Распятие хрупкой бездны

      Темнота проглатывает душу, вьется в ногах, вцепляется когтями в мягкую плоть и ласково гладится о кожу. Под ребрами стонет и скрипит; трескается нежное сердце. И глаза. Эти воспламененные, манящие глаза.              Он вляпывается в них и тонет, рассыпается на мелкие осколки под пронзающим взглядом. За них не страшно умереть, в них хочется раствориться.              Кости хрустят под касаниями, застревает в горле вязкий ком. Джисон не видит лиц и больше не видит этих глаз, но знает, что они никогда не перестанут на него смотреть. Под вдохом затаивается дрожащий страх. Во тьме слышен чей-то знакомый голос.              Феликс толкает в плечо и снова зовет его по имени, улыбается, когда Джисон еле-еле разлепляет глаза.              – Ты весь урок проспал, – он складывает вещи в портфель и сгребает в него фантики. – Историчка не стала будить, сказала, мол, пусть поспит, все равно ничем не занимается.              Все тело затекло, от не самого удобного положения ноет спина. Он совсем не помнит, как заснул. Видимо, трех часов сна ночью не хватило, но на большее Джисон не способен. Заинтересованные голубые бусины направлены прямо на него.              – Какой следующий урок? – Джисон поднимается нехотя. Учительница что-то говорит.              – Не знаю, вроде физика.              Физику прогуливать Феликс не собирается, потому что он, между прочим, мучился с ней полвечера. Зато можно попросить списать и хоть что-нибудь объяснить – даже если он и с объяснением ничего не понимает, – а потом сидеть с умнейшим видом до первого вызова к доске. Голова раскалывается.              Пережить физику с трудом, но удается. Пусть огнем горят все эти законы Ньютона и запутанные формулы, Джисон их уже видеть больше не может. Феликс над ним смеется и закидывает в рот жвачку.              У него в карманах вместе с фантиками скрываются разноцветные вкладыши, которые он, наверное, никогда в своей жизни не выбросит. Под ожившие разговоры неспокойных детей Феликс вытаскивает друга из класса и ищет в коридоре рыжую кучерявую макушку. Чонина среди других найти слишком просто.              Пока никто не смотрит, Джисон запрыгивает на подоконник и упирается виском в стенку, сонно считает веснушки у Феликса на щеках. Их прямо как звезд – бессчетное сияющее количество. Жвачка лопается с характерным звуком, темные отросшие пряди заправляются за уши.              Хенджин с Сынмином вытекают из толпы и о чем-то разговаривают, хотя выглядит это так, будто младший просто над Хенджином снова из-за чего-то издевается, а тот как обычно красноречиво закатывает глаза. Чонин смеется, когда видит его недовольное выражение лица.              – Над ним теперь учителя ржут, потому что его Минни отшила, – Сынмин усаживается на подоконник рядом с Джисоном и активно болтает ногами.              – Между прочим, еще не все потеряно. Я ей в портфель записку закинул, а она ее прочитала и не выкинула, – Хенджин с улыбкой принимает конфету от Феликса и мгновенно хмурится, когда вдруг что-то замечает. – Тот лысый случайно не ваш одноклассник? – он указывает в сторону бритого мальчишки.              Джисону даже глаза открывать не нужно, чтобы понять, о ком идет речь. Феликс оборачивается и весь становится похожим на пушистого дикобраза. Терпеть он не может этого пацана и тех, что стоят прямо за ним.              После вступления Феликса с Джисоном в шайку Чана все, кто раньше насмехались над ними, притихли и успокоились, пусть и не каждый. По крайней мере уважающие Чана точно сразу угомонились, а вот бесстрашные дети с выбитыми передними зубами все равно постоянно пытаются что-нибудь, но предпринять, иначе как это? Патлатый пацан и без комментариев в свой адрес? Нет уж, так не годится.              Мальчишка шепчет что-то на ухо бритому ребенку и посматривает в сторону уже отвернувшегося от них Феликса. Джисон вскидывает брови, когда они просто разворачиваются и уходят. Значит, что-то поняли. Забавно даже.              Феликс в последнее время и не реагирует на такое совсем, пусть и раньше сразу собирался бить морды. Возможно, копит силы, чтобы потом разнести всех в щепки, возможно, просто устал. Джисон почему-то, несмотря на бойкость друга, склоняется ко второму. Феликс после их похода в лес стал немного нервный и вялый, но это едва ли заметно. Вот парни, кажется, совсем не видят, что Феликс уже секунд двадцать залипает в одну точку и о чем-то думает.              Джисон чувствует себя виноватым. Если бы он не пошел на поводу у своих желаний, все было бы в порядке. Чонин тоже из-за него стал больше нервничать и к тому же забоялся ходить один, поэтому теперь с ним часто везде таскается такой же беспокойный Феликс. При других они стараются этого не показывать, но Джисон-то видит! Или и это ему мерещится?              После того подозрительного силуэта за деревом ему теперь много чего кажется выдумкой его больного воображения, вдруг и, глядя на Чонина с Феликсом, он просто преувеличивает? Наверное, действительно нужно сделать что-нибудь со сном и постараться заснуть сегодня как можно раньше, иначе он рано или поздно начнет сходить с ума. Или уже сходит? Феликс машет ладонью прямо перед лицом.              Нет, Феликс нисколько не странный, потому что странный здесь лишь он сам.              – Пойдем вечером к Чану? На завтра кроме алгебры ничего не задали, – и выглядит Феликс совсем нормально, только бледный слишком.              Наверное, Джисон соглашается чересчур резко. Мальчишки смотрят на него с чем-то неизвестным во взорах и тут же улыбаются и продолжают разговор. Джисон даже не знает, о чем они говорят. Он все еще находится в том сне, где ему виделись настолько чужие и в то же время невообразимо родные и пленяющие глаза.              И он бы хотел вернуться к ним снова.              Снегом засыпало все дорожки, дети радостно швыряются друг в друга снежками и визжат, исследуют сугробы в едва ли зимних сапогах. Чонин носится за задыхающимся Хенджином, Сынмин попадает снежком прямо по его съехавшей шапке, и она отлетает куда-то под ноги.              Взмокшие длинные волосы торчат во все стороны, и Хенджин до жути теперь похож на лохматую и извозившуюся в луже черную собаку. Никакая он, в общем-то, не пантера. Такой же щенок, как и все они.              Чонин прыгает на него со спины с его подобранной шапкой и смеется. Феликс рядом шмыгает носом и зарывается в свой огромный бордовый шарф, который можно носить вместо плаща – никто точно не заметит разницы. У Хенджина все лицо красное и расстегнута куртка. Вот кому не холодно! Феликс смеется, когда смотрит на него, и просит надеть хотя бы шапку. Вдруг Чан будет ругаться, что не уследили, если он заболеет?              – А Чана все равно до вечера не будет, – Хенджин застегивает замок слегка великоватой черной куртки и закидывает руку на плечо Феликса. Он напоминает распушившегося и втянувшего голову воробья. Забавный и ластящийся к дышащему теплом Хенджину. – Он же на работе. Только Минхо у него должен быть и то не факт, потому что он иногда у себя ночует.              У Феликса возникает слишком много вопросов, и это загорается в его глазах, стоит ему лишь поднять их на Хенджина. Такие похожие и разные одновременно.              – Почему? – единственное, что спрашивает Феликс.              Хенджин, на удивление, даже уточнять не собирается. Он готов ответить, кажется, на все на свете.              – Ну, там история такая… Не знаю, можно ли рассказывать, мы обычно о Минхо стараемся лишнего не говорить. Он сам о себе говорит, если хочет, но, наверное, вы должны хоть что-нибудь знать, – у него сразу взгляд будто бы умнеет. Сынмин усмехается. – Мы, когда ему было тринадцать, а мне двенадцать, носились по коридору, и как-то так вышло, что нам прямо навстречу шел Чан с компанией. Она уже тогда образовалась, но людей не слишком много было и, короче… Ой, я не об этом! – Хенджин расцветает мягкой улыбкой. – Вот, я, значит, убегал, а потом повернулся и увидел, что Минхо снес Чана, представляете? Ну, Чан тогда еще не такой высокий и большой был, ему всего-то еще пятнадцать только стукнуло. И ребята постарше подошли ко мне, схватили и приволокли прямо к Минхо! Начали объяснять, что бегать по коридорам нельзя, и мы вообще тупые малолетки, раз таким занимаемся, – он ловит хитрый взгляд смеющегося Сынмина и грозно хмурится. – А Минхо взял и знаете, что сделал? – у него глаза сияют чем-то до жути озорным и веселым. – Попросил у них сигарету! Пока они нам леща давать собирались, он в наглую решил выпросить сигареты при том, что сам не курил и до сих пор не курит, это я еще тогда, лет в одиннадцать, впервые попробовал и хвастался, что такой маленький и уже умею курить. Короче, Чан его в туалет утащил, и все были уверены, что он что-нибудь с ним сделает, а он просто дал ему покурить. И меня к ним потом привели, думали, там ужасы происходят, в итоге я тоже сигарету получил, но самые смешное было, когда Минхо кое-как затянулся и весь закашлялся, потому что ни разу не пробовал. После этого нас позвали в шайку. Круто, да?              Феликс восхищенно хлопает на него глазищами, Сынмин вздыхает. Он эту историю, наверное, слышал уже миллион раз. Чонин смеется и липнет к боку Джисона, который убеждается в одном.              Минхо не курит. Значит, в ту ночь он соврал.              – Феликс, по-моему, вообще не об этом спрашивал, – у Сынмина очки съезжают на кончик носа.              – Точно! – Хенджин светится болтливостью и ярко-розовыми щеками. – Ну… Если совсем коротко, то у Минхо семья не очень благополучная была, и он, сблизившись с Чаном, сначала иногда ночевал прямо у него дома, когда он еще с родителями жил, а потом, как только Чан окончил школу и переехал в квартиру, доставшуюся ему от бабушки, стал у него почти что жить, потому что Чан сам предложил. И там еще одна ситуация была, я говорить не буду, это, наверное, уже лишнее и личное будет, но, в общем, у Минхо есть и своя квартира, но чаще времени он проводит с Чаном. Да и они будто бы братья, я даже ревновал Минхо к нему какое-то время, пока не понял, что у меня все же есть этот противный, – он указывает в сторону цокнувшего Сынмина. – Я думаю, Минхо, несмотря на то, что у него есть все мы, все еще чувствует себя очень одиноким, но вы в голову не берите, это только мои наблюдения, он сам бы ни за что не сказал! Короче, к чему я веду… Минхо, если и кажется злым, – взгляд на внимательно слушающего Джисона, – то он на самом деле не такой. У него в жизни дерьма было намного больше, чем у нас всех. Может быть потом, когда все вот это вот, – он будто бы пытается указать на убийства и всепоглощающий страх, – успокоится, Минхо будет относиться к вам проще. Ну все, больше ничего не скажу, иначе он как-нибудь узнает и оторвет мне язык!              – А Минхо, что, нигде не учится? – Феликс выглядит очень заинтересованным.              И с чего это он так вдруг? Джисон переводит на него взор и встречается с нежными голубыми бисеринками. Феликс шмыгает носом, прежде чем дарит ему непонятную улыбку.              – Он решил никуда не поступать, чтобы помогать Чану, и устроился на работу в бар. Чан-то ничего не просил, но, наверное, он один бы нас всех не вытянул, – Хенджин неловко усмехается. – У Минхо смены в основном только ночные, там в это время людей побольше, да и он их хорошо привлекает. Красивый же. Его, кажется, поэтому сразу приняли, все ведь за ним тащатся, чтобы поболтать и попытаться подкатить. У него случаи были, когда и пидоры лезли. Гадость та еще.              Не только Джисон считает его красивым. Значит, все нормально. Значит, Минхо тоже, как и Феликс, всем нравится, просто характер у него… не самый лучший.              Чонин мрачнеет, стоит лесу вырасти прямо перед ними. Или Джисону это кажется? Да нет, он правда опускает глаза и хватается за руку вскинувшего брови Сынмина. Лишь бы он не подумал, что они втроем ходили в лес. Феликс тоже выглядит слегка напряженным.              Под ногами хрустит снег, снежинки украшают шапку Феликса, съехавшую ему на самые брови. Холод пробирается под одежду и кусает за ребра. Уже совсем рядом виднеется разваливающаяся многоэтажка и окошко с зелеными шторами, которые когда-то притащил Хенджин. Подъездная дверь гремит.              Они вваливаются в квартиру раскрасневшимися щеками и замерзшими носами, разматывают шарфы и развешивают вещи по теплым батареям. Чонин, озорной и слегка нервный, ставит греться чайник, просит Хенджина, как самого высокого, достать кружки. Феликс засовывает ладони под горячую воду – он посеял где-то варежки – и взбирается на диван с ногами. Укладывается блондинистой головой прямо на коленки Джисона.              У Сынмина забавно запотели очки, и Чонин отважно тянется что-нибудь нарисовать на линзах, но моментально получает по рукам. Феликс смеется и глубоко-глубоко вздыхает, прикрывает глаза, когда Джисон аккуратно расчесывает пальцами его мягкие спутавшиеся волосы. Нежность расцветает в груди.              Минхо останавливается в проходе и несколько мнется, прежде чем заговорить. У него темные мешки под глазами и сухие потрескавшиеся губы, которые он сначала и вовсе поджимает. Джисон врезается в его взгляд.              Это все неправильно.              – Пойдемте на кухню, – Минхо на него не смотрит, уже хорошо. – Хенджин делает бутерброды и ноет, что ему никто не помогает.              Чонин, до этого не знавший, куда себя деть, подскакивает с дивана и несется к с грохотом уронившему что-то Хенджину. На мгновение квартира замирает в тишине, и ее разрезает отборный мат прямо из кухни. Минхо даже не оборачивается, зато Феликс смеется вместе с Сынмином. Хенджин, судя по звуку, снес кастрюли и теперь уже во всю ржет.              – У нас эти кастрюли каждую неделю со столешницы летают, а все из-за того, что Хенджин косорукий, – Сынмин входит вместе с мальчишками на кухню и усаживается за стол, наблюдает, как Чонин разливает по кружкам чай.              – Я не косорукий, они просто стоят не на своем месте, – Хенджин нарезает хлеб и морщится, когда пряди волос выбиваются из маленького пучка.              – Всю жизнь там провели, а теперь, оказывается, не на своем месте, – Сынмин тянется за нарезанным сыром в тарелке и подпирает голову рукой, внимательно наблюдает за суетящимся Чонином.              Наверное, он что-то все-таки заметил. Джисон садится почти напротив него и чувствует, как Сынмин его рассматривает. Ощущение такое непонятное, почти пугающее. Хочется верить, что он не умеет читать мысли или что-нибудь вроде того. Сынмин до жути похож на волшебника со своей подвеской в виде Сатурна на тонкой серебряной цепочке и прямоугольными очками, вечно съезжающими на кончик носа.              Его отвлекает уже о чем-то рассказывающий Хенджин, и Джисон даже рад, что Сынмин больше на него не смотрит. Феликс садится рядом и подсовывает бутерброд.              И вроде бы все в порядке.              Робкий смех растекается по дивану, и трепещет в груди, когда Феликс снова, как с чего-то вдруг полюбил так делать, укладывается на коленки Джисона и улыбается до того ярко, что можно случайно ослепнуть. Он весь крутится и почти визжит, стоит Чонину на него наброситься и начать щекотать.              Феликс искрится и светится, заряжает мальчишке ногой по боку и задыхается от смеха. Чонин вскрикивает и валится на него сверху, хищно посматривая прямо на притихшего Джисона. Пора делать ноги, иначе Чонин защекочет и его.              И это так искренне, так по-детски счастливо, что и сопротивляться не хочется. Чонин – теплый и озорной ребенок, сотканный из шалостей и мягких-мягких ямочек на щеках. Джисон давится смехом и улыбкой, когда они нападают на него вдвоем.              – Нет! Феликс, это нечестно! – он старается схватить его за руки, но тут же появляются другие. – Я думал, мы друзья!              Только вот Феликс куда опаснее мальчика-лиса.              Подушки летят с дивана вместе со вскрикнувшим Чонином; в ужасе за невинной щекоткой, превратившейся в настоящую борьбу, наблюдает Сынмин. Хенджин внезапно говорит, что ставит на Джисона.              Побеждает все-таки гордый собой Феликс, доведший друга до слез и мольбы перестать его мучать. Чонин все еще смеется, пока Джисон активно дышит и швыряет в Феликса подобранную с пола подушку.              – Ты просто был слишком серьезный, – у Феликса волосы спутаны еще хуже, чем раньше. – Не смотри на меня так, будто я тебе жизнь испортил!              – Я чуть не умер! – от смеха болит живот.              – Подумаешь, – Феликс весь щурится и показывает язык, откидывается на спинку дивана. – Зато теперь ты розовый, а не бледный.              Шикарно, он еще и весь красный теперь. Минхо смотрит на них, как на настоящих придурков, но Джисону почему-то все равно. Хенджин закидывает ноги на подлокотник кресла и закатывает глаза, как только Сынмин садится рядом с ним.              – Сегодня одноклассница говорила, что в лесу следы нашли, – он скидывает ноги Хенджина и поправляет съехавшие очки. – Все очень запутанно, но я понял одно: в самой чаще действительной кто-то живет. Следов о-очень много, непонятно, откуда они, потому что идут во все стороны. Даже со входа появились свежие, словно недавно туда уже ходили.              – Да, мы видели! Там так много следов… – Чонин, сидящий на краю дивана, не отвлекается от ковыряния заусенца и в мгновение, как только до него доходит, что он сказал, испуганно таращится на недоуменно глядящего на него Сынмина. – То есть…              Феликс ощутимо вздрагивает рядом и посматривает на Джисона, старается разглядеть в нем что-нибудь, кроме в удивлении распахнутых глаз и побледневших щек, хотя смотреть нужно вовсе не на него. Джисон вжимается в диван едва заметно, но чувствует, как напрягается каждая мышца от одной мысли о том, что теперь все знают об их тайне. Теперь о ней знает и Минхо, который отрывается от дверного косяка и подходит ближе.              Джисон отказывается поднимать на него глаза, но прекрасно знает, что он смотрит.              Хенджин, не менее изумленный, чем остальные, садится и весь выпрямляется. Чонин тушуется еще больше и сжимает губы в тонкую линию.              – И вы все это время молчали? – у Хенджина во взгляде блестит что-то беспокойное и в то же время строгое, и он до жути похож на сведшего брови к переносице Минхо.              – Ну… там рассказывать просто нечего, – Чонин снова пристает к заусенцу и начинает его потихоньку отрывать, становится совсем-совсем крошечным. – Я же пошутил тогда на ночевке, и мы собрались и пошли…              В момент воцаряется до оглушения громкая тишина; слышно, как в другой комнате тикают часы. Джисон все-таки решается поднять взор и врезается в холодные, светящиеся пробирающей ненавистью глаза. В ладонях сжимается подол футболки, в груди заходится потрескавшееся сердце. Он почти ощущает, как ломаются над ним хлипкие ребра.              – А если бы что-то случилось? – в Минхо что-то меняется, его голос звучит будто не так, как звучал раньше. Нет той мягкости и бархата, остается лишь разгневанная, леденящая сталь. У Хенджина строгость сменяется на удивление. – Вы хоть немного головой думаете? Этот лес каждый день обшаривают в поисках зацепок, а вы там просто так из интереса шаритесь?! – он, только что посмотревший на застывшего Феликса и виновато опустившего глаза Чонина, переводит взор на Джисона. Хочется спрятаться. – Ты, блять, в своем уме?              Глаза направлены лишь на него, и никто, наверное, даже понять не может, почему он так внезапно переключился именно на Джисона. Феликс подтягивает колени к груди и во вновь образовавшейся тишине кусает нижнюю губу, вздрагивает всем телом.              – Я просто предложил! – Джисон искренне не хотел произносить это настолько громко. – Все равно мы больше туда не пойдем, какой толк от того, что ты сейчас нам морали читаешь? Мы зашли и вышли через пару минут! – и плевать, что Минхо в его ложь ни за что не поверит.              За окном завывает, стучится о стекло голая ветвь и бьется о гремящий подоконник. Минхо делает угрожающий шаг вперед, и Хенджин даже слегка дергается навстречу. Думает, должно быть, что он готов кого-нибудь прямо сейчас ударить. Джисона от нервов начинает потряхивать.              – Потому что Чан за вас всех трясется, особенно за Чонина, которого ты, мать твою, потащил за собой! Мало того, что ты сам рвешься скорее подохнуть, так еще и подвергаешь опасности других!              Феликс почти не дышит, когда смотрит на впившегося в ткань футболки друга, и касается сгорбленного позвоночника зажатого Чонина, который прячет горячие слезинки под кудрявой огненной челкой. Сынмин скрещивает руки на груди и болтает одной свешенной ногой, стараясь не замечать внезапной злобы понявшего все Хенджина. Напряжение растекается по телу.              Найтись с ответом не получается, как и не выходит скрыть разрастающуюся обиду. Джисон дышит громко, проталкивает с силой воздух, стараясь случайно прямо здесь не задохнуться. В носу неприятно щиплет, глаза, наверное, заметно намокают.              – Минхо, он не виноват. Мы все вместе захотели и… – Чонин говорит тихо, едва слышно, и тянется поближе к успокаивающему его Феликсу.              – Если бы он не предложил, вы никуда бы не пошли, – Минхо впервые за все время отрывается от Джисона, чтобы взглянуть на поникшего Чонина. Что-то в нем всего на мгновение переменяется, прежде чем он снова впивается взглядом в Джисона. И он, кажется, мог бы его ударить, будь они наедине. В голосе внезапно расцветает усмешка, пропитанная ненавистью и сочащимся раздраженностью ядом. – Разве ваш дружок не рассказал вам, как в ночь, когда мы все были здесь, он собирался пойти в лес? – ему отвечают молчанием. Феликс удивленно хлопает ресницами. – Твоя помешанность, приведет не только тебя, но и других к могиле. Ты сдохнешь точно так же, как и те дети, которых убили. Думаешь, никто до тебя не ходил в лес и не пытался что-то там найти? Думаешь, каждый после этого остался в живых?! – он разгорается расплескивающейся злостью, сжимает зубы настолько, что ходят желваки.              И он тоже напуган.              Хенджин задумчиво грызет ноготь на большом пальце и шикает, когда Сынмин пытается ударить по его руке – он все пытается отучить его грызть ногти, – с легким прищуром разглядывает словно наэлектризованного Джисона. У него грудная клетка содрогается глубокими порывами, с большей силой сжимаются кулаки. И выглядит он так, будто готов либо впасть в истерику, либо разгромить всю комнату к чертям.              Взбешенный электрический щенок с обидой и стыдливостью во взгляде. Он чувствует, как внутри что-то лопается и разрывается на части, как пробивает ребра сердце.              – У тебя все? – и огрызается он не сразу, а лишь спустя почти минуту. Смотрит в ответ с агрессивной ненавистью и хлюпает носом.              Уродливый и жалкий. Джисон скидывает с себя ладошку Феликса, который пытался его успокоить хотя бы поглаживаниями по спине. Лучше бы Чонину помог, он скоро под землю провалится от того, насколько виноватым себя ощущает. Феликс вздыхает как можно тише.              У Минхо откровенно сдают нервы. Мальчишки впервые за долгое время видят его таким.              – Убирайся, – все, что он произносит. Его глаза мрачнеют настолько, что в них становится невозможно смотреть, и Джисон этого делать не собирается. С него хватит.              Он поднимается резко, задевает плечом чужое и чувствует, как начинает терять над собой контроль. Да плевать Джисон на него хотел. Шапка вываливается из рукава куртки, за ней летит и шарф. Из рук все падает, по щекам течет, и все дрожит под ребрами. Обида пытается застегнуть сапог хотя бы наполовину и накинуть куртку.              Портфель, оставленный в углу, закидывается на плечо, и Джисон случайно замечает свое отражение в зеркале. Ничтожный, несуразный и слабый, неспособный всего лишь хоть раз в жизни постоять за себя. Минхо, блять, снова, не говоря, указал на его место и показал, кто он такой. Замок на куртке зажевал ткань, шарф разодрал кожу.              Дверь как-то неожиданно открывается, и Джисон готов исчезнуть прямо здесь и сейчас, когда видит замершего с недоумевающим выражением лица Чана. И он, наверное, даже ни о чем не догадывается, потому что сразу смягчается. Ему обо всем расскажут, и Чан просто выгонит Джисона к чертовой матери.              – Ты в таком… состоянии никуда не пойдешь, – он говорит едва слышно и снимает портфель с плеча мальчишки, как только Джисон стягивает куртку и скидывает обувь, аккуратно приобнимает его одной рукой. И Джисон готов расплакаться вновь. – Сходи умойся, я поговорю с Минхо.              И все-таки в этом он не ошибся. Начинается отсчет до момента, когда Чан с позором его прогонит.              В гостиной тихо. Чонин все еще ужасно виновато глядит в пол, а Хенджин не перестает о чем-то думать. Он несомненно на стороне Минхо, иначе и быть не может, ведь Хенджин и сам всегда обо всех переживает и, не будь Минхо сегодня с ними, на его месте был бы именно он. Чан не находит Минхо в гостиной, но и без него атмосфера не ощущается лучше. Сынмин лишь садится к понурому Чонину и что-то ему шепчет на самое ухо.              У себя в комнате Минхо усиленно делает вид, будто читает первую попавшуюся в руки книгу. И Чан никогда не верит в его не самый остроумный обман, но обычно не лезет, если Минхо злится или чувствует себя неважно. Он садится рядом на кровать и не знает, с чего начать разговор, а Минхо откидывает книгу в сторону. Желания притворяться рядом с Чаном абсолютно никакого нет.              – Ты же понимаешь, что он не белый и пушистый, каким его считают другие? – Минхо на него не смотрит и скрещивает руки на груди. Закрывается.              – Думаешь, кто-то таким его считает? – Чан вскидывает брови – Сынмин всегда походит на него, делая также – и не сдерживает вздоха. С Минхо всегда было трудно разговаривать, особенно в моменты, когда он пытался от него спрятаться и не показывать, что происходит в его душе. – Джисон нисколько не похож на ангела, и даже Хенджин говорил мне, что Джисон куда опаснее Феликса и неизвестно, чего можно от него ждать. Ты видишь, как плохо он выглядит, Минхо? Он не из тех, кого стоит выводить на эмоции, – Чан становится строже, но Минхо это не волнует.              Он знает намного больше.              – Не моя вина, что он… – приходится подбирать слова. – Ведет себя как тряпка. Сам же огрызается, а как только огребает за это, начинает скулить. Разве когда-то такое поощрялось? Нет. Так какого хера я должен терпеть и нянчиться с ним? – спокойствие разрезается новым всплеском недовольства, Минхо смотрит прямо в глаза и весь хмурится. – Он… – едва не проговорился. – Он может наделать столько дерьма, и тебе потом придется его разгребать.              Чан, очевидно, догадывается, что Минхо недоговаривает и многое от него скрывает, но не допытывает. Он лишь откидывается спиной на холодную стенку и смотрит перед собой, пока Минхо снова начинает постепенно остывать.              – Несмотря на это, его все приняли, кроме тебя. Да, он странный, да, зашуганный, но Джисон теперь с нами.              – Ты не обязан защищать каждого ребенка, который попадает к нам, – у Минхо голос становится тише и чуточку мягче.              – Будь он с нами всего пару дней, я бы так не сделал. Просто будь с ним поосторожнее, он из-за тебя полураздетый и зареванный собирался выскочить на улицу, если бы его кто-то из школоты увидел, то не только его репутация была бы испорчена, но и наша, – Чан поднимается с кровати и бросает взор на часы. – Я не заставляю тебя с ним дружить, а всего лишь прошу не срываться на нем.              И Чан молчит, что видит в них схожесть. Схожесть в измученных, страдающих взглядах, в эмоциях и страхе. Маленький Минхо в тот отвратительный день, когда пришел к нему с разбитыми коленями, разодранными ладонями и истерикой в глазах, до боли в сердце похож на все еще хлюпающего носом и сдирающего кожу с губ Джисона.              Они похожи скрытностью и отдаленностью, тем, насколько далеко в своих мыслях находятся, даже будучи в одной комнате с несколькими рассказывающими о чем-то людьми. Похожи худобой и выпирающими костями, желанием выжить. Джисон ловит взор укоризненных глаз Хенджина и мнется, прежде чем войти в гостиную.              У него все еще красный нос и глаза, вид совсем раздавленный. Чан входит следом за ним и с улыбкой хлопает по плечу, едва заметно хмурится, когда видит не находящего себе места Чонина. Значит, они оба в чем-то замешаны, думает он и просит его принести печенье, а напряженного Хенджина – настольную игру.              Джисон чувствует себя непонятно тепло, когда Чан сидит рядом и старается его поддержать, а Феликс постоянно уделяет ему внимание, будто произошло нечто хуже, чем обыкновенный маленький взрыв. Да, он немного вспылил и до этого наделал глупостей, но разве нужно теперь за ним постоянно ухаживать и пытаться поднять его уничтоженное настроение? Это все неправильно.              Он позволяет себе улыбнуться во время игры и даже смеется над в шутку ругающимся Чонином, когда ему в очередной раз выпадает одно очко. Игральные кости – не то, в чем Чонину везет. Чан все время старается Джисона подбодрить и дарит очаровательную улыбку, шутит над его серьезным видом, только Джисону становится не до смеха.              Минхо снова смотрит с нескрываемой ненавистью, когда Чан его касается и хлопает по спине. Минхо выходит из игры вторым и уходит из комнаты. Он снова закрывается и злится. Джисону внезапно наплевать.              И, наверное, ему стоило бы перед ним извиниться или еще раз попросить прощения у Феликса с Чонином, хотя они согласились сами. Минхо разозлился, потому что испугался за самого младшего или это Джисон каждый раз слишком его раздражает? Да, должно быть, именно первое, но почему он тогда не рассказал Чану? Феликс машет рукой на прощание, и Джисон машинально делает то же самое в ответ, не подумав о том, что мог бы немного улыбнуться.              Минхо не тот человек, перед которым Джисон хотел бы извиниться. Он даже не тот, с кем теперь у него вышло бы подружиться, особенно после сегодняшней стычки. Противно от того, что Джисон хочет быть его другом, но сейчас, кроме скользкой обиды и ненависти Минхо ничего в нем не вызывает. Джисон хмурится, когда рассматривает свое отражение в зеркале и задирает футболку. Прикусывает губу, когда проводит кончиками пальцев по выпирающим костям и надавливает на тонкую светлую кожу. Она словно готова порваться в любую секунду, стоит неаккуратно ее задеть. Синяки цветут на тазобедренных костях, виднеются на кривоватых, как ему думается, коленях. Уродливо.              Мама возвращается домой глубокой ночью и заглядывает в комнату, щурится своими красными и точно заплаканными глазами, когда видит свернувшееся под одеялом тело сына. Джисон не видел ее, но слышал, как она что-то бормотала и, кажется, снова плакала. Они давно ни о чем не разговаривают, точнее, их общение заканчивается на коротком «Привет», если удается пересечься утром. Тошнота подбирается комом к горлу, но Джисон чувствует разлитое по всему телу спокойствие. Нет страха, нет удушающей тревоги. Нет ничего, что могло бы помешать ему заснуть, но все равно ничего не выходит.              Остается лишь слушать мамин плач и накрывать голову подушкой. Возможно, так когда-нибудь выйдет задохнуться. Оно и к лучшему. Джисон серьезно задумывается над снотворным в шкафчике на кухне.              Голова отдает неприятной болью куда-то в виски, когда входная дверь захлопывается. Значит, уже около шести утра и осталось еще немного, прежде чем будет пора выходить в школу. Джисон не помнит, о чем думал всю ночь, но знает, что не спал. Он лишь помнит глаза, которые представлял перед собой, и которые будто наблюдали за ним все время, что Джисон просто лежал и иногда затаивал дыхание, чтобы прислушаться к звукам из другой комнаты. Точно, он помнит, как довольно громко плакала мама и молилась. У нее в комнате всего две иконы и одна свеча. Раньше, кажется, всего этого было намного больше, и мама часто обращалась к Богу, когда… ему становилось хуже.              От вздоха хрустят ребра. В одной лишь футболке и штанах в квартире слишком холодно и приходится надеть теплые носки и колючий свитер. Чайник посвистывает, бросается в кружку не так давно заваренный мамой пакетик чая и две ложки сахара. Джисону до жути хочется чего-то сладкого, например, конфеты Феликса, но все карманы оказываются пусты. Видимо, он все же съел их недавно или отдал сладкоежке Чонину. Джисон просто не помнит.              В школе куда теплее, чем дома, пусть и не так спокойно, точнее, здесь вообще нисколько не спокойно. Дети возбужденно что-то обсуждают и толпятся в коридоре, только разобрать ничего не выходит. Феликса нигде не видно, лишь у самого окна мелькает рыжая кудрявая макушка Чонина, и Джисон надеется, что Феликс будет с ним, когда пробирается через взбудораженных детей прямо к нему. У окна Чонина не обнаруживается, как и хотя бы намека на его присутствие. Померещилось, может?              Феликс опаздывает почти на половину первого урока, и учительница, слишком увлеченная заполнением журнала, даже не собирается его ругать. Джисону же думается, что она сегодня какая-то совсем не своя, словно тоже волнуется, как и все остальные. Под вопрошающим взором Феликс усаживается за парту и смотрит на Джисона встревоженными голубыми бисеринками.              – Ты уже знаешь, что произошло? – он спрашивает полушепотом и достает карандаш с погрызенной тетрадкой. В последнее время друг редко что-то записывает и чаще рисует весь урок.              – Нет, – Джисон слегка морщится от головной боли и тихо прокашливается. Как же надоело.              – Чонсу убили, – все, что Феликс отвечает и принимается кусать щеку изнутри. – Я подробностей не знаю, но Сынмин или Чонин, наверное, обо всем расскажут. Ты их не видел?              – Только Чонина и то его голову. Он ушел быстрее, чем я до него добрался.              Дети вываливаются в коридор и рассыпаются по маленьким кучкам, заводятся оживленными ульями, перешептываются о чем-то, должно быть, слишком страшном. Джисон не пытается разобрать их разговоры, пока плетется за Феликсом в сторону лестницы. Вчера они с мальчишками договорились встречаться на переменах именно на чердаке, потому что там не только можно покурить, но и прогулять, если сильно захочется. Вообще, предложил Чонин, аргументировав это тишиной и покоем, и никто даже противиться не стал. Чан, услышав о чердаке, как-то мягко улыбнулся и рассказал, что раньше у их шайки тоже было свое потайное местечко прямо в школе, в кабинете рядом с подвалом, пока его не сделали складом.              Первым заглядывает Сынмин и сразу же усаживается на диван, потеснив Феликса. Джисон опирается на подоконник и возится с едва живой зажигалкой, грызет кончик сигареты, когда удается ее поджечь. Чонин заходит вместе с Хенджином, и последний здоровается со всеми, кроме хмыкнувшего Джисона. Раз не хочет, то и не надо, не очень-то и Джисон нуждался в общении с этим вечно доброжелательным Хенджином.              Чонин весь мнется и постоянно заламывает пальцы, ужасно нервничает, и Феликс сует ему конфету, предлагает покурить, если это, конечно, сможет ему помочь, и мальчишка соглашается только с первым. Сынмину приходится подвинуться, чтобы Хенджин сел хотя бы на подлокотник, а Чонин занимает место в дырявом кресле, которое недавно вытащил из самой глубины чердака.              От приоткрытого окна дует в спину, легкие наполняются горьким дымом.              – Чонсу сбежал из дома еще вчера ночью, но его мама почему-то не придала этому значения, – Чонин подтягивает колени к груди и обнимает их руками. – И уже вечером она пошла его искать, спрашивала у соседей, не видели ли они его, а у Чонсу была красная куртка, так что не заметить его было бы сложно. В итоге несколько людей сказали ей, что видели, как он шел в сторону леса, когда они возвращались с работы. Ну, естественно, блять, никто не остановил его! – у Чонина ладошки мокрые-мокрые, сведенные к переносице брови. – Она нашла Чонсу почти на входе в лес, точнее, нашла только остатки. Сегодня говорили, что у него не было этого… полового органа и никаких конечностей.              Феликс садится рядом с ним и осторожно приобнимает, подавляет рвущийся наружу вздох.              – На месте него могли бы оказаться вы, – Хенджин скрещивает руки на груди и не отрывает глаз от затянувшегося Джисона. Сынмин грубовато толкает его в бок.              – Блять, и ты туда же, – вырывается с раздраженным смешком. Джисон и так паршиво себя чувствует, а тут еще и Хенджин все с той же пластинкой.              – Да потому что вы могли сдохнуть! Вы были там буквально на днях, а вчера умер Чонсу! – у Хенджина что-то взрывается внутри, и Сынмин впивается пальцами в его запястье, чтобы он хоть немного угомонился. – Ты, что, не понимаешь, насколько это было опасно?!              Джисон выдыхает в сторону окна и вертит между пальцами тлеющую сигарету.              – Просто иди нахуй. Я не собираюсь с тобой ничего обсуждать, – чересчур равнодушно. Джисон списывает это на бессонную ночь и усталость.              Хенджин возмущенно хмурится и в напряжении грызет пухлую нижнюю губу, но больше ничего не говорит. Видимо, что-то понял. Например, что разговаривать с ним Джисон просто не будет. Чонин утыкается лбом в плечо Феликса и прикрывает глаза, Сынмин молча пересчитывает снежинки за окном, все еще держа Хенджина за руку.              Сигарета выбрасывается в пепельницу из консервной банки, на плечо накидывается портфель. Джисон ужасно хочет домой. Здесь, в школе, когда каждый на взводе, находиться почти нереально. Но дома, если он уйдет прямо сейчас, будет намного хуже. Пальцы сами тянутся за еще одной сигаретой.              У Феликса взгляд нежный и мрачный, наполненный страхами и мягкими переживаниями. Он словно становится пушистым и теплым, когда прижимает к себе Чонина и едва заметно целует его в висок. Джисон грузно падает вместе с портфелем на подоконник, хотя совсем недавно собирался уйти. Нет, сейчас точно не время, чтобы устраивать представления. Особенно, когда Чонин вдруг цветет бледным румянцем и шмыгает носом. Нуждающийся в любви и ласке ребенок с лисьими глазами и с дрожащей от всхлипа грудью. Такой же, как и все они.              Джисон искренне борется с желанием сжаться и зарыться носом между холодными коленками, обнять себя руками. И, наверное, ему все-таки тоже хочется, чтобы кто-нибудь его обнял. Покрепче и посильнее, с переломанными костями и содрогающимися чувствами.              Со звонком дети разбегаются по классам и рассыпаются шепотом по кабинетам, слушают, как все больше сплетен растекается по школе. Голова вот-вот лопнет, глаза начинают болеть вместе с ней, и клонит в сон. Джисон почти засыпает на литературе и тихо матерится, когда его начинают спрашивать по произведению, которое он забыл прочитать. Тройка вытягивается как-то немного неожиданно, пусть и Феликс пытался помочь ему с ответом, передавая всю информацию едва ли не языком жестов. Зато сработало, только оценка у него от этой тройки лучшее не станет.              Да и плевать как-то, что ли. Оценки – последнее, о чем Джисон сейчас задумывается. Особенно, когда в голове вместе с разрастающейся болью цветет навязчивая мысль. Нет, Феликсу она точно не понравится.              Последним уроком биология, и друг сам предлагает с нее сбежать – забыл выучить термины, кажется, – пока раскрывает шоколадную конфету. Джисон почти не слушает, но активно кивает и соглашается, словно понимает, о чем Феликс говорит. Идея расцветает все больше, давит на виски, впитывается в кожу. И все же это одна сплошная глупость.              – Что ты сказал? – Феликс давится сладостью и смешком.              – Хорошо, – из собственной черепной коробки приходится нехотя вынырнуть. Джисон непонимающе хлопает глазами, пока друг наигранно злится.              – Я спросил, понимаешь ли ты, о чем я вообще говорю, а ты мне отвечаешь «хорошо»? Джисон! – смех рассыпается вместе с фантиками и сияющими веснушками. – Ты слишком много думаешь.              Он в мгновение становится чуть серьезнее, словно все его эмоции до этого были притворством. Джисон скрывает напряженность в рукавах свитера и кусает губу.              – Я просто... Нет, ничего, – наверное, все же не стоит. – Уйдем с биологии, да?              Феликс пару раз оглядывается по сторонам, чтобы убедиться, что поблизости никого нет, и хмурится еще больше. От него никогда ничего не спрятать.              – Что-то случилось? Я смотрел на тебя все время, что ты сидел и просто пялился в одну точку, но ни черта, если честно, не понял.              – Это странно! – он почти готов сдаться.              – Господи, будто бы это не я поддерживаю тебя во всяком бреде, – Феликс даже улыбается и смягчается, но лишь на долю секунды. Искренний и взволнованный, похожий на пушистый одуванчик.              У него все чувства прямо здесь, на ладошке, и Джисон волнуется еще больше. Феликс, может, и поймет, но не поддержит. Точнее, он нисколько его не поддержит и испугается, в чем Джисон совсем уверен. Заставлять друга переживать не хочется, как и не хочется оставлять его в неведении. Если что-то случится, то будет знать хотя бы он. Блять, это действительно уже нечто на грани сумасшествия. Джисон сдается.              – Я хочу пойти в лес. Все.              И Феликс правда начинает слишком-слишком переживать. Нет, нужно было хотя бы немного подумать остатками мозга, прежде чем говорить. Нужно было вообще молчать. Джисон ловит его тревожный и строгий взгляд и ощущает, как вот-вот рассыплется под ним.              – Ты никуда не пойдешь! – приходится перейти на шепот, когда рядом проносятся дети. Феликс вцепляется в предплечье друга. – Да даже Хенджин уже сказал тебе, что это опасно, я не хочу повторять его слова и ругаться!              От вздоха болит грудь. Джисон отдергивает руку довольно резко, мечет взором по нежному и настолько напуганному лицу и затаивает дыхание, опирается поясницей на подоконник. У Феликса заводится сердце.              – Я не собираюсь далеко заходить, мне просто нужно проверить кое-что и-              – Разве ты не проверил все в прошлый раз?! – Феликс вскипает вместе с сердцем и сразу же остывает, вытирает мокрые ладони о черную рубашку. – Джисон, ты видел, блять, силуэт в этом чертовом лесу! Если бы там никого не было, если бы никто не умер, то, пожалуйста, иди на здоровье, но ты понимаешь, насколько это рискованно? Просто представь себе, что ты заходишь в этот лес, тем более один, а тебе навстречу выходит маньяк, что ты будешь делать, Джисон? Ты ребенок, мы дети, и, думаешь, ему труда не составит убить нас точно так же, как и других? – у него вздрагивают руки, скрипит встревоженная душа.              – Я не предлагаю тебе идти со мной, – Джисон цепляется лишь за последнее и впивается пальцами в ткань свитера. – Меня просто тянет туда, и я чувствую, что должен что-то проверить. Мне каждый раз, когда удается заснуть, снится лес, я вижу там… – он оттягивает низ одежды настолько, что начинают хрустеть нитки. – Глаза. И если эти глаза реальны, то я должен пойти туда снова. Просто узнать, просто убедиться и ничего больше.              Феликс берет его запястье настолько аккуратно и мягко, что Джисон теряется. У него в глазах расплескиваются голубые волны, сверкает молния чего-то до безумия напуганного. Коридор пустеет, кажется, начинается урок, и бьются об окно голые ветки.              – Я пойду с тобой, – и Феликс тоже сдается.              Он не должен был идти с ним, он вообще не обязан был за него так сильно переживать. Джисон поправляет съехавшую набок шапку, засовывает в карманы руки, запрятанные в варежки. Холод пробирается под куртку и вылизывает кожу, приклеивается к спине липким страхом. Чем ближе лес, тем тревожнее становится, и тем быстрее бьется хрупкое сердце. Феликс плетется рядом и шмыгает сопливым носом, сверкает красным помпоном на макушке и поджимает потрескавшиеся губы. Он вдыхает беспокойство, хватается за рукав куртки друга, будто вот-вот запнется или потеряется. Джисон не может не думать о том, насколько отвратительно с ним поступает, таща его за собой.              Феликс не заслуживает такого отношения к себе.              Деревья словно расступаются перед ними, когда они ступают на тонкую, недавно протоптанную чьими-то большими сапогами дорожку. У Феликса от слез блестят лазурные бусины, и он быстро-быстро моргает, обхватывает ладошку Джисона короткими пальцами. Лес взвывает ветром, подгоняет в самую глубь, толкает во взмокшие спины и кружит осыпающийся с ветвей снег, заставляет щуриться, чтобы разглядеть хоть что-нибудь вдали.              Все следы ведут в самую чащу, где залегают сугробы, и виднеется развилка, на которой они остановились тогда, вместе с Чонином. Джисон оборачивается и сталкивается с доверяющими, такими преданными и паникующими глазами. Феликса хочется обнять и больше никогда не отпускать, прижать поближе, грудью к груди и увести подальше отсюда, подальше от себя. Он снимает варежку с одной руки и переплетается с ним пальцами, прежде чем повернуться к тропинкам. У Феликса ладонь теплая-теплая, обжигающая жаром и заземляющая, не позволяющая рвануть вперед. Джисон ощущает, как натягивается мнимый поводок, и сжимает руку сильнее.              Их двое, значит, все в порядке. Пока они рядом, ничего не случится. И Джисон не боится. Тело бросает в дрожь, выступает ледяной пот на позвоночнике, когда они сворачивают на заметенную снегом дорожку. Феликс готов остановиться и отказаться идти дальше, но молчит и идет следом, постоянно вертит головой, боясь наткнуться на того, чей силуэт Джисон видел в прошлый раз. Плевать даже, если это было всего лишь его воображение: Феликс уверен, что там все равно кто-то был. Сапоги загребают снег, промокают носки, и мерзнут ноги, склоняются над головами деревья.              Джисон отключает мозг, стоит еще одной развилке растелиться прямо перед ними. Там следы свежее, точно что-то есть. Или кто-то. Страх замирает в желудке, возбужденный адреналин растекается ядом в крови, и бьется в горле сердце. Шаг вперед, и точно случится что-нибудь интересное. Шаг вперед, и он убедится, что пошел сюда не зря. Феликс не издает ни звука, он будто двигается за ним привидением, весь напрягается, когда Джисон идет все дальше и дальше от входа. Страшно не потеряться, страшно забрести туда, откуда выхода уже не будет.              Темнота становится все гуще, как и длинные стволы деревьев. Феликс отпускает его руку и прячет свою в карман, замирает, замечая вдали движение. Джисон оборачивается и весь хмурится.              – Ты почему остановился?              – Там кто-то есть, – он не спускает глаз с чего-то черного и указывает пальцем в его сторону, совсем меняется в лице, стоит другу непонимающе прищуриться. У Феликса брови складываются домиком и поджимаются губы. Он вот-вот расплачется или вообще упадет прямо здесь.              – Да это животное какое-нибудь, не бери в голову. Пойдем дальше, – Джисон не хочет видеть его лица. – Слышишь? – он напрягается, когда Феликс не двигается с места.              – Мне страшно… – едва слышный шепот касается трепещущего сердца.              Джисон снова берет его за руку и тащит за собой. Мерзко, гадко, эгоистично. Феликс мог бы сопротивляться, он мог бы накричать на него сейчас, послать далеко и надолго, но почему-то подчиняется и идет за ним, опускает взгляд под утопающие в снегу ноги.              – Все нормально, Ликси, – Джисон бормочет почти успокаивающе, и Феликс тут же вскидывает голову. – Еще немного и пойдем обратно… Там, наверное, скоро поляна будет, не знаю. Смотри, как следов много.              Они растекаются во все стороны, кружат у елей, смазываются на очередной развилке, да так, что невозможно понять, что здесь происходило. Словно кто-то упал и катался по снегу. Феликс шмыгает носом и вытирает его ребром ладони, держится как можно теснее к вновь двигающемуся куда-то другу. Джисон даже представления не имеет, куда идет.              – Может, хватит? Давай обратно, – Феликс ловит его взор всего на мгновение. – Мы и так далеко зашли…              – Видишь то дерево? – Джисон не оборачивается и лишь указывает на маленькую елочку. – Вот до него дойдем и развернемся.              Следов становится все меньше, они сплетаются в единую дорожку, ведущую куда-то в сторону. Выглядит так, будто здесь шло два человека или один из них и вовсе бежал. Джисон морщится, когда голова отдает неприятной пульсацией в виски. По спине течет.              Возможно, они скоро окажутся на поляне, как он предполагал, возможно, просто зайдут еще глубже. Намеком на открытую местность даже не пахнет, вот же черт. Джисон делает шаг вперед, и Феликс тянет его всем весом назад, рука выскальзывает из пальцев, и сердце замирает вместе с опешившим другом.              – Там кровь! – Феликс смотрит чуть левее тропинки, где снег усеян алыми брызгами, а прямо под деревом темнеют крупные пятна. – Пойдем домой, пожалуйста, Джисон! – голос срывается на жалобный шепот, глаза мокнут. – Я не пойду с тобой дальше!              – Хорошо, стой здесь. Я пройду буквально десять шагов и-              – Нет! Джисон, пожалуйста! – к горлу подкрадывается истерика.              Он идет вперед, и Феликс следует за ним, хватается за рукав, всхлипывает на вздохе. Джисон не выдергивает руку и больше не разговаривает, но чувствует, как паршиво становится внутри. Феликс ему верит, Феликс готов так просто вручить ему свою жизнь и целиком довериться, он, блять, в конце концов даже сейчас, задыхаясь в слезах, идет за ним и не может отпустить его одного. И трус здесь только Джисон. Безумец, придурок, предатель.              Следы обрываются.              Феликс проваливается ногой в лишь слегка засыпанную снегом яму.              Он даже не кричит, вцепляется обеими руками в чужую куртку и погружается глубже, стараясь вытолкнуть себя второй ногой. Снег забивается под штаны, в карманы, в рукава не самой теплой куртки. Джисон в ужасе смотрит в голубые нежные бисеринки и ловит его руки, тянет на себя со всех сил. В рыданиях содрогается грудная клетка. Феликс грузно валится на дорожку и становится одним крошечным свернувшимся комочком.              – Ну же, вставай, пойдем домой, – Джисон падает рядом с ним на колени.              И Феликс должен его возненавидеть. Он тянется к нему разбитым, уничтоженным щенком и утыкается лбом в плечо. Наверное, после этого у Джисона никогда не получится больше смотреть ему в глаза. Феликс обязан растерзать его, растоптать, разорвать в клочья, но не прижиматься и плакать, захлебываясь под осторожными поглаживаниями. Джисон не заслуживает его дружбы, как и не заслуживает вообще быть чьим-либо другом.              В снегу виднеется что-то, похожее на пакет. Феликс отрывается от друга и вытирает слезы ладонями, размазывает их по горячим щекам. Он прячет руки в карманах в надежде, что хотя бы так они смогут согреться, и замолкает, глядя на обходящего яму Джисона. Сердце дрожит вместе с ребрами.              – Куда ты? – у него голос едва слышный, напоминающий хруст снега или трескающиеся сухие ветки.              Джисон не отвечает и лишь раскапывает черный пакет, оставленный относительно недавно, словно кто-то старался спрятать его в этой яме, напоминающей теперь глубокую нору. Феликс, кажется, провалился в чью-то берлогу или…              В пакете лежит нечто, напоминающее книгу.              …здесь было укрытие. Пакет с книгой спешно складывается в портфель, ледяные пальцы едва слушаются, пока Джисон застегивает молнию и достает одну варежку из кармана. У Феликса все колени мокрые, как и сама одежда, на ткань налип снег, а волосы превратились в ничуть не забавные сосульки. Он весь трясется от холода и принимает одну варежку, в которую засовывает такую же непослушную руку. Если он заболеет, Джисон будет сидеть у его кровати сутками и вымаливать прощение. Феликс переплетается с ним пальцами свободной руки и снова идет за Джисоном. Доверчивый и мягкий, хлюпающий носом и теплой душой.              – Там в пакете, – Джисон втягивает воздух красным носом и идет по собственным следам, – что-то, очень похожее на книгу. Ты, наверное, в убежище чье-то упал. Я видел раньше, как мальчики во дворе прямо в сугробах делали такие норки и потом прятались в них, когда, например, в снежки играли или типа того. В них еще вещи всякие прятали… Но это только предположение, – он оглядывается на внимательно слушающего его Феликса, который не отвечает ни слова.              У него глаза совсем пустые и все еще испуганные, наполненные постепенным успокоением. Он не прекращает оборачиваться и постоянно что-то выискивать, словно чувствует, как за ними наблюдают. Взор мечется по деревьям, по выскакивающим отовсюду силуэтам и валящим с неба хлопьям, по рыхлому, истоптанному снегу. И Джисон подумал бы, что Феликс на него обиделся, если бы он не вцеплялся в него так отчаянно, словно Феликс нуждается в нем и его ладони. Под ребрами гремит.              – Пойдем ко мне? – он сжимает руку Джисона и выглядывает из-за его спины вперед.              Боится остаться один в пустой квартире.              – А твои родители? Они дома? – Джисон ускоряет шаг, чтобы побыстрее вывести его из леса. Стыд поселяется под сердцем, бьется вместе с ним оглушающими ударами.              – К семи часам должны вернуться, – Феликс почти бежит за ним, ощущает, как разгоняется кровь по телу. – Останешься со мной? – и снова этот просящий, едва ли не умоляющий тон.              Джисон готов сделать ради него, кажется, все, что угодно. Теперь, после того, как он заставил его плакать, Джисон будет согласен даже на откровенную гадость, лишь бы Феликс его простил. Деревья расступаются и выпускают их из мрака. Вдали виднеется тарахтящая бежевая «Жигули». Феликс шумно выдыхает, когда видит в ней человека. Голова раскалывается.              Всю дорогу до дома Феликса они молчат. Джисон не может выдавить ни слова и все еще держит его за руку теперь уже в своем кармане, наплевав на косые взгляды прохожих. Что странного в двух мальчиках, идущих за руку в пронизывающий до косточек мороз? Да Феликс даже выглядит так, будто вот-вот станет одной большой льдиной, разве они должны смотреться вместе как-то не так? Подъездная дверь скрипом проезжается по ушам.              У Феликса квартира светлая и чистая, с висящими на стенах фотографиями и горячими-горячими батареями. Он дает другу домашнюю одежду и просит развесить мокрые вещи по дверям, пока сам уносится отогреваться в ванной. Джисон лишь спрашивает, может ли поставить греться чайник, и не перестает рассматривать аккуратно и красиво обставленные комнаты. Совсем не так, как у него дома. У Феликса тепло и уютно, нет мрака, и не дует от старых окон. Кухня нежно-зеленая, с розово-белыми шторами на окне и мягким угловым диванчиком. На столешнице вазочка с конфетами, которые он постоянно таскает с собой в школу, а над входом на кухню висят тихо идущие часы.              Феликс, переодетый, входит с красным лицом и розовой кожей, весь мягкий и с замотанными в полотенце волосами. Он шмыгает носом и тянется, чтобы достать две кружки из ящика, разливает горячий-горячий чай с сахаром. Джисон чувствует себя отвратительно неловко, когда Феликс вместе с чаем ставит на стол упаковку печенья и дарит ему слабую улыбку.              И в который раз в его голове всплывает мысль о том, что это неправильно.              Почему Феликс сейчас улыбается? Почему он так мягко тает прямо перед ним, отогреваясь чаем и растекаясь на диванчике? Ему словно все равно, словно не было тех слез, того панического страха, когда они зашли в самую чащу. Феликс вытирает нос попавшей под руку салфеткой и грызет печенье, рассматривает Джисона красными глазами. Он плакал, пока был в ванной. Джисон ловит его взгляд и подавляет тяжелый вздох.              Вина оплетает легкие.              – Прости меня, – слова вылетают прежде, чем он успевает о них подумать. Джисон грызет нижнюю губу и сдирает корочки, борется с желанием начать дергать коленями под столом. – Я ужасный друг и не должен был так с тобой поступать... Точнее, мне нужно было, наверное, просто пойти одному, а я сделал только хуже, и... Сука, Феликс, не смотри на меня так! – у него глаза будто бы смеющиеся, наполненные чем-то до глупости родным.              – Я бы в любом случае пошел за тобой, – Феликс обнимает подтянутые к груди коленки руками. – Мы же друзья, Джисон. А я просто трус, – он выглядит так, словно говорит самую очевидную вещь.              Джисон хмурится.              – Это не так! Ты нисколько не трус и поступал правильно, когда отговаривал меня! Просто... ударь меня в следующий раз, если я снова начну заикаться о том, что хочу пойти в лес, ладно? – под его удивленным взглядом хочется смеяться.              Феликс слишком добрый и хороший для этого мира. Он похож на свет, на пушистого ангела, способного понять и простить все-все на свете. Феликс мерцает веснушками и голубыми глазками, обжигается горячим чаем и смеется, когда с Джисоном происходит то же самое. Небесный ребенок, вытирающий влажные волосы полотенцем и заправляющий отросшие черные пряди за уши.              Он предлагает другу переместиться в его комнату и совсем забывает о пакете, принесенном Джисоном в портфеле. Феликс, кажется, вообще почти уже обо всем забыл или старается делать вид, чтобы поскорее избавиться от жуткого остатка страха. Джисон тянет восхищенное «ва-ау!», когда обнаруживает множество плакатов и рисунков, большой шкаф с таким же по размеру зеркалом. Он даже боится представить, сколько это может стоить. В комнате царит маленький бардак, несравнимый, конечно, с тем, что творится у Джисона, но ощущается до того уютно и по-живому, что, наверное, если бы его мама зашла сюда, то не стала ругаться. Джисон запинается о стопку книг на полу и чуть не роняет со стола баночку с кистями, когда засматривается на рисунки. У каждого из них словно есть своя отдельная история и смысл, вложенный притихшим Феликсом. На одном рисунке изображен рыжий котенок, на другом – инопланетяне. Джисон разглядывает портреты, кажется, родителей Феликса, лежащие на столе, и хлопает глазами, замечая плюшевого цыпленка прямо на кровати. И это не все, что он успел увидеть.              Изумление вырывается еще одним восторженным вздохом, стоит ему наткнуться на украшенные звездами стену и потолок прямо над кроватью. Они все разного размера и цвета, переливаются блестками, точно светятся, стоит на них взглянуть. И не верится, что Феликс живет здесь всего четыре месяца, три из которых почти ежедневно проводил вместе с ним. В его комнате расцветает жизнь и что-то яркое, заставляющее сердце трепетать и заполняться чем-то до одури беззаботным. Наверное, стоит позаимствовать у него идею с украшением комнаты и хоть как-нибудь разбавить серые стены. Может и мама обрадуется, если он все же решится, и спать, возможно, станет легче. Феликс усаживается на кровать и ждет, когда Джисон сделает то же самое.              Из пакета вытаскивается что-то, теперь похожее на записную книжку. Джисон открывает ее спешно, почти не задумываясь, и хмурится, глядя на первую страницу с размазанными словами, составленными из кривых, прыгающих букв. Ее словно вырывали однажды, и позже приклеили обратно, края ободраны, а сам лист смят и покрыт чем-то грязным.              Ким Чонсу.              – Это личный дневник Чонсу! – Феликс встречается с глазами друга, весь электризуется одним сплошным беспокойством. – Может, не будем его трогать, а сразу отнесем в милицию? Вдруг испортим или там будет что-то, что точно поможет делу?              – Сначала сами посмотрим, а потом унесем. Ничего страшного не случится, – Джисон лишь поднимается, чтобы вытащить из стаканчика с канцелярией карандаш, и возвращается на кровать. – Я буду перелистывать вот так, – он поддевает край страницы и переворачивает ее на следующую. – Тут еще хуже.              Почерк настолько корявый, что трудно прочесть и пару слов. Феликс склоняется над дневником и щурится, пока разбирает каждое отдельно, вскидывает брови, когда они складываются в запутанные, несвязанные между собой предложения. У Чонсу были отклонения, но никто даже подумать не мог, что они настолько тяжелые. Он выглядел как обычный и слегка странноватый мальчишка со своими тараканами в голове, но не как тот, чей образ складывается при прочтении.              Чонсу написал о грязи и страхе, о чем-то скользком, до омерзительного вонючем и гадком. Понять, что скрывается за небрежными линиями, не удалось, но, возможно, он писал о крови или чем-то, похожем на нее. Джисон, нахмурившись, вычитывает слова «мясо» и «плоть», напрягается, когда Феликс замолкает.              – Он учился резать мясо, дальше непонятно, а потом охотился, кажется... Пиздец, что за ужасы здесь написаны, – Феликс пробегается взглядом по следующей строчке.              В каждом слове допущены грубейшие ошибки, которые не совершит даже первоклассник, почерк настолько нечитаемый, что приходится вертеть дневник в разные стороны в попытках его расшифровать. Джисон, дочитав о странной охоте, коротко описанной крупными буквами, перелистывает страницу и затаивает дыхание.              На одном из листов длинный текст, на другом – черный, нарисованный простым карандашом вытянутый силуэт с дырками вместо глаз и длинными ногами. Когда Чонсу прибежал в школу из леса, он говорил, что видел кого-то «большого и черного», и в милиции он, плача, кричал о том же. Значит, Чонсу действительно его видел. Или просто стал сходить с ума, прежде чем маньяк нашел его. По телу бегут мурашки, рядом замирает Феликс.              – «Я видел человека, черного, огромного, с большими руками и ногами. Играли в лесу, Лесник давал мне сигареты. Это он. Дядя просил помочь расстегнуть брюки», – Феликс морщится и слегка наклоняет голову. – «Мы играли. Дети тоже были. Весело. Жарко.», блять, разобрать бы еще, что там дальше.              У Джисона в голове начинает складываться картинка. Он продолжает читать, иногда шепотом проговаривая особенно сложные, непонятные слова.              Чонсу впервые попробовал кровь, когда находился с человеком, которого назвал Лесником, написал о том, какая на вкус резина и как приятно быть нужным хоть кому-то. Джисон чувствует противный ком в горле, читая следующее предложение. В нем снова написано о сигаретах и других детях, о догонялках и о веселье. Чонсу словно не видел лица Лесника или не мог разобрать, кто находится перед ним, и раз за разом писал о нем, как о мрачном и страшном гиганте, делящемся сигаретами и просящем удовлетворить его. Джисон четко вычитывает слова, где убеждается в последнем и чувствует, как в животе что-то мерзко завязывается. Чонсу поддавался этому мужчине и давал ему то, чего он хотел. Феликс, не дождавшись, пока Джисон дочитает до конца, переворачивает страницу и раскрывает рот.              Два листа сплошь изрисованы черными красками. Из мазков собираются каракули, похожие на людей, повсюду брызги, высохшие бордовые капли и недописанное слово «смерть». Жутко настолько, что бросает в дрожь. Феликс снова перелистывает и поджимает губы. Почерк более понятный, чем раньше, но предложения все еще составлены так, словно Чонсу торопился или просто не успевал дописать. Слова обрываются на середине, а некоторые вообще смазаны. Джисон в удивлении матерится себе под нос.              Чонсу хотел умереть. Текст выглядит так, будто он писал его под диктовку, либо откуда-то, торопясь, переписывал. Чонсу написал о том, как ждет часа, когда его поделят на части и позволят обрести долгожданный покой. О том, что он – лишь малая часть очищения мира, искупления чьей-то вины. О мести, о жизни после смерти, о желании попасть к Богу и поцеловать мамины руки. Он написал о человеке, сделавшем его настоящим и полезным. Записи закончились на слове «мама». Дальше – брызги краски и разорванные страницы.              Феликс со вздохом закрывает дневник и отталкивает его в сторону так, чтобы он с хлопком свалился на пол.              – Этот Лесник его насиловал. Там же не было дат, верно? – Джисон готов потянуться за дневником, чтобы вернуть его на кровать, но Феликс хватается за футболку друга и тянет на себя.              – Хватит, Джисон. Не трогай больше ничего, мне кажется, мы и так влезли не в свое дело, – он опирается спиной о стену и больно ударяется затылком. – Либо Чонсу как минимум половину выдумал, либо это все действительно с ним происходило, но на этом все. Давай просто не будем ничего пытаться выяснить и завтра же отнесем этот дневник. Мы явно не должны были его находить, – Феликс ловит его негодующий взгляд. – Джисон, мы пошли в лес, хотя делать этого нельзя. Нам еще нужно что-то придумать, чтобы объяснить, как раздобыли вот это, – он указывает пальцем в сторону дневника. – Даже не думай строить теории и пытаться влезть!              – Ну, дневник мы нашли, например, по дороге домой, в сугробе, пока играли в снежки, но было поздно, и мы вообще не понимали, что нашли. Думали, что просто книга, а оказался дневник, вот и все, – Джисон сочинять самый настоящий мастер. Феликс почти закатывает глаза. – А все написанное там – правда. Даже я бы не додумался до такого, – он, расслабившись падает звездой на кровать, и другу из-за него приходится потесниться. – Чонсу пережил столько ужаса...              Феликс больше ничего не отвечает и укладывается рядышком, разглядывая сияющие звезды на потолке. Он вздыхает шумно и глубоко, словно пытается выдохнуть все напряжение, накопившееся за день, и шепчет, как сильно устал и насколько же ему хочется поскорее покончить со школой и устроиться на работу, зажить свободной, спокойной жизнью. Феликс шепчет о том, как бы ему хотелось слетать в другую страну или хотя бы снова поехать в Москву, по которой он слишком-слишком соскучился. Джисон слушает его с прикрытыми глазами и раскрытой душой, весь вздрагивает, когда друг смешно чихает. Только бы Феликс не заболел после сегодняшнего путешествия.              Часы показывают шесть вечера, тихо тикают вместе с мурчащим о детстве Феликсом, и Джисон чувствует себя до того нежно и сонно, что мог бы заснуть прямо здесь, если бы не поднявшийся за окном ветер. Приходится скорее собираться домой, чтобы потом не случайно не сдуло. Феликс смеется, когда он говорит об этом, и приносит ему его же высушенные и согретые на батарее вещи. Джисон мнется на пороге и до жути хочет его обнять и затискать, прежде чем выйти за дверь, но вовремя себя одергивает.              Он мальчик. Феликс мальчик. Джисон просто не может так сделать, потому что это недопустимо и противно. Люди и так косо на них смотрели, когда они всего лишь шли за руку, чтобы не отморозить ладошки. Он коротко прощается и закрывает за собой дверь. Под ногами рассыпается усталость.              И дома вновь оказывается одиноко. Джисон не ждал того, что его неожиданно встретит мама, но надеялся на это, пока поднимался на этаж. Отчего-то искренне не хотелось оставаться наедине с самим собой, даже если и мама не тот человек, с которым он полноценно может чувствовать себя спокойно. Хочется к Феликсу или к Чану, к мальчишкам, чьи шутки всегда вызывают смех и нечто такое, от чего становится хорошо и тепло.              Дневник, снова завернутый в черный пакет, прячется в ящике под стопкой тетрадей, засыпается сверху ручками и карандашами, хотя, наверное, Джисон и вовсе мог его не прятать, а оставить в портфеле. Черт, он, что, действительно согласился идти завтра в милицию вместе с дневником? А вдруг начнут допрашивать? Он же выглядит, должно быть, как сумасшедший, глубоко больной мальчик, который наверняка рано или поздно станет жертвой этого Лесника. Спина взмокает. Надо бы сходить умыться и лучше, конечно, лечь спать. Желательно перед этим все-таки достать снотворное.              Голова раскалывается, и часы в коридоре словно издеваются, плывут перед глазами, становятся все громче с каждым шагом в сторону ванной. Джисон свихнется, если не выспится хотя бы сегодня, и все равно на сны, на глаза. Плевать на страхи, на кошмары, ему просто нужно адекватно поспать и набраться сил, иначе скоро он превратится в нечто, даже близко не напоминающее человека.              Отражение в зеркале – подобие живого существа, темные круги под глазами и сухие, обкусанные губы. Джисон почему-то хочет смеяться, а еще сильнее – плакать от собственного бессилия, от слабости и, в конце концов, от невыносимой усталости. Вода обжигает кожу, ресницы трепещут.              В отражении измятые ребра, сплошь покрытые пятнами, и тонкая, с выступающими венами шея, окровавленные ладони. Под веками ходят круги и вспыхивают созвездия, такие же, как и в комнате Феликса, с острыми углами и причудливыми формами, похожими на что-то по-детски родное. Джисон чувствует, как звезды врезаются в грудь, распарывают плоть и впечатываются в плюшевое сердце. За всхлипом вырывается тихий стон. По щекам течет.              Он видит сгорбившуюся фигуру Феликса на снегу, видит брызги крови, глаза, пленительные, жаждущие глаза. В них хочется окунуться, им хочется отдаться и позволить забрать себя целиком, погрузиться в них без остатка и раствориться, навсегда забыться в беспокойном, пугающем сне. Джисон захлебывается в воде и впивается пальцами в бортики ванной. Грудная клетка содрогается, ноет потрескавшаяся душа.              Из-за снотворного снова клонит в сон.              Еще две недели никто не собирался у Чана. И это ощущалось до того тоскливо и муторно, что не возникало никакого желания даже появляться в школе. Феликс совсем сник, пусть и его улыбка все равно готова согреть каждого и остается такой же светлой и нежной, какой была всегда. В нем словно погас тот задорный, игривый огонек, и вспыхнул новый, но чуждый и до неприятного пугающий.              Феликс все чаще стал оглядываться и просить побыть с ним подольше, начал бояться оставаться один. Он будто обратился в крошечного и пугливого ребенка, верящего в выдуманные страшилки и боящегося своей же тени. У него исчезла привычка отвечать на оскорбления и размазывать лица обидчикам, а появилась лишь одна мягкая и все равно ему до безумия подходящая. Феликсу постоянно нужно цепляться за чей-нибудь рукав и обниматься как минимум пару раз в день, и Чонин с этим прекрасно справляется, потому что они оба в этом слишком похожи.              Его настигла паранойя, липкое, леденящее ощущение того, что за ним постоянно наблюдают. Джисон пытался поговорить с ним и убедить в том, что это только в его голове, но Феликс отказывался слушать. И Джисон на месте друга тоже бы себя не послушал. Он довел его до этого сам.              Декабрь укрыл город толстым слоем снега и разъярился вьюгой, опалил кожу холодным дыханием. Дневник Джисон унес лишь через несколько дней после того, как он с Феликсом нашел его в лесу. Феликс идти с ним отказался, и Джисон даже не стал упоминать его имя, чтобы не втягивать друга в то, в чем виноват сам. В милиции выдуманной версии с игрой в снежки поверили, но записи в дневнике назвали бредом сумасшедшего. Джисон так и думал, что дневник не воспримут всерьез, пусть и один из сотрудников внимательно пробежался глазами по тексту и что-то записал в свой блокнот. Джисон случайно пересекся с ним взглядом и покрылся щекочущими кожу мурашками. Только после коротких вопросов о том, был ли он знаком с Чонсу и знает ли что-нибудь еще – Джисон на все ответил немногословное «нет», – его выставили за дверь вместе с дневником, правда, без пакета. Лучше бы дневник забрали, от него хоть польза бы была.              Все новости о расследовании и смертях внезапно утихли, словно их никогда и не было. Лишь иногда в коридоре заводилось жужжание о маньяке, но больше ничего. И это так странно и непривычно, прямо как затишье перед чем-то по-настоящему страшным, пусть и Джисон упрямо не хочет в это верить. В груди таится надежда, что, возможно, милиция сейчас активно работает над поимкой преступника, но Сынмин, болтая ногами, совершенно разочарованно говорит об обратном.              Напасть на след так и не вышло, зато появилась теория причины убийств, вычитанная в дневнике Чонсу. Сынмин рассказал об очищении мира от никчемных и слабых людей, которые не принесут пользы. Он также сказал об искуплении, но настолько скомканно и непонятно, что Джисон не смог разобрать поток его слов. Достаточно лишь того, что он не зря приносил записи Чонсу и смог хоть как-то помочь делу. Даже гордость потихоньку начинает шевелиться в груди.              Феликс, похожий на пушистого котенка, все время делал вид, будто впервые слышал обо всем, что говорил Сынмин, и Джисон, словив взор его голубых бусин, поделился с ним мягкой-мягкой улыбкой, которая заставила Феликса тихо усмехнуться и спрятать глаза. Он весь теплый и хрупкий, расчесывающий кудрявые волосы Чонина пальцами. На школьном чердаке стало намного холоднее, чем раньше, поэтому было принято решение курить только в экстренных случаях, либо не при всех, чтобы случайно кого-нибудь не заморозить. Идеальным вариантом, конечно, было вообще здесь больше пока не курить, но с ним не согласился даже самый порядочный из них всех Сынмин. У него очки сползли на кончик носа, а ноги как обычно улеглись на бедра хмурого Хенджина.              Он больше не разговаривал с Джисоном после той несостоявшейся и все равно оставившей неприятный осадок перепалки. Лишь иногда, когда нужно было попросить его что-то принести или вовсе подвинуться. Джисон уверен, что Сынмин пытался хоть что-нибудь предпринять ради их примирения, но все безуспешно. Он и сам не горит желанием общаться с когда-то милым Хенджином, так что Сынмин старался напрасно. Глаза слипаются.              Пить на ночь снотворное Джисон не перестал, но старался делать это как можно реже, чтобы мама не замечала, как с каждым днем таблеток становилось все меньше. Она, кажется, даже немного обрадовалась, когда обнаружила сына спящим уже в одиннадцать вечера, только ничего хорошего его слишком длинный сон не предвещал. Снова из крайности в крайность, никакой стабильности.              Лес перестал ему сниться на какое-то время, но Джисон все равно видел наблюдающие за ним глаза в каждом чертовом сне. Ему стало казаться, что он просто на них помешался или, в конце концов, к ним привык. Джисон перестал чувствовать тревогу под изучающим взглядом и поддался этим смягчившимся и все еще строгим глазам, словно они, наконец, начали его принимать.              И это странно, почти необъяснимо, потому что Джисон не понимает, кому они принадлежат, и почему он видит их каждую ночь. Паника сковывает ребра, перекрывает оборванное дыхание.              Минхо так и остался человеком, отношение которого, как и у Хенджина, нисколько к нему не поменялась. Джисон совсем аккуратно спрашивал у Сынмина, как дела дома у Чана, и тот лишь усмехнулся в ответ, сказав, что Минхо до сих пор отзывается о нем не в самом лучшем свете. Что ж, заслуженно, но обидно.              И, наверное, Джисон бы слишком хотел случайно встретиться с ним на улице или просто его увидеть. И Чана бы ему очень хотелось прямо сейчас где-нибудь словить, и Чанбина. Просто Минхо, он... В общем, не важно. Джисон заворачивается в одеяло и глубоко вдыхает, жмурит глаза до разноцветных кругов под веками.              Ему снится лес и ядовитая ухмылка, прищуренные кошачьи глаза. Джисон узнает в них лишь его.              Ли Минхо.