если в пятницу он все-таки пойдет вместе с Феликсом к Чану, то он расскажет больше и правдивее?              Плюс одна причина пойти. Неубедительно.              Хотя, скажи Чан какую-нибудь самую очевидную глупость, Джисон поверит. Ему невозможно не верить.              Шторка вновь взмывает вверх от стучащего в окно ветра. Живот болит. Интересно, мама уже узнала? Лишь бы нет. Стоит сходить на кухню и хотя бы чуть-чуть поесть. Пустота в желудке кричит о том же. Хотелось бы, чтобы она как-нибудь перебралась в голову и сожрала все мысли.              И что вообще происходит?              Заснуть все-таки с трудом, но получается, а поесть – нет. Джисон бы назвал это наказанием за… В общем, не важно за что. В зеркале ничего, кроме самоуничтожающегося сгустка чего-то, он не видит. По губам течет, растворяется бордовыми разводами в ледяной воде. Двенадцать часов сна превратились в три. Виски пульсируют.              Маму ночью он не встретил, но слышал, как закрылась входная дверь. Она бормотала, ругалась на холод, что ли. И плакала. Это Джисону показаться не могло.              Кажется, мама узнала о новом убийстве, только пока решила ничего не говорить. Встретив ее утром, он видел, как она спокойно собиралась на работу и просила поесть перед школой.              Может быть, мама плакала из-за чего-то другого.              Кожа в пятнах, по телу бегают мурашки, кипяток обжигает язык. Чая дома нет, зато есть свистящий чайник, вода и пирожки. Последнее так и остается нетронутым. Есть не получается, тошнота собирается где-то в горле.              Начало ноября душит холодом и сдавливает ребра. Под ногами мерцает тонкий слой только-только выпавшего снега, вместе с ним сияет и Феликс.              – Слушай, правда надо было тебе остаться вчера! Я у Сынмина про Минхо поспрашивал, ну так, чтобы не особо заметно было, что специально. Он правда добрый, просто закрытый, – отросшие черные пряди привычно заправляются за уши. У него корни белые-белые, прямо как кружащиеся снежинки за окном. – Сынмин сказал, его все сначала боятся, так что это норма.              – Дерьмо, а не норма, – грубость вырывается как-то случайно.              Феликс не реагирует.              – Джисон, – смотрит в глаза. Ощущение такое вязкое, то ли голова начинает кружиться, то ли тошнота подкрадывается чересчур близко. – Все хорошо? Ты выглядишь… – у него на лице все написано, даже продолжать не нужно. Светлые брови складываются домиком, поджимаются губы. – Не очень, если честно.              – По-моему, как обычно, – Джисон усмехается почти нервно, расчесывает и без того натертую свитером шею. – Сегодня слишком тихо в школе, – меняет тему, надеясь, что Феликс переключится следом за ним. – Или мне кажется?              – Не кажется. Я пока в класс шел, Чонина встретил. Он сказал, у него там все одноклассники на нервах, из его же параллели пацана убили, – Феликс пожимает плечами и раскладывает вещи на парте, достает из портфеля конфеты. – Да разговорятся ко второму уроку, успеем еще сплетен наслушаться. Будешь? – цветастая шоколадная конфета пододвигается поближе к нему.              От сладости Джисон отказывается.              На перемене школа словно оживает, в коридорах стоит такой гул, что сложно разобрать и пару слов. Из кабинетов выходят учителя, моргают лампы. Становится даже на градусов десять теплее, спина взмокает.              Духота сдавливает легкие, голова идет кругом. Феликс пролезает в самую толпу и тащит за собой друга, изо всех сил сжимает в ладони его рукав, чтобы случайно не потерять среди встревоженных детей. Откуда-то высовывается рыжая макушка Чонина, следом за ним вытекает поправляющий очки Сынмин, из-за спины появляется длинноволосый Хенджин.              Феликс приклеивается к Чонину и закидывает на его плечо руку, о чем-то ему говорит, потому что Чонин заметно погас. У него взгляд сменился с вечно радостного лисьего прищура на грустный, словно испуганный, но улыбка с губ не сходит. Он, кажется, рожден для того, чтобы улыбаться.              Сынмин щурится, когда вглядывается в толпу, Хенджин рядом с ним грызет нижнюю губу.              – Говорят, изнасилование, как и в прошлый раз. Ну, короче, все то же самое, только не девка умерла, а пацан, – у Хенджина волосы слегка вьются на концах, пушатся во все стороны. – Мне еще сказали, что у нас все-таки серийник завелся, типа, убийства похожи, все дела, я охуел, конечно, – он заправляет передние пряди за уши – прямо как Феликс! – смотрит на качающего головой Сынмина.              – Ты разговаривать вообще не умеешь, – и глядит поверх очков.              – Ой, заткнись, заучка. Тут такая ситуация, что красиво не скажешь.              – Помимо того, что его убили, ему еще и достоинство отрезали, – Чонин рассматривает носки обуви, прячет переживания под нависшей челкой.              – Неприятно как-то, – Хенджин весь морщится.              Сынмин глубоко вздыхает и закатывает глаза, Феликс вдруг начинает над ними похихикивать. И атмосфера самую малость меняется, становится чуть легче дышать.              – Не хотите выйти покурить? – Феликс хлопает светлыми ресницами, лохматит и без того растрепанную рыжую голову Чонина.              – Там холод собачий, куда ты собрался? – Сынмин достает зажигалку из кармана, поправляет портфель на плече. – Пойдемте, – и кивает в сторону выхода.              – Так можно же на чердак сходить, что, зря нам Минхо в прошлом году окошко отковыривал? – Чонин оживляется в мгновение. – Он же еще среди всей мебели, что там на чердаке стояла, диван нашел. Я недавно туда поднимался, никто ничего не трогал!              – А ты там что делал? – у Хенджина, видимо, просыпается какой-то материнский инстинкт, не иначе.              – Ничего. Просто заглянул, – ложь. Джисон смотрит на Чонина и хочет улыбнуться от того, как он весь мнется под взглядом старшего друга.              Дети расходятся по классам, толпятся у дверей в коридоре. Гул рассыпается на негромкие жужжащие разговоры, хотя, как Джисон понял, обсуждать пока даже почти нечего. Никаких слишком интересных слухов нет, кроме тех, что рассказали мальчишки. Страшно только немного. И почему-то за себя.              На чердаке темно и неприятно сыро, но настолько тихо, что возникает ощущение, будто они вовсе находятся не в школе. Несколько окошек забиты гвоздями и сверкают побитыми стеклами, и лишь одно, рядом с которым стоит диванчик и сооруженная из погрызенной консервы пепельница, заклеено скотчем сбоку. Видимость «заколоченного» окна создана на ура, Феликс, усмехнувшись, дергает за торчащую вместо ручки шляпку гвоздя.              – Странно, что сюда никто не ходит. Я бы тут жил, – Джисон впервые за все время молчания решает заговорить.              Диван поскрипывает и чихает пылью, стоит Хенджину на него приземлиться.              – Ну так правильно, что никто не ходит, ты бы знал, как мы с Минхо этот чердак отвоевывали! Нас так-то уважают, но есть придурки, которым даже на Чана плевать было, вот они и лезли вечно к нашему. Типа, «делитесь, все, что вы там делаете, не только для вас, но и для остальных!», хотя если бы они сами чердак открыли, то ни за что никого не пустили. А так заныли, – Хенджин чешет нос и достает из кармана сигареты. – Мол, сотрудничать должны. Да хер там плавал, никакого сотрудничества не будет, пока они нас не уважают и мелких за школой лупят, – Сынмин садится рядом, почти впритык и щелкает зажигалкой прямо у его носа. – Вы, пацаны, жалко, что только сейчас у нас появились. Сто-олько всего рассказывать придется, – он затягивается неглубоко, поглядывает на Чонина.              – Можно подумать, ты не рад постоянно болтать, – у Сынмина в стеклышках очков отражается оранжевый язычок пламени.              И до чего же он красивый, когда закидывает на Хенджина ноги и выдыхает дым прямо в его недовольное лицо.              – Рад, – ответ короткий, но звучит так, будто это сарказм. И конечно же Хенджин никогда не будет против того, чтобы не затыкаться. – Так вот… Джисон, садись рядом, чего ты стоишь и смотришь. Покурить не хочешь? – и снова напоминает очень-очень заботливую и вечно беспокоящуюся о чем-то маму.              Хотя, заботливые матери, наверное, так просто курить не предлагают.              – Я пока не хочу, – и садится на пыльный диванчик.              Феликс втягивает голову в плечи от холода и захлопывает окошко под смех Чонина, заскакивает на подоконник, пока самый младший уже тащит откуда-то из темноты стулья.              – В пятницу соберемся, вот классно же будет! Чанбин пиво обещал принести, – Хенджин дергается, когда от Сынмина прилетает по затылку. – Я маме твоей нажалуюсь, что ты меня бьешь!       – Ей похуй, если ты забыл, – у него улыбка такая едкая, что вызывает какой-то странный и ядовитый восторг. – И на тебя, и на меня, между прочим, – он протягивает Чонину сигарету из хенджиновой пачки. – На, разрешаю. Надо же как-то стресс пережить.              Сынмин – это дьявольское нечто. Джисон по-другому назвать его просто не может.              – Ой, а помните, как Чан впервые Чонина с сигаретами застукал? – Хенджин словно весь встрепенулся. У самого младшего, кажется, мгновенно отпало желание курить. Феликс с самой яркой улыбкой смотрит на мальчишек и внимательно слушает, выглядит настолько увлеченным, что Джисону даже завидно. Он почему-то вечно отвлекается на происходящее в своей голове.              – Такое еще попробуй забудь, – Сынмин усмехается и ловит злобный взгляд Чонина. – Но, когда ты пьяный завалился в квартиру, было интереснее.              – Неправда! – у него выражение лица меняется мгновенно. Хенджин смотрит на Сынмина то ли как на предателя, то ли как на какого-нибудь маньяка, хлопает себя ладонью по лбу. – И вообще, не думаю, что эта ситуация была хотя бы смешной. Вот никто нисколько не смеялся.              – Почему? Я смеялся, – Сынмин довольно откидывается на спинку дивана.              Джисон ловит взор Феликса и невольно начинает улыбаться. Давится смешком, когда Хенджин вдруг дуется.              – Я буду жаловаться на тебя своей маме, тогда она запретит нам общаться, и я пошлю тебя нахуй, – он скидывает с себя ноги Сынмина и отворачивается к окну.              И до того становится смешно, что прыскает даже Чонин, который, вроде как, недавно был сердитый.              – Твоя мама не сможет запретить нам общаться, потому что она меня жалеет и заставляет тебя за мной приглядывать. Мне, видишь ли, с семьей не повезло, – Сынмин толкает его в плечо и снова закидывает на него свои длинные ноги. – Все, хватит. Ты противный.              Отчего-то при взгляде на них Джисону становится слишком-слишком тепло.               Феликс, в последний раз затянувшись, прежде чем затушить сигарету в консервной банке, соскакивает с подоконника почти лениво, засовывает, кажется, замерзшие руки в карманы расстегнутой черной кофты, надетой поверх темно-красной водолазки с мелкими катышками, и задумчиво смотрит Джисону в глаза, будто бы он прямо сейчас должен понять, о чем друг так усердно размышляет.              – Прогулять не хотите? – и обращается даже не к Джисону, а ко всем сразу. – Я не хочу на литературу идти, там сочинение же написать задавали, а я мало того, что не читал ничего, так еще и не писал. Забыл просто. Можем тут посидеть!              Сынмин укладывается на Хенджина чуть ли не целиком.              – Не, у меня контрольная по геометрии будет, математичка уже видела, что я в школе.              – А я останусь, – Хеджин, видимо, к такому поведению Сынмина давным-давно привык. – Вы еще не все истории услышали.              Чонин приземляется на место, где сидел Феликс, свешивает ноги с маленького подоконника. Странно, что на чердаке вообще есть окна, но, может быть, раньше здесь был еще один какой-нибудь кабинет. Джисон провожает Сынмина взглядом и снова смотрит на хлопающего голубыми глазами Феликса.              – Ты с нами?              – Да, наверное. Все равно домашку не делал, – он пожимает плечами и принимается ковырять заусенцы на пальцах.              Чувствует, как пожирает сам себя желудок.              – С чего бы начать… – Хенджин делает вид что активно думает. – Вы, должно быть, не знаете о семье Сынмина, – и смотрит на мальчиков как-то очень серьезно. – Он не против будет, если я вам скажу, – Чонин опускает взор на коленки, Феликс усаживается на подлокотник дивана. – У него мама, ну, короче, собой торгует, так что, заранее говорю, если вы будете его за это винить и осуждать, Чан вас выгонит. Уже был подобный случай и…              – Мы все понимаем, – Феликс зарывается пальцами в волосы Джисона, пытается соорудить из отросших прядей подобие косичек. – Тем более, Сынмин хороший.              – Это все равно не отменяет того, что он ведет себя как сука, – Хенджин меняется как по щелчку и улыбается самой милейшей улыбкой.              Он рассказывает о проделках Чана, когда тот вместе со всей шайкой решил довести учителя физкультуры до нервного срыва, потому что он постоянно проверял их сумки и карманы на наличие сигарет, а потом и вовсе заставлял весь урок наворачивать круги, пока все играли в футбол, или еще хуже – отжиматься. Рассказывает о конфликтах и о том, как Сынмин однажды случайно поджег сарай за школой. Хотя, если это был Сынмин, то, возможно, он сделал это далеко не случайно.              Джисон чувствует, как от улыбки уже начинают болеть щеки. Феликс смеется прямо над ним, заплетает уже вторую косичку, обещая, что все девчонки, когда его увидят, во-первых, обзавидуются, а во-вторых, влюбятся.              – Кстати, мне недавно кто-то подкинул записку в портфель, – Чонин смущенно мнется, в волнении начинает быстрее болтать ногами. – Там не было имени, зато было признание в любви.              – Это по-любому от Юны, ты сам рассказывал, что она часто обращает на тебя внимание, а еще, что она тебе-              – Замолчи! – Чонин вспыхивает щеками и испуганно таращится на прыснувшего от смеха Хенджина.              – Ла-адно, – у него глаза закатываются в точности как у Сынмина. – А вам, – Хенджин поворачивается к мальчишкам со слишком довольной улыбкой, глядит на смешные косички Джисона, – никто записки не отправлял еще?              – Еще бы мне что-то отправляли, – Джисон подавляет вздох. – Ты меня видел вообще? – и проговаривает настолько спокойно, что Феликс цокает.              – Между прочим, ты очень даже симпатичный! Просто немного костлявый, – Хенджин словно анализирует его взглядом. – А тебе, Ликси? – от его слов точно прямо сейчас везде должны были запорхать бабочки и расцвести цветочки, настолько сладко он это сказал. Джисон рядом кривится.              – Пока нет, – слишком гордо.              Феликс заканчивает с косичками друга и приземляется на диван, под взором Чонина грызет губу.              Наверное, ему тоже кто-нибудь нравится. Джисон никогда, правда, не слышал, чтобы он говорил о какой-то девчонке, но вдруг просто стесняется? Феликс красивый и точно привлекает внимание не в плохом смысле этого слова, его и черные пряди не портят, добавляют изюминку. Будь Джисон девочкой, глаз бы не отводил.              Это звучало странно. Пора направить мысли в другое русло, только получается с трудом.              Хенджин назвал его симпатичным, приятно даже, что он так сказал. Хенджину самому невероятно повезло со внешностью, так что ему, наверное, можно верить. Или он просто из жалости и решил поиздеваться? Нет, он бы так не сделал, Хенджин ничуть не похож на человека, который будет заниматься подобным. Тошнота скребется в горле, по спине ползет жар.              И все-таки стоило хотя бы немного поесть утром. Живот болит настолько противно, что хочется свернуться в комочек и во что-нибудь вжаться – вдруг поможет, – а лучше вообще как можно скорее раствориться, возможно, никто сразу и не заметит. Главное, чтобы в глазах не темнело, остальное терпимо. Какая же все-таки мерзость.              Феликс щебечет о друзьях из своей прошлой школы, которые, вроде как, все еще его друзья, пусть и после переезда ему позвонила только одна девочка. Каким образом она это вообще сделала, Феликс понятия не имеет, но говорит, что ему было слишком приятно поговорить с ней пару минут. И, кажется, она ему чуточку нравилась раньше. Джисон догрызает щеку изнутри, пока слушает.              Подтянутые к груди ноги и впившиеся в кожу пальцы лучше не делают.              – Почему мы обсуждаем девчонок? – Чонин брезгливо высовывает язык и сталкивается взглядом с насмешливым Хенджина.              – Так ты же сам это начал.              Ему в лоб прилетает какой-то скомканный фантик от конфеты.              Феликс приклеивается к боку Джисона почти незаметно и еще немного, и точно прижмется целиком. Он выглядит озадаченно, когда его разглядывает, искрит своими лазурными бусинами и слегка толкает в плечо, старается привлечь к себе внимание.              – Пойдем ко мне после уроков? – шепчет на ухо, поглядывает в сторону говорящего о чем-то Чонина. – У меня родители уехали к тете сегодня, вернутся поздно.              Джисону кажется, что он хотел сказать совсем не это. Ладони расслабляются сами по себе, с дивана спускается одна нога, но легче не становится.              – Посмотрим, – у Феликса во взгляде что-то меняется, но Джисон не может понять, что именно.              Он правда очень хочет к нему в гости, но еще больше – есть и спать. Он, возможно, и не доживет до последнего урока, так что, да, посмотрим.              Блондинистая макушка приземляется на плечо, у Джисона все тело мгновенно цветет мурашками. Хенджин вдруг начинает на них коситься, будто бы осуждающе, с презрением. Или ему просто все это мерещится?              – Кстати, Чан предлагал с ночевкой остаться в пятницу. Место есть: каждый раз, когда у него остаемся, на полу раскладываемся или на кроватях. Поместимся поди, вы совсем тощие, – и улыбается. Показавшееся Джисону презрение теряется в его дружелюбной улыбке.              – Я? Тощий? – Феликс загорается чем-то особенно яростным и подскакивает с дивана. – Я, между прочим, борьбой занимался, а потом еще немного боксом! – он задирает водолазку с таким самодовольством, что начинает от него прямо сносить, а виднеющиеся мышцы чуть ли не ослепляют вместе с демонстрирующим все свои красоты Феликсом. – Видали?              Хенджин тянет восторженное «ва-ау!», пока Чонин почти скатывается от смеха с подоконника. Джисон просто улыбается.              От тошноты приходится сильнее стискивать зубы.              Феликс совмещает в себе все, что можно и нельзя, и Джисон в этом в который раз убеждается, когда он в шутку нападает на Чонина и пищит, стоит младшему начать его щекотать. И он, растрепанный и обиженный таким бессовестным приемом, все еще выглядит слишком красиво. Хенджин рядом хохочет, Чонин довольно щурится.              Джисону отчего-то становится больно под ребрами, в самой глубине. Наверное, это зависть. Дерьмово.              Со звонком дверца на чердак открывается едва ли не с ноги – это вернулся Сынмин. У него глаза только большие-большие, глядящие поверх съехавших на нос прямоугольных очков, до странного обеспокоенные.              – Там пацан прибежал, – он дышит громко, задыхаясь на вдохе. – Сказал, блять, что его чуть не убил «кто-то большой и черный». То ли он свихнулся, то ли сказал правду, но вся школа опять завелась. Это твой, – взор на Чонина, глубокий вздох, чтобы успокоиться. Сынмин, видимо, несся сюда со всех ног, не иначе, – одноклассник. Тот, у которого проблемы с головой. Сказали же в лес не ходить, нет, он туда потащился!              Сынмин действительно волнуется.              – Чонсу что ли? – Чонин вскидывает брови так, будто не верит. – Он же трус, его даже учителя так называют. Ты не ошибся?              – Нет, нисколько! У него все штаны на коленях порваны, там кровищи – тьма, – Сынмин морщится. – Вы бы на уроки шли, подумают еще, что тоже в лес рванули.              Голова кружится, и в глазах все-таки темнеет. Ни к какому Феликсу Джисон после школы не пойдет. К черту все.              Мама точно узнает и начнет читать лекции о том, как плохо выходить из дома и лучше вообще не высовываться даже в окно, чтобы остаться в живых. Не то, чтобы Джисон сильно против, но теперь, когда у него есть друзья, стало чуточку сложно. Ну, не контактировать с людьми, например. Он понемногу начинает переживать, что мама решит провожать его до самых дверей и встречать со школы.              Главное, что пока Джисон так только думает, а мама еще долго будет на работе. Портфель валится на пол вместе с курткой, из кармана выскакивает пачка сигарет, фантики и две шоколадные конфеты. Видимо, ради этого Феликс к нему сегодня прилип. Приятно настолько, что щиплет в носу и слезятся глаза.              Тарелка часов привычно врезается в черепушку, сердце тикает вместе с ней. Джисон погружается в ледяную воду, чувствует, как вздрагивает все тело. Тошнота уходит на второй план, ее место занимает пронизывающий внутренности холод.              Вечно страдающий, никчемный ребенок, который не в силах понравиться и угодить даже самому себе.              Три слоя одежды не спасают, остается только обжигающий чай и уже затвердевшие пирожки. Собственное жертвоприношение откладывается, стоит первому куску тяжело упасть в опустошенный желудок. Хочется, на самом деле, выплеснуть его обратно, но поесть нужно.              Грязная, слабая половая тряпка, способная лишь на медленное самоуничтожение. Бестолковая бескрылая птица, жалкое подобие живого существа, давящееся слюной и соплями в икающем всхлипе.              Чай течет по подбородку вместе со слезами.              

***

             Мама вернулась ближе к утру, когда глаза слипались и дергалась с каждым вдохом грудная клетка. Она заглядывала в комнату, думая, что Джисон спит. Заснуть не получилось, как и успокоиться, хотя он старался, даже в маминых таблетках порылся, но вовремя остановился. Сожрать что-нибудь лишнего в планы пока не входит.              Из-за чего стало настолько плохо, понять до сих пор не вышло, пусть и прошел день с бессонной и тяжелой ночи. Лицо кажется опухшим, но Феликс никак это не комментирует и говорит, что все как обычно. Джисон навсегда запомнил его взгляд, когда они встретились на последнем уроке, потому что он заявился только на него, и к тому моменту стало уже лучше. Феликс выглядел так, словно очень-очень удивлен и взволнован. Он его напугал. Стоило бы извиниться.              Чонин рассказал, что мальчишке, побывавшему в лесу, в отделе не поверили. Выпроводили его со словами о том, что это все бред и ему нужно поменьше лезть в чужие дела. Кто-то пустил слух о том, что Чонсу рыдал прямо в милиции и умолял ему поверить. Жутко настолько, что начинает мутить в животе.              И странно, что утром, когда он смог пересечься с мамой, она ничего не сказала об убийстве, зато Джисон успел отпроситься у нее в гости к Чану, причем и трудиться особо не пришлось: она даже не спросила, кто он такой, где живет и отпустила сразу же. И почему-то мама была так подавлена, смотрела словно с жалостью.              Возможно, она знает больше, чем он может себе представить.              Предвкушение застряло в желудке тянущим ощущением, чем-то переворачивающимся каждый раз, стоит хотя бы немного подумать о вечере. И Феликс точно такой же, только будто бы более оживленный, чем обычно, весь наэлектризованный и щелкающий крошечными молниями при малейшем прикосновении. Забавный ребенок, похожий на солнечный взрыв.              Его солнце озорным щенком лизнуло в нос и щеки, окрасило веснушками нежную кожу.              Он шуршал всем подряд на протяжении дня, крутился на уроках и барабанил пальцами по столу, изъерзался на стуле и точно проделал в нем дыру. В общем, в Феликсе беспокойства оказалось даже чуточку больше.              Ему учительница сделала замечание раз восемь за сорок минут, а потом и вовсе сказала, что если не успокоится, то выгонит из класса. Пришлось угомониться. Джисон удивленно хлопал на него глазами, пока пытался решить пример. И какой идиот придумал эту тригонометрию?              Сердце пробивает ребра, трескаются кости.              Чонин прилепляется к Феликсу ласковым созданием, улыбается до ушей, когда он треплет его по голове и запускает пальцы в рыжие волосы. Мальчишка чуть меньше Феликса ростом, звонкий голосом и звенящий в ушах смехом. Такой же заряженный и мягкий лисьим взглядом. Джисон вздрагивает, ощущая хлопок по плечу.              Хенджин подходит сзади совсем незаметно, напоминает гибкую, острозубую пантеру. Ну или глупого хорька. Джисон еще не до конца определился, кто для него этот многогранный и до невообразимого красивый Хенджин.              – Эй, принцесса, – голос Сынмина мелодичный и надменный, настолько насмешливый, что становится не по себе. Все оборачиваются вместе с закатывающим глаза Хенджином. – Тебя там Минни ищет. Орет, что ты придурок и что она тебя ненавидит, – у него очки съезжают на переносицу, ехидно тянется улыбка.              – Ой, да пошла эта Минни. Я ей букет летом, а она мне: «Мне отец не разрешает от таких, как ты, цветы принимать!». Портфель ее пятидесятикилограммовый таскал, доклад за нее делал и что теперь? Эта сука пошла домой позавчера вместе с Сонхуном, потому что он, видите ли, получше меня будет, – Хенджин недовольно хмурит брови и смотрит только на едва сдерживающего смех Сынмина. – Ну я ей взял и клей на стул вчера налил, а сегодня закинул стружку от карандашей в портфель и оставил рисунок, где изображена она в виде курицы. Вы почему все так смотрите? – он непонимающе обводит мальчишек взглядом.              Чонин показывает прямо за его спину.              Разъяренная женщина – зрелище ужасающее. Особенно, если эта женщина – Минни. Особенно, если у нее в руках есть оружие из свернутой тетради и открытая бутылка с водой, а позади стоит еще компания таких же злых девочек.              – Ты дурак! Сонхун – мой брат!              В воде утонул коридор и вместе с ним и опешивший Хенджин. Злорадствующий Сынмин, кажется, готов был помочь Минни его добить.              Никто понятия не имеет, каким образом Хенджин будет вымаливать у нее прощение. Наверное, теперь все шансы равны даже меньше, чем нулю. Чонин как-то неожиданно соглашается с Минни и называет Хенджина неудачником.              Сам же Хенджин в недоумении пялится вслед уходящей девочке и вдруг смеется.              – Пиздец неловко вышло.              Собравшиеся вокруг них школьники хихикают и расходятся, переговариваются между собой и кидают косые взоры в сторону мокрого Хенджина. Феликс, едва сдерживая смех, предлагает сходить и попросить у уборщиц тряпку, чтобы вытереть воду с пола. Сынмин предлагает Хенджину вытереть ее своей и без того промокшей кофтой.              – Чан будет в шоке, когда узнает, что ты натворил, – Чонин взбирается на подоконник и ловит ириску от Феликса. – Он же учил тебя с девчонками общаться, ну, цветы дарить, все такое. Вот это ты влип, конечно!              – А откуда я должен был знать, что у нее брат есть? – Хенджин смотрит то на него, то на протирающего очки Сынмина.              – Так это все знали, кроме тебя, – он без очков еще коварнее, чем с ними.              – Я не знал! И Джисон тоже! – Феликсу только красного плаща не хватает.              Обычно слишком драматизирующий Хенджин взрывается смехом и рассыпается резинками для волос из карманов, роняет на пол упаковку от жвачки и давится карамельной конфетой. Звонок прямо над макушками пугает громким звуком, и Хенджин хохочет еще сильнее, только уже с испуганных лиц и показывающего ему язык Сынмина. С резинками сыплется детство и растущая в груди привязанность.              Вечер наступает слишком быстро. Феликс суетится, пока проверяет портфель с вещами, будто собирается вовсе не к Чану на ночевку, а в какой-нибудь поход. У него с собой почти ничего и нет, только футболка, шорты и какая-то настольная игра. Он собирался взять шахматы, но удалось его отговорить. Шахматы у Чана и свои найдутся.              – А давай гитару возьмем? Хочешь, я сам ее понесу? Ну? – Феликс все никак не успокаивается и крутится у Джисона в комнате, шмыгает сопливым носом. От окна дует.              – Я не буду на ней играть, – Джисон даже пакет решает не брать, только натягивает на домашние вещи сверху водолазку, свитер и еще одни штаны. – Ты же знаешь.              – Может подумаешь? Пожалуйста! – у него глаза умоляющие-умоляющие, словно без гитары планета просто взорвется. – Давай возьмем, а ты не будешь играть. Кто-нибудь ведь точно умеет. Зато весело будет, представь, мы там все вместе как запоем!              Выбора у Джисона просто не остается.              Уличные фонари подмигивают серым многоэтажкам и подсвечивают и без того светящегося Феликса. Гитару нести он все-таки не стал, потому что у него, между прочим, свой портфель с вещами, а еще ему очень тяжело и холодно. Именно поэтому они еще минут десять стоят во дворе у Чонина, который несколько раз возвращается в квартиру, потому что забывает то одно, то другое. В первый раз он вообще выскочил без шапки и с ужасом убежал обратно.              Под ногами вместе с чьими-то костями похрустывает снег; снежинка приземляется прямо на нос.              Джисон замерз, кажется, вообще целиком. Отогревать придется даже тихо гремящее сердце, забившееся прямо в ушах, стоило им приблизиться к двери подъезда.              Феликс выглядит совсем успокоившимся, хотя до этого готов был скакать до потолка. Чонин открывает дверь и пропускает мальчиков вперед, замирает, когда понимает, что забыл взять с собой тетрадь по физике.              – Мне Чан обещал помочь разобрать задачку, а я тетрадь оставил… Вот же… – он вздыхает и хлопает себя по лбу. – Пойдемте обратно? – и выглядит так серьезно, что Феликс ведется.              Со смехом они поднимаются на второй этаж. Сердце проваливается под лестницу.              Хенджин встречает их ароматом крепкого горячего чая и абсолютно возмущенным лицом. Говорит, что Сынмин – козел, который рассказал всю историю Чану так, будто Хенджин сделал самые ужасные на свете вещи, хотя он всего лишь немного испортил Минни юбку и подарил ей самый лучший в мире подарок, называющийся портретом. И этот подарок, между прочим, будет не хуже того букета из тюльпанов, сорванных под окнами старушек.              Сынмин из гостиной кричит, что он чересчур преувеличивает. Из-за угла выглядывает Чан и кивает в сторону другой комнаты, чтобы они могли разложить вещи там. На кухне что-то жарится, посвистывает чайник.              – Вы раздевайтесь, у нас тут такая жарища, – Хенджин разваливается на узкой кровати, до этого идеально заправленной, и бросает взор на часы. – Почему так долго шли? Я уже соскучиться успел.              – Феликс хотел сгребсти с собой весь дом – еле отговорил, – а Чонин все позабывал, – Джисон чувствует себя неожиданно легко.              Свитер сдирается вместе с водолазкой, теплые штаны укладываются на чехол с гитарой. Наверное, стоило все-таки взять какой-нибудь пакет под вещи. Великоватая футболка совсем помялась и смотрится, должно быть, несуразно.              – Я что-то сначала не заметил гитару, – Хенджин заинтересованно садится. Феликс виновато поглядывает в сторону Джисона. – Круто! Сыграешь нам сегодня?              – Не знаю… То есть, я не…              Чонин врывается в комнату счастливой улыбкой и сверкающими глазками, вытирает ребром ладони красный нос. Он сегодня забыл даже шарф.              – Там Чанбин приехал! Пойдемте скорее знакомиться! – и хватает за руки, без лишних слов вытаскивает мальчишек в коридор.              Джисону отчего-то думается, что прямо сейчас он находится во сне.              Чан улыбается до того радушно, что в груди все подогревается и теплеют щеки. Он представляет их как новых участников шайки и смеется с удивленного выражения лица Чанбина. И этот Чанбин, пусть и из-за своей потрясающей мускулатуры выглядит устрашающе, не вызывает ничего, кроме чего-то родного и до одури доброго.              Он обнимает открывшего в изумлении рот Феликса и пожимает руку Джисону. Сынмин шутит, что Чанбин прямо как какая-нибудь мировая звезда, дающая автографы.              – Наконец-то мы собрались все вместе, – Хенджин завязывает смешную пальму на макушке. – Ты привез вкусненького? – совершенно без стеснения.              – Да, но тебе не положено, – и кидает ему шоколадку. – Ты еще экзамены не сдал, чтобы с нами пить.              Сынмин над другом уже откровенно ржет, потому что Хенджин все время, как узнал о приезде Чанбина, был уверен, что ему нальют. Что он там запивать собрался – непонятно. Хотя, после позора перед Минни и всей школой, наверное, капельку можно. Надо всего лишь рассказать об этом Чанбину.              Все перебираются в гостиную – там места побольше – и рассаживаются по полу и дивану с креслами, Чанбин о чем-то рассказывает Чану, а Чонин рядышком греет уши. Хенджин предлагает перетащить сюда стол из кухни и включить музыку.              Джисон словно окунулся в самое детство, прямиком в новогоднюю ночь, когда собиралась вся семья, играла музыка, и отовсюду лились негромкие разговоры. Мама всегда носилась по дому и предлагала что-нибудь принести или унести. Хенджин притаскивает вместе с Сынмином стол и роется в ящиках в поисках скатерти.              Джисон не сразу понимает, что Феликс, который болтал под ухом, куда-то делся. Наверное, стоит тоже пойти и помочь с чем-нибудь.              Чонин взбирается на стул, чтобы достать кружки с верхней полки в шкафчике, и рассказывает о записке, которую нашел недавно в портфеле, с воодушевлением глядя на слушающего его Минхо. Хочется поскорее с кухни смыться, но получается только застрять в проходе, столкнувшись с чужим изучающим взглядом.              – Вам помочь? – Джисон ощущает себя так, будто обратился не к ним, а лишь к Минхо и причем на «вы».              Чонин протягивает ему кружку.              – Достань остальные семь штук, а то я пока еще не вырос, – и слезает со стула. – Вот просил же не прикреплять так высоко, блин!              Становится до странного неуютно, когда Чонин вдруг сбегает. Повисает гробовая тишина, нарушаемая разговорами из гостиной и, кажется, из еще одной комнаты. Джисон был уверен, что Феликс помогает на кухне. Видимо, ошибся.              – Их нужно мыть? – голос подводит и получается будто бы слишком пискляво. Вот же позор.              Минхо в его сторону даже не смотрит. Ну и хорошо, зато не увидит его глупого лица. Он ведь точно выглядит очень тупо, иначе и быть не может. Минхо почему-то молчит. Может, переспросить? Он, должно быть, слишком тихо сказал. Вот же черт. А если он уже ответил?              – Кружки помыть? – в этот раз громче. Джисон надеется, что тупость куда-нибудь делась с его лица.              Теперь он отвлекается от готовки и смотрит прямо на него. Шикарно, прямо то, чего так сильно хотелось.              – Помой, – Минхо отвечает будто бы нехотя и отворачивается обратно.              И зачем так грубо? Что он ему сделал? Они видятся-то третий раз!              А вдруг он выглядит как-то не так? Вдруг отталкивает внешним видом и костлявостью? Ему, наверное, щеки его не нравятся или неуверенность. Или вообще все вместе. Ну да, уродец и что с того? Можно было бы и поспокойнее ответить, зачем показывать свою неприязнь? Противный и злой. Если не хочет его видеть, пусть так и скажет! Джисон уйдет без проблем, ему долго объяснять не надо, он не настолько бестолковый, чтобы не понять с первого раза.              Одна кружка намывается уже на третий раз. Минхо снова на него смотрит.              – Что? – выходит чересчур агрессивно. Джисон не этого хотел.              – Если решил помогать, то помогай. От тебя толку ноль. Они не настолько грязные, чтобы стоять их по полчаса намыливать, – тон недовольный. Минхо кладет нож на столешницу и тянется за полотенцем, висящим на ручке духовки. – Лучше бы к другу своему шел, а не мешался под ногами, – он вытирает вторую вымытую кружку и врезается взглядом в чужой.              – Сразу бы, блять, так и сказал, – вода выключается, по телу пробегается разряд возмущения. Джисон вытирает руки о футболку и смотрит враждебно. – Раз я тебе так не нравлюсь, то почему сразу не сказал Чану, чтобы он меня послал? – внутри что-то взрывается. Голоса затихают.              Кажется, нужно было молчать. Кажется, вообще не стоило сюда приходить.              – Пошел вон, – Минхо шипит это негромко, так, словно чтобы другие не услышали. Чтобы Чан не услышал. Джисон чувствует, как вскипает в груди. – Ты не понял? – он делает шаг вперед, почти впритык, и дышит неприязнью, сжимает ладони в кулаки.              – Иди нахуй, – напряжение натягивает нервы.              Джисон не знает, что им управляет, когда он резко толкает его в плечо и уходит из кухни. Мог бы и стерпеть. Теперь из-за Минхо его точно вышвырнут, можно нисколько не сомневаться.              Гостиная встречает его мертвой тишиной, будто бы несколькими минутами ранее здесь и вовсе никто не беседовал, и почему-то все странно на него смотрят. Значит, не так уж и тихо они разговаривали. Просто отлично!              Феликс обеспокоенно теребит в руках шнурок на шортах, Чонин переглядывается с Сынмином. Чан и Чанбин молча рассматривают Джисона, а Хенджин поднимается с дивана и направляется на кухню. Ну вот, он снова все испортил.              Обида трепещет под сердцем, дыхание замирает на нервном вдохе.              Джисон совсем не понимает, что теперь делать. Он не может просто взять и уйти, ведь кроме Минхо его никто не выгонял, да и Феликс, наверное, расстроится. Что уж там, он уже будто бы расстроенный. Феликс, оглянувшись, встает и хватает его за запястье.              С кухни доносятся голоса. В уже ненавистной комнате раздражающе тикают часы.              – Что случилось? – голубые бусины настолько встревожены, что Джисон чувствует себя слишком-слишком виноватым. – Мы слышали, что ты ему говорил… Он тебе нагрубил? – и этот тон, старающийся сгладить все углы. Феликс как будто разговаривает с ребенком. Тошно.              – Я ему не нравлюсь, вот и все. Решил помочь хотя бы кружки помыть, он начал говорить, что я бесполезный и лучше бы не приходил. Этот Минхо меня третий раз в жизни видит. Третий! И уже относится ко мне как к дерьму, словно я ему всю жизнь своим существованием испортил, а я ни черта не делал! – еще немного, и он готов будет расплакаться. – Лучше бы дома остался.              Феликс поджимает губы, хочет что-то сказать, но молчит несколько секунд, прежде чем, нахмурившись, снова заговорить:              – Не думаешь, что у него просто сегодня плохое настроение? Со всеми бывает, а ты, наверное, попал под горячую руку… – он всеми силами старается сделать что-нибудь, что сможет изменить его мнение о Минхо. Ну и глупость. – Видишь, ты даже сам сказал, что оснований никаких нет, значит, потом он извинится, и все будет хорошо! Вам всего лишь нужно остыть, Джисон.              Верить Феликсу не хочется от слова совсем, потому что у Минхо есть, за что его ненавидеть, и Джисон слишком в этом уверен. Он давно уже привел все варианты причин, из-за которых он может ему не нравиться. Джисон в принципе не многим-то и нравится, ему и с внешностью не так повезло, как, например… Феликсу! Или Хенджину, или тому же Минхо, который, ну, объективно очень красивый. Люди судят по обложке, плевать они хотят на внутренний мир, и никто никогда не захочет нормально общаться с тем, кто ему не симпатизирует.              Минхо даже со своим дурацким характером все равно чем-то, но влечет. И от этого становится еще противнее.              И обиднее.              – Никогда у него, видимо, нет хорошего настроения, – Джисон взбирается на кровать с ногами и подтягивает колени к себе, чувствует, как постепенно расслабляется. – С Чонином он был нормальным, это я какой-то не такой. Да все, похуй, – вздох. Феликс грызет щеку изнутри, пока на него молча смотрит. – Ну что?              – Пойдем обратно? – он явно над чем-то очень усердно думает.              В проходе появляется Хенджин и улыбается до того неловко, что становится почему-то стыдно. Джисон прямо ощущает, как розовый липнет к щекам и растет желание спрятаться.              Секундная стрелка негромко шумит. Пальцы впиваются в ткань серых штанов.              – Все хорошо? Мы там на стол почти накрыли, Чонин весь изнылся, что хочет рядом с вами сидеть, – у Хенджина смешная пальма на голове и добрый взгляд, направленный в их сторону.              – Да, все отлично, – Феликс кивает головой в сторону выхода из комнаты. Джисон нехотя, но поднимается с кровати.              Когда они входят, парни ведут себя так, будто ничего не произошло. Это и к лучшему: Джисон вряд ли смог бы выдержать чужие осуждающие глаза. Чанбин громко – причем очень громко – рассказывает историю из университета о том, как первокурсники случайнейшим образом взорвали унитаз в общежитии, а потом сбегали через окно в два часа ночи. Что вместе с ними делал второкурсник Чанбин, никто до конца не понял, но больше удивило, что они остались безнаказанными, хотя о проделке знали абсолютно все.              – У девчонок в общежитии такая чистота, вы бы видели! Там каждый уголок вылизан, их гоняют только так. Я у них ночевал раза три с пацанами, нас, правда, на третий нашли и выгнали, – он скрещивает руки на груди, и его мышцы становятся еще больше, чем были. Чан улыбается ему настолько ярко и тепло, что Джисону и самому хочется улыбаться. – У них вахтерша настолько злющая, просто демон какой-то! Она нас тряпкой гнала, представляете? Надо мной потом Соен ржала, будто я мог противостоять этой женщине. К бабе с тряпкой вообще лучше близко не подходить. Больше к девкам не ходим, хотя мы всего лишь на чай забегали. И то через окошко.              – У нас сегодня тоже произошло кое-что, – Сынмин довольно смотрит на Хенджина, который в мгновение замирает с хлебом в зубах и злобно пялится на друга.              Чонин и правда садится рядом, но только с Феликсом. Джисон решил уместиться на краю дивана, чтобы можно было незаметно сбежать, если это потребуется. Он чувствует себя слишком странно и даже не из-за случившегося, а и из-за непривычной ностальгии и застрявшего кома в горле, отчего-то разболевшейся головы. Громкие звуки – явно не то, к чему он был готов. Приходится терпеть.              Чанбин оказывается очень хорошим человеком, а еще невероятно веселым и интересным. Он рассказывает одну историю за другой, не стесняется выражений и заставляет всех смеяться, дискуссирует с Сынмином, когда речь заходит о блинах и оладьях. И все это так по-домашнему, словно они все – одна большая семья.              Чан действительно в один момент называет их семьей, и Феликс от его слов вдруг начинает нежно-нежно сиять. У Джисона внутри что-то приятно согревается. И, наверное, ему все-таки не хватало просто обычной шумной семьи.              Тарелки оказываются пусты, Чонин тащит из кухни медовик и едва ли его не роняет. Музыка тянет Хенджина танцевать, и Феликс выпрыгивает из-за стола, чтобы к нему присоединиться.              Пахнет уютом и таким родным и искрящимся счастьем.              Чонин теперь уже пристраивается к боку Чана, и Джисон видит их схожесть не только в улыбках, но и во взглядах, в осанке и даже в том, как они разговаривают. У Чонина, как и у своего дяди, тоже вьются кудри, и если бы Чан был рыжим, то сходства было еще больше. Они о чем-то беседуют и вдруг начинают в шутку драться.              Джисон бы тоже хотел быть для кого-то младшим, но даже рядом с мамой он часто чувствует себя взрослым в теле нелепого ребенка. Чанбин начинает подпевать знакомой песне, и Хенджин взрывается смехом.              Изо всех сил Джисон старается не замечать Минхо.              Он вляпывается в его глаза нечаянно, вцепляется пальцами в подол футболки, будто она сможет спасти, если Минхо решит его испепелить. И почему они поругались сегодня? Причина же совсем глупая. Нет, хватит смотреть.              Минхо отворачивается к танцующим мальчишкам. Сынмин смеется, когда Хенджин запинается о ногу Феликса и летит прямо на пол. Попытки Феликса его словить успехом не увенчались: вместе с Хенджином на полу оказался и он сам.              – Места совсем мало! Давайте стол уберем, – Хенджин, кажется, мгновенно передумывает, когда видит торт. – А, нет, сначала поедим!              Горячий чай обжигает внутренности, от шума еще больше начинает болеть голова. Стол Хенджин вместе с Феликсом утаскивают сразу после медовика, и гостиная будто бы вырастает раза в два.              – Сынмин, давай танцевать! – Чонин соскакивает с кресла и хватает его, ошарашенного, за руки.              – Джисон, кстати, гитару принес, – Хенджин делает музыку тише.              У Джисона в мгновение замирает сердце, и Хенджин, кажется, это прекрасно понимает, но ничего не говорит. Феликс рядом с ним выглядит слишком виноватым.              – Я… Ну, не то чтобы я умею играть, просто решил принести, вдруг понадобится, – неловко настолько, что потеют ладони. Или это не неловкость, а ужасный стыд за себя. – Сейчас принесу.              В голове не остается ничего, кроме мысли о том, что придется каким-то образом выкручиваться. Непонятно только каким. С другой стороны, его не осудят. Парни, наверное, даже рады будут, так что… К черту.              Лучше пустить все на самотек и ни о чем не думать. Джисон, правда, никогда так не умел.              Как только он возвращается на диван, Чан садится поближе и смотрит так заинтересованно, что становится чуточку приятно. Он помогает настроить гитару и смеется, когда струна издает очень-очень грустный звук.              – А ты давно играешь? Я свою гитару оставил у родителей – сестра обещала, что к лету научится, – не ожидал, что кто-то тоже у нас теперь играет. Минхо обучению не поддался, – Чан смеется тихо и улыбается совсем нежно, когда Минхо недовольно хмурится.              – Всего два года. Я пытался сам и по книжкам из библиотеки, но… Не знаю, насколько хорошо получается, – руки потрясываются, и Чан это замечает. – Я не играл перед другими ни разу, – голос становится тише.              На самотек все пустить не получается.              – А давай-ка я сыграю, ты не против? – Чан похлопывает его по спине и сияет ямочками на щеках.              Джисон одними губами шепчет «спасибо» и чувствует, как внутри что-то мягко-мягко цветет. Чан напоминает старшего брата или отца, но не того, который был у него. На него можно положиться, его хочется слушать и знать, что он будет слушать в ответ. Чан – это дом. Не только для него, но и для всех собравшихся здесь парней.              Чан осторожно проводит пальцами по струнам и проверяет звучание, толкает Джисона в бок, когда он откровенно зависает. С ним хорошо и не страшно. И, наверное, именно ему Джисон смог бы однажды открыться и все-все рассказать.              Он ловит взгляд Феликса и хлопает по месту рядом с собой. От улыбки начинают болеть щеки.              Чан начинает играть известную всем мелодию, Чонин в мгновение загорается и уже готовится петь. Сынмин рядом с ним прыскает от смеха и тихо прокашливается. Замолкают даже Хенджин с Чанбином.              У Чана голос с хрипотцой, но настолько подходящий песне и приятный, что невозможно перестать им восхищаться. Комната наполняется хором слитых воедино голосов и звучанием струн, кто-то вдруг начинает смеяться, и Чан подхватывает его смех. Джисон тонет в неизвестном ощущении чего-то до невообразимости ласкового.              Несколько песен проносятся точно так же, смех становится все громче, когда Чанбин вспоминает прошедшие годы и рассказывает о том, как они всей шайкой пытались научиться играть на исстрадавшейся гитаре Чана.              – Не хочешь нам что-нибудь сыграть? Мы тебя поддержим, – Чан шепчет так, чтобы никто больше не услышал.              Сердце расцветает уверенностью.              Феликс воодушевляется мгновенно и радостно хлопает в ладоши. Дыхание замирает. Джисон отпускает переживания и касается струн, отключает мозг, слыша, как парни начинают подпевать. Улыбка греет щеки, вместе с обидой рассыпается липкий страх.              Чан подбадривает его одним лишь взглядом, дарит спокойствие и желание продолжать. Желание стать сильнее.              Он врезается во внимательные глаза, тонет в изучающем, серьезном взоре и невольно сбивается. Приходится обратить внимание на струны, чтобы не ошибиться вновь. Минхо заглядывает в самую душу и словно роется у него в голове, иначе невозможно объяснить причину того, почему он выглядит так хмуро.              И красиво. Черт.              Песня заканчивается будто бы слишком быстро, но Джисону кажется, что прошла почти вечность. Чан закидывает руку на его плечо и прижимает поближе к себе.              – Ну вот, теперь у нас есть еще один музыкант! Скоро целую группу соберем! – он смеется по-доброму, с искренней радостью и вздыхает. – А ты, Феликс, случайно не поешь?              У Феликса заметно краснеют щеки.              – Я только рисую и танцую. И борьбой занимался, – из озорного мальчишки он вдруг превратился в стеснительного ребенка.              Шахматы у Чана и правда есть, причем большие и красивые. Он рассказал, что их сам сделал дедушка много лет назад, и с этими шахматами чего только не происходило. Например, его младшая сестра Ханна однажды чуть не проглотила несчастную пешку.              Все разбредаются по комнатам, из кухни доносятся голоса троих самых старших, а Феликс пытается в который раз обыграть Сынмина в шахматы. Со второй попытки, кстати, у него все-таки получается. Хенджин носится иногда на кухню, и Чанбин, наконец, наливает ему долгожданного пива – и что он в нем такого нашел? – крутится вокруг играющих мальчишек и пытается отвлечь сосредоточенного Сынмина.              Чонин сует Джисону под нос листочек в клеточку и предлагает поиграть в морской бой. Хенджин появляется и рядом с ними, постоянно подмигивает Чонину и посылает какие-то знаки, чтобы он легче нашел корабли Джисона, правда, подмигивает неправильно, и младший постоянно мажет. Ночь подкрадывается не спеша, окутывает сонливостью опять победившего Феликса.              – А давайте страшные истории рассказывать? – Чонин, как самый мелкий и суетной, выключает свет в гостиной и только после этого начинает рыться в ящике в поисках свечки.              – Тебе мало того, что у нас в городе происходит? – Сынмин вскидывает брови и включает свет. – Кто ж в темноте что-то ищет.              Хенджин снова исчезает, но возвращается уже с подушками и пледами, одеялами, стащенными с кроватей. Феликс убегает ему помогать.              – Спать что ли собрались? – Чанбин усаживается в кресло и смеется, когда Чонин на него осуждающе смотрит.              – Страшилки будем рассказывать, – он отвечает так гордо, что становится смешно.              В гостиной собираются все: Феликс заворачивается в одеяло и кидает в Джисона плед, Хенджин приклеивается к Сынмину, Чонин все же находит спички и свечку и ставит ее, зажженную, прямо в середину образовавшегося круга. Чанбин остается сидеть в кресле, пока Чан, стараясь напугать самого младшего, запинается о подушку и пугается сам, приземляясь рядом с ним.              Минхо садится совсем близко.              – Как думаете, Чонсу правда кого-то видел в лесу? – Феликс кажется взволнованным. Он выглядывает одним лишь лицом из одеяла и морщит нос, когда темные пряди спадают на глаза. – И зачем он туда пошел?              – Ну… – Чонин задумчиво отводит каре-зеленые бисеринки. – Если он в милиции умолял всех ему поверить, то, наверное, видел. Разве кому-то нужно устраивать истерики? Тем более, перед следователями… А пошел он туда, потому что его пацаны на слабо взяли. Они же его постоянно трусом зовут, вот и завели шарманку с тем, что сможет доказать, что не трус, если пойдет один в лес. Ну он дурак ведь, поэтому и рванул.              – Дурак из них всех далеко не Чонсу, – Сынмин сталкивается с Чонином взглядом. – А вообще это все жутко, особенно способ убийства. Я думал, он, то есть, маньяк этот, сначала убивает, а потом уже насилует и половые органы вырезает, но, оказывается, все наоборот. Точнее, Миен он не насиловал, а пацана – да, причем, когда он еще жив был. И отрезáл перед тем, как убить. У мамы знакомый, – Сынмин прячет глаза, когда это произносит, – в милиции работает, я подслушал их разговор. Он сказал, что, скорее всего, возраст всех жертв будет от четырнадцати до шестнадцати лет. Никто не знает причины. Милиция совсем нихера не знает, даже следа никакого нет, зато есть конечности трупов по всему лесу. Они пацана еще не до конца собрали.              – В смысле? – Чонин становится куда серьезнее, чем был.              – Ты что, не знал? Маньяк раскидывает части тела по разным местам. Только Миен почти целая была.              Феликс пододвигается поближе к Джисону и укладывает голову на плечо, отвлекает от целого урагана мыслей.              – Два года назад были похожие убийства, – Чан внезапно начинает говорить. – Нашли сначала одного расчлененного ребенка, но он, правда, к тому моменту уже почти разложился – тоже, кстати, по частям собирали, – а потом, месяца через три после этой новости, обнаружили еще одного. Тоже никаких улик не было и тоже все происходило в лесу. Почему-то дело вообще не дали нормальной огласке и даже не припугнули тем, что в лесу может быть опасно. Закрыли какого-то урода, который к школьнице приставал и на вокзале картинками с порнухой торговал, сказав, что он и есть маньяк.              – То есть, это не только сейчас началось? – у Джисона в голове начинают активно двигаться шестеренки. – Что за тупость! Почему они не могут склеить все вместе и попробовать, ну… Подумать? Сами же недавно еще раз в школу заявлялись и говорили, что у нас самая лучшая милиция, и что даже Москва с нами не сравнится, – Феликс смотрит странно и чуточку сонно. Наверное, вышло слишком громко.              – Ну и ужас… – Чонин укладывается головой на коленки Чана и вдруг ехидно смотрит в сторону Джисона. – А пойдемте в лес? – он спрашивает, кажется, в шутку.              Джисон почему-то согласен.              – Слышь, шутник, завязывай, – Сынмин кидает в него подушку. – Твоего ровесника, между прочим, убили. Ты буквально день назад сидел трясся весь.              Чонин закатывает глаза и швыряет подушку обратно. За окном завывает ветер. Кто-то внезапно начинает храпеть, и все оборачиваются в поисках заснувшего.              Чанбин свернулся прямо в кресле.              – А давайте ему лицо красками разрисуем?              – Сынмин! – Чан показывает ему кулак.              Комната взрывается тихим смехом. Под ухом начинает сопеть утомившийся Феликс. Очаровательный ребенок.              – Мы теряем бойцов, – Хенджин, не сдерживая улыбки, показывает в сторону удобно пристроившегося Феликса. – Походу сегодня без страшилок.              – Как это? – Сынмин придвигает свечу поближе к себе. У него лицо становится угловатее и четче, а еще немного смешнее. – Помнишь, ты собирался пойти в заброшенный особняк? – он смотрит прямо в глаза Хенджина, пытается, видимо, его напугать одним своим коварным взглядом. – Недавно в него ходил мой одноклассник и знаешь, что он сказал? – Сынмин прищуривается. В его очках отражается огонек пламени. – Там постоянно кто-то ходит! Он не смог даже больше десяти шагов внутри сделать, потому что слышал шорохи и плач. Мне еще дед рассказывал, что там девочка повесилась, а перед этим оставила везде записки с адресами людей, которые знают причину ее смерти, только оказалось, что они тоже все мертвы. В том особняке есть зеркала, и говорят, что в их отражении можно увидеть эту самую девочку… – на мгновение комната погружается в полную тишину. По окну с резким звуком ударяет ветка. – А еще говорят, что все, кто заходили в самую глубь, не возвращались домой, – голос делается ниже, переходит на шепот. Хенджин выглядит так, словно очень-очень напуган. – Дед рассказывал, что если о девочке кто-то вспоминает, то ее дух приходит, и, возможно, она прямо сейчас находится с нами в одной комнате…              У Чонина глаза куда больше, чем у Хенджина. Он немедленно садится и оглядывается, пытается разглядеть в темноте хоть что-нибудь.              – Да ты все выдумал! – Чонин жмется к боку Чана, надеется, что он сможет его спасти.              – Нет, это правда, – Минхо впервые за все время говорит. Он выглядит непринужденно и все равно устрашающе. Джисон совсем забыл, что он сидит прямо сбоку от него. – Один посетитель на работе сказал, что, когда фотографировался с другом рядом с особняком, на снимке проявились отпечатки ладоней, – в его глазах сверкает огонек, и что-то такое, от чего заводится мягкое сердце. – Он обещал принести, но так и не вернулся, – Минхо пожимает плечами и ловит зависший на нем взгляд.              Наверное, не стоило вообще поворачиваться в его сторону. Они же поругались, в конце концов! Джисон чувствует нелепый, липкий стыд, когда разрывает зрительный контакт и опускает взор на собственные колени. Феликс тихо-тихо бормочет во сне.              – Может, включим свет? – Хенджин улыбается до того неловко, что становится смешно.              – Говорят, когда включают свет после обсуждения этой девочки, то… – Сынмин довольно смотрит на Хенджина.              – Включи свет! – у него голос совсем умоляющий.              Чанбина, кажется, не разбудит и танк: он не просыпается даже при попытке его разбудить и предложить лечь хотя бы на диван. Что будет с его спиной после ночи в кресле, страшно представить.              Феликс открывает глаза сразу же, как только Джисон начинает двигать плечом. Он соображает туго, спрашивает, что пропустил и почему ему разрешили заснуть. Феликс, весь вялый и напоминающий желе, качаясь, укладывается на диван, и к нему сразу подлезает все еще напуганный Чонин. По какой причине он выбрал спать вместе с теми, кто пропустил страшилку о девочке из особняка и кого ни за что в жизни не разбудишь, никто не понял. Чан лишь с него посмеялся и предложил мальчишкам занять кровать в его комнате, а сам уместился на полу.              Как самые наглые, Хенджин с Сынмином от его кровати отказаться не смогли, хотя Хенджин после всего, что друг наговорил, ни в какую не собирался даже дышать с ним в одним воздухом.              Стрелка часов сдвигается на полвторого ночи, за окном стихает. Оставаться один на один со своими мыслями не хотелось, да и Джисон в принципе надеялся, что Феликс будет вместе с ним, но, как оказалось, батарейки у него сели намного быстрее, чем у Джисона.              Тиканье часов давит на виски, пробуждает противное желание отсюда сбежать. И нет, Джисону комфортно, причем настолько, что он не хотел бы возвращаться домой утром. Именно здесь он уже обрел новую семью, людей, которые, наверное, примут его даже со всеми тараканами в голове. Это те люди, которые его ни за что не осудят и, должно быть, поддержат в трудную минуту. Нужно лишь время, чтобы открыться и показаться им. Лишь время, чтобы позволить им быть рядом, как он позволил это Феликсу.              Но и Феликс не знает о нем слишком много. Он не знает о его прошлом, не знает, через что друг проходит изо дня в день, борясь с угнетающим расстройством. Джисон и сам-то не знает, что с ним происходит. Под тревогой растекается усталость и разгоревшаяся мысль.              Пока он здесь, нужно попробовать. Попытаться. Тот мальчик ведь тоже попробовал переступить черту собственных страхов, разве он будет хуже? Разве он не сможет?              Вряд ли получится что-то разглядеть ночью, но плевать. Его все равно никто не заметит, никто даже не узнает, что он выходил из квартиры. Зря, наверное, Чонин тогда решил пошутить.              А если прямо сейчас умирает еще один ребенок и зовет на помощь? Если он сможет его спасти?              Фонарик Джисон точно не найдет, у него и представления нет, где он находится и есть ли вообще. Луна сегодня яркая.              Да плевать. Что-нибудь, но разглядит.              На спортивные штаны натягиваются теплые, поверх футболки водолазка, на водолазку – свитер. Куртка, шапка. На шарф все равно. Вряд ли он пойдет далеко.              Джисон хочет всего лишь проверить.              После рассказов Сынмина в зеркало смотреть немного страшно, но он зачем-то смотрит. Никакой девочки там нет. На него лишь глядят обезумевшие, полные решимости и страха глаза. В кармане шуршит конфета, когда-то подсунутая Феликсом. Под ребрами хрустит возбужденное сердце.              Если не сейчас, то уже никогда.              Разве он трус?              Дверь не заперта, отлично. Иначе он бы провозился с дверным замком и всех перебудил.              Стоп, а почему она не заперта?              Джисон выходит в подъезд и вздрагивает от пробравшего холода, прячет ладони в рукавах куртки в надежде, что они смогут заменить не надетые перчатки. Ну вот, уже часть пути пройдена, осталось лишь выйти на улицу.              Ноги ощущаются будто бы не своими, они то и дело путаются, пока он спускается по лестнице. Жутко.              Вдруг все это какой-то сон?              Тяжелая дверь открывается с громким скрипом, ноябрь обдает щеки кусачим морозом. В лунном свете переливается мерцающий снежок, грязная, протоптанная дорожка ярко выделяется на его фоне. Хочется верить, что и вход лес как-нибудь, но обозначен. Он никогда в нем не был, даже близко не подходил.              Шаг, еще один. Недалеко хрустит снег, словно кто-то совсем рядом идет к нему. А вдруг это он? Вдруг прямо сейчас он увидит того, кого ищет милиция и сможет его поймать? Ну и бред!              Холод пробирает до самых костей. Звуки становится еще громче.              Он видит силуэт, надвигающийся прямо на него, чувствует, как начинают дрожать колени. Нет, если это он, то нужно бежать. И чего же ты стоишь, придурок?!              Джисон пятится назад, перестает дышать и соображать, когда слышит, как недалеко заводится автомобиль. Нужно закричать. Или все-таки бежать обратно. Но вдруг силуэт поймет его страх и побежит за ним?              Тело дрожит все больше с каждым ударом бешеного сердца.              И с чего он решил, что не трус?              Глаза смотрят прямо на него. Хочется плакать, а еще очень хочется домой к маме. Он бы попросил у нее прощения за свое поведение, за то, каким никчемным родился. Он бы ее впервые сам обнял и пообещал, что станет сильнее.              – Ты куда собрался? – голос знакомый.              У него нос красный-красный и недоумевающие, серьезные глаза. Минхо подходит ближе, всматривается в лицо и глядит в упор. Терпеливо ждет ответа.              Джисон понятия не имеет, что может ему сказать.              – Домой, – откровенная ложь. Он в беспокойстве начинает переминаться с ноги на ногу, ощущает, как отмерзает вообще все.              Минхо, кажется, даже верит, либо ему просто наплевать. Он даже почти кивает, но в момент становится намного серьезнее, чем был до этого. У него брови сводятся к переносице, блестят кошачьи глаза.              – Ври больше, – Минхо слегка вздрагивает. Тоже, должно быть, замерз. – Чан бы всем головы поотрывал, если узнал, что ты сбежал ночью, так еще и один, – он берет за запястье небрежно, тянет в сторону дома. – Мог бы для правдоподобности хотя бы нормально одеться.              – А ты почему здесь? – Джисон следует за ним вяло, ощущает, как пропадает вся былая уверенность.              Минхо молчит несколько секунд, прежде чем ответить. Подталкивает его, когда он останавливается у входа в подъезд.              – Курил.              И ведь он тоже лжет: сигаретами от него не пахнет. Больше вопросов Джисон задавать не собирается, как и разговаривать. Если утром Минхо решит рассказать обо всем Чану, то, скорее всего, разговора точно не избежать. Надо же было так тупо провалиться.              Заснувшая квартира встречает тишиной и обжигающим теплом. Джисон спешит стянуть с себя всю верхнюю одежду и скорее хоть как-то согреться, включает горячую воду и сует под струю подрагивающие ладони.              В комнате совсем темно, шторы закрыты, и тикают ненавистные часы, но Джисон готов даже их сегодня вытерпеть. Главное, нужно постараться заснуть, а остальное уже не так и важно.              Хенджин сказал, что он может спать здесь, на кровати. Странно как-то, что он один, и Минхо опять нигде нет. С другой стороны, какое ему дело? Он, между прочим, пострадавший. Вроде как.              Одеяло приятно придавливает к кровати, но спать не хочется. Стрелка отсчитывает секунды, вздох разрезает легкие.              Дверь с тихим скрипом отворяется, кто-то открывает шкаф, достает оттуда, кажется, одеяло и подушку. В этом «ком-то» Джисон узнает Минхо. На кровати места же много, почему он собирается спать на полу? И это, наверное, вообще его кровать. Неловко.              – Я могу лечь на полу, – Джисон в темноте пытается разглядеть чужие глаза.              – Понятно, – судя по звуку, Минхо заворачивается в одеяло и вовсе от него отворачивается.              Ну и ладно. Раз так хочет спать на полу, то пусть. И почему Джисон решил, что должен ему уступать? Вредный он, этот Минхо.              И как он может спать, когда у него постоянно тикает эта ненавистная тарелка прямо на стене? Псих какой-то.              Заснуть получается лишь спустя пару часов. Голова к тому времени разболелась настолько, что хотелось только лежать и скулить в подушку. И почему-то Джисон уверен, что Минхо тоже не спал долгое время. Наутро его не было в комнате, хотя все в несчастные семь тридцать еще смотрели десятый сон.              Без Феликса домой он точно не пойдет, значит, нужно ждать, когда тот встанет. Стрелка часов показывает восемь двадцать. Минхо возвращается и выглядит слишком сонно. У него волосы торчат во все стороны и наспех приглаживаются ладонью, лицо слегка припухшее.              Джисон назвал бы его очарова-              – Феликс проснулся, – все, что он говорит, прежде чем снова покинуть комнату.              Снег переливается под солнечными лучами, весь сияет и воодушевленный Феликс. У него из-под шапки выбиваются взрывоопасные, пушистые волосы, а глаза – потрясающе яркие глаза – то и дело счастливо щурятся. Он после пробуждения словно расцвел.              Ну или Феликс просто выспался.              Он спрашивает, что пропустил, и удивленно раскрывает рот, когда понимает, что так беспардонно продрых страшилку от Сынмина. Феликс, оказывается, сам готовился рассказать одну историю, которая, по его словам, должна была напугать даже самого старшего Чана.              – Ой, мне, кстати, снилось, что-то про лес, – Феликс закидывает портфель на плечо и шмыгает носом. – Ничего не помню, правда, но меня во сне нечто очень страшное схватило. Я когда проснулся, думал, что задохнусь: в меня Чонин всеми конечностями вцепился, – он идет спиной вперед и чуть не врезается во внезапно выросший столб. – А ты где спал?              В отличии от него, Джисон соображает туговато и находится с ответом не сразу. На обработку информации требуется как-то слишком много времени.              – В комнате Минхо, – гитару хочется сбросить со спины и оставить где-нибудь здесь. – Что за взгляд?              Феликс удивленно хлопает длинными ресницами и даже разворачивается, равняясь с ним.              – Вы помирились? – он явно этого не ожидал. – Извини, что я заснул и вот так тебя бросил... Я так-то вообще спать не собирался!              Снежинки кружатся в воздухе, сыплются прямо плечи и теплые шапки.              – Не знаю, – Джисон отвечает слишком честно. Он действительно не понимает, что произошло вчера вечером, а потом и ночью. – Точнее, не думаю, что мы мирились. Я просто спал на кровати, ведь мне Хенджин так сказал. Минхо уже потом пришел и просто лег на полу. Мы почти не разговаривали.              Рассказывать о попытке выбраться в лес он даже не собирается, тем более, когда его настолько легко удалось обломать. Да и Феликс забеспокоится, если узнает, а этого Джисон точно не хочет.              –Я думаю, Минхо хороший. Вы просто немного не сходитесь характерами, – и снова о нем. Джисон уже и так все прекрасно понял. – Ну или дело в чем-то другом...              Больше Феликс ничего не говорит.              Дома пусто и до того холодно, что не возникает никакого желания снимать куртку. Тишина окутывает чем-то непривычным и в то же время тревожным. Не мог ведь он так быстро привыкнуть к постоянным разговорам и смеху. Здесь даже часы не настолько громкие, как в комнате Минхо, только вот от этого их выкинуть все равно меньше не хочется.              Мама на столе оставила записку. Попросила обязательно поесть и одеться потеплее. Вернется ближе к обеду.              Наверное, нужно было попроситься в гости к Феликсу или хотя бы позвать погулять чуть позже.              Пустота пожирает внутренности, горячая вода прожигает кожу. Выходить из ванной Джисон бы ни за что не стал и под дулом пистолета, но засыпать вот так, почти по уши в воде, немного опасно для жизни.              Гитара ставится на место, одеяло натягивается на самую макушку.              Феликс сейчас, должно быть, убирается в комнате или помогает отцу где-нибудь в гараже. Он часто рассказывает, как ковыряется в машинах, пусть и совсем ничего в них не смыслит, но папа вроде бы не жалуется. Джисону чуточку обидно, что Феликс так и не представил его своим родителям за все время, но он и сам не торопится показывать Феликса маме. Боится осуждения.              Кроме того, Джисон еще ни разу не бывал у него дома, только это уже его вина. Он сам отказался, когда Феликс все-таки позвал его в гости.              Веки тяжелеют, но заснуть не выходит. От вздоха ломаются ребра.              Он не может перестать думать о предложении Чонина и поведении Минхо. Это все так странно, так непонятно, что не получается даже нормально порассуждать.              Чонин точно пошутил, это и без того ясно, но что будет, если он предложит ему и Феликсу просто прогуляться в лесу после уроков, когда еще будет светло? Из-за одного раза ничего не случится, да и они сохранят это в тайне. Осталось лишь дождаться понедельника и как-нибудь между делом поделиться своей идеей.              Не согласятся – пойдет один.              А Минхо... Что он вообще делал на улице ночью? Он ведь не курил, Джисон это точно знает. И Минхо, наверное, не курит, потому что, когда Хенджин сбегал вместе с Сынмином и Феликсом покурить, он даже не смотрел в их сторону. С другой стороны, Джисон ни капли о нем не знает и не может так просто пытаться что-нибудь, но угадать.              Возможно, он просто гулял, например. Или проветривался. Минхо ведь тоже не спал ночью, и в этом Джисон целиком и полностью уверен. А еще он, кажется, где-то работает и не учится. Чонин говорил, что Минхо закончил школу только в прошлом году. И Минхо очень красивый.              Это здесь к чему?              Джисон так думать совсем не должен, особенно, когда дело касается мальчишек. Это ведь, ну... неправильно и грязно. Противно, в конце концов. Но разве это плохо, если Джисон смотрит вообще на всех и ищет в них нечто цепляющее? Он ведь и Феликсом искренне восхищается, и Хенджином, и Чаном с его нежными ямочками на щеках, и Чонином с его рыжими кудрями. Ему нравится Чанбин за яркость характера и обалденную мускулатуру, Сынмин за обворожительный ум и бескрайнюю наглость.              Джисону нравилась девочка в прошлой школе, ведь она была очень-очень красивой. И нравились, наверное, другие и раньше, он просто этого не помнит. Значит, ничего плохого, если он привычно тянется к душевной и внешней красоте до сих пор.              Не в романтическом плане. Если бы это было так, то можно было подобное считать концом света.              Отвратительно и неприемлемо.              Нужно бы успокоиться и взять себя в руки, а не думать о всяких пустяках. Это и то полезнее будет, чем бестолковые размышления о настолько незначимых вещах. Серьезно, как девчонка! Интересно, Феликс тоже иногда о таком задумывается? Или он без комплексов?              Феликс, наверное, никогда бы не думал о... мальчиках. В смысле, не в том плане, а просто... В висках отдает неприятной болью.              Когда Феликса обозвали пидором, он без лишних слов закатал рукава и решил все самым действенным способом. Блять. И зачем вообще о таком думать? Все люди красивые, на этом можно и остановиться. Ну и гомосексуализм – это мерзко.              Плитка на потолке пересчитывается уже раз десятый. Тонкие шторки не спасают от дневного солнца.              Понедельник рассыпается сонливостью и чем-то до того тягучим и долгим, что уроки кажутся вечностью, а ожидание встречи с Чонином, который обычно мчится к ним на каждой перемене, – совсем нереальным событием. Контрольная у него, что ли?              Джисону всего-то нужно выцепить момент, когда они будут только втроем и именно эта перемена самая удачная, а Чонина нигде нет. Феликс нетерпеливость друга замечает, но никак не комментирует.              Рыжая макушка Чонина выделяется на фоне серого коридора. Наконец-то.              – Я сейчас вам кое-что предложу, а вы должны будете совершенно спокойно на это отреагировать и не смотреть на меня, как на придурка, если вам не понравится моя идея, – Джисон говорит быстро, оглядывается пару раз, пока это произносит. Он, между прочим, миллион раз каждое слово продумал, как и их реакцию. У него в голове содержатся всевозможные ответы, так что он готов абсолютно ко всему.              – Ты собрался кого-то убить или что? – Феликс слегка наклоняет голову набок и напоминает заинтересованного щенка.              – Нет. Хуже, – Джисон отшучивается почти нервно и на мгновение поджимает губы. – Чонин, помнишь, ты пошутил про лес на ночевке? Давайте сходим? Мы ничего там делать не будем, просто зайдем и выйдем! – голос становится чуть тише. Не хватало, чтобы кто-нибудь его услышал.              Точно тогда сочтет за придурка.              Феликс хмурится и выглядит так, словно не очень доволен предложением. Чонин удивленно вскидывает брови, чем слишком-слишком напоминает Чана. Кажется, им не нравится эта идея. Вот же...              – Хорошо, – Феликс хлопает ладонями и смотрит то на одного, то на другого. – Я согласен.              – Я тоже, – Чонин в своих словах сомневается и это так очевидно.              Джисон чувствует себя победителем, а еще самую малость дураком. Не нужно было их втягивать в свои бредни сумасшедшего.              – Только никому не рассказывайте, ладно? Не думаю, что кто-то такое оценит, – он смеется неловко и отводит взгляд.              – Тогда... встретимся после уроков? – Чонин все еще выглядит неуверенно.              Джисон снова жалеет, что решил их позвать.              У Феликса глаза блестят чем-то чужим и неизведанным, слишком глубоким. Он поворачивается к нему с нечитаемым выражением лица и поправляет лямки портфеля на плечах.              – Ты точно уверен, что это хорошая идея? Мы могли бы и вдвоем пойти. Чонин и так был напуган, когда его ровесника убили.              О подобном Джисон даже не подумал.              – Твою мать... – ладонь врезается в лоб. Друг он просто отличный.              В одном кармане шуршат фантики от конфет, в другом греется пачка сигарет. Джисон заранее в качестве незаметных извинений предложил Чонину сходить покурить. Феликс ни черта, правда, не понял, когда за всем этим наблюдал, но присоединился, пусть и разделил с Джисоном одну сигарету на двоих.              Лишь бы никто не заметил, когда они будут подходить к лесу. Хотя, вроде как, никакого запрета на вход нет, и он даже не охраняется. Значит, можно.              Нет, это вообще ничего не значит.              Чонин спокоен, но Джисону кажется, что он все равно боится, пусть и старается не показывать. Он и сам, наверное, так бы себя вел.              Солнце сегодня ослепляющее и даже будто бы слегка пригревающее, либо ему мерещится. Под одеждой то и дело взмокает спина, в шапке становится до ужаса жарко. Чем больше он думает, тем невыносимее становится. Чонин всю дорогу молчит. Виднеются знакомые разваливающиеся многоэтажки.              Еще немного, и они подойдут ближе к лесу.              Феликс шутит над чем-то, но Джисон не слышит, зато Чонин вдруг смеется и слегка расслабляется. Сердце заводится.              Протоптанная дорожка припорошена тонким слоем снега, деревья своими раскидистыми ветвями прикрывают солнце. Все нормально, они ведь не будут заходить слишком далеко.              Дыхание сбивается.              – И что мы будем здесь искать..? – Чонин смотрит на Джисона и засовывает руки в карманы.              Если бы он знал.              – Да просто пройдемся, – Джисон пожимает плечами и идет вперед. – Я никогда здесь не был.              – Блять, отлично, и мы должны были сюда идти именно когда здесь умирают дети! – в младшем что-то взрывается.              Феликс испуганно замирает и осторожно укладывает руку на его плечо. Не сводит глаз с переменившегося Джисона. Внутри вскипает, напоминает разрастающийся с каждой секундой взбунтовавшийся ураган.              Он тоже нервничает. Не хватало еще истерик.              – Ты мог не соглашаться, – Джисон стискивает зубы.              Нужно держать себя в руках. Чонину всего четырнадцать лет, и он напуган. Так бывает.              – Но Феликс же согласился! Я, что, трус по-вашему?! – он скидывает руку с плеча. Разъяренный, дикий лисенок.              Ну же, соберись.              – Тогда я пойду один! – Джисон делает шаг вглубь леса. Сердце проламывает грудную клетку. – Феликс не виноват в том, что он не тр-              – Хватит! – у Феликса взгляд с мягко-голубого становится совсем темным и недовольным. – Один ты никуда не пойдешь, и либо мы идем с тобой, либо все расходимся по домам.              Чонин опускает взор под ноги и прячет за вздохом нескрываемый стыд. Джисону хочется извиниться, и он сделает это позже. Сейчас разговаривать в планы не входит.              Ему в принципе пока что рот открывать не стоит. Он чуть не назвал Чонина трусом. И что-то еще о Минхо думает. Придурок. Чем Джисон лучше?              Дорожка расползается на целых три, и одна выглядит совсем свежей, словно кто-то недавно уже по ней ходил, и снег не до конца успел ее замести. Феликс останавливается и приглядывается.              Липкий страх трогает взмокшую кожу, затаивается чем-то волнующим в груди.              – Смотри, там следов еще больше, – он говорит негромко, снова держит Чонина за рукав. – И они ведут куда-то очень глубоко...              Чонин поджимает губы.              Джисон шагает прямо в сугроб и морщится, когда снег попадает в сапог, забивается под задравшуюся штанину. Разглядеть, куда именно ведут следы, не получается. Надо идти дальше, может тогда будет ясно. Странно, что до этого ничего не было, кто-то будто шел из леса и внезапно развернулся.              А если он пытался сбежать? Нет, не похоже. Кто-то точно шел целенаправленно и в моменте просто передумал.              Значит, там внутри точно что-то происходит.              Еще один шаг. За деревом чей-то силуэт. Джисон оглядывается назад.              Нет, нужно уходить. Феликс непонимающе на него смотрит и стоит на том же месте. Страх сдавливает легкие. Тело пробирает дрожью.              Он поворачивается обратно, щурится, пока пятится ближе к мальчишкам. Нет, за той елью правда кто-то был, ему не могло это показаться.              Не могло ведь?              – Надо уходить, – Джисон надеется, что дрогнувший голос можно списать на холод. – Я что-то видел... и... в общем... – вытягивает ногу из сугроба и сглатывает образовавшийся в горле ком.              Феликс заглядывает за его спину и выглядит слишком напряженно.              – Если ты и видел что-то, то ничего уже нет. Просто пойдемте быстрее. Потом расскажешь, – он не замечает, как Чонин вцепляется в его ладонь.              Джисону бы тоже хотелось, чтобы его взяли за руку прямо сейчас. Или крепко-крепко обняли. Да плевать. Он хочет как можно скорее отсюда сбежать.              Чонин идет впереди и тащит за собой Феликса, ни разу за все время не думает и оглянуться. Им до выхода всего минут пять, не больше, но это ощущается как все пятьдесят.              Солнце медленно двигается к горизонту. Нервный вздох смешивается с чем-то до ужаса облегченным. Никто ничего не говорит, когда они проходят мимо домов.              Говорить не хочется.              Чонин, вроде как, изначально собирался идти после прогулки в лес к Чану, но почему-то передумал. Точнее, очевидно, почему он передумал. Потому что Джисон – тупейшее создание, которое решило потащить его в лес и само же испугалось.              Это даже не силуэт был, а просто, наверное, какая-то ветка. И если не ветка, то просто галлюцинация из-за разыгравшегося воображения. Водолазка пропиталась пóтом. По виску течет.              – Извините, что я вас позвал, – Джисон кусает губы и опускает голову. – Это все глупости, я не должен был, – вина впивается в кожу.              – И вы меня простите, что я запсиховал, – Чонин, наконец, отпускает руку Феликса и встречается с Джисоном взглядом. – Настоящие мужики себя так не ведут! Я просто пока еще не вырос, – и улыбается.              От его улыбки теплеет в груди.              Феликс вздыхает и тихо усмехается, поправляет лямки гремящего портфеля. У него красный нос и щеки, торчащие из-под шапки уши. Он светится веснушками и отблеском напряжения в глазах, грызет обветренные губы.              Они расходятся на перекрестке и скрываются в подъездах, рассыпаются бисером по квартирам. Джисон чувствует нечто навязчивое и тошнотворное, когда проскальзывает в комнату и считает вдохи.              Пушистые хлопья кружатся за окном. Поднимается завывающий ветер.              Солнце догорает за лесом и разгорается ярким закатом, растекается по небу чувствами-звездочками. Они мерцают на темном полотне и подмигивают нежными огоньками, сияют воспламенившейся тревогой и зарываются в одеяло. Под ребрами бьется с бешеной скоростью, всхлипывает в диком страхе, погибает в уничтожающем паническом кошмаре.              Чувства задыхаются под внимательными глазами.