Распятие хрупкой бездны

      Взором внимательных глаз не страшно обжечься. Лес разгорается ласковым взглядом, влечет нежностью невинных душ и пылает под рассыпавшимися чувствами, догорает вместе со спокойным вздохом. За окном сияет беззаботностью снег, кружится пушистыми снежинками и осыпается с обнаженных ветвей, укрывает тоскующим холодом хрустящее, оголенное сердце. Джисон едва не задевает расставленные на подоконнике горшки с еще нераспустившимися цветами.              Понимать, чьи глаза снятся ему почти каждую ночь, становится чем-то отрезвляющим и волнительным, словно это нечто запрещенное, из ряда вон выходящее. Нечто до отвратительного стыдное. Возможно, он всего лишь впечатлился, когда впервые встретил того, кто входит в гостиную и садится рядом, и это обязательно пройдет позже. Просто нужно подождать и пережить внезапное желание скрыться, будто глаза могут узнать обо всем, что творится в его голове. Грудная клетка вздрагивает, волнение вырывается беспокойным отрыванием корочек с сухих губ. Джисон откидывается на спинку дивана и разглядывает коричневый ковер, похожий на тот, что висит на стене дома у бабушки. Тихая музыка разливается приятной мелодией.              Столик, на котором обычно стоит рассада, принесенная Сынмином, как рассказывал самый младший, подвинут поближе к мягкому креслу, где, сгорбившись над тетрадками и учебником, сидят Чонин с забравшимся на подлокотник Феликсом. Чан, принеся табуретку, усаживается рядом и весь хмурится, когда несколько раз прочитывает задачу. Джисон слышал условия только краем уха и сразу понял, что это ничто иное, как физика, причем какая-то чересчур сложная. Феликс бормочет о нелогичности и странности задачи, составленной, как оказалось, самим учителем. Чан пытается сделать рисунок и попытаться понять ее хотя бы так. Сынмин, сначала сказавший, что ничего сложного в задачке нет, в страхе отказался в ее сторону даже смотреть. Физика, должно быть, тоже не его стихия.              На ковре раскидывается длинноногий Хенджин и заливается смехом, стоит Сынмину начать тыкать его пальцем в живот. Он, бесстрашный, наваливается на него сверху – вполне обычно, в общем-то – и вынуждает Хенджина с обреченным стоном развалиться на полу, отдавшись на растерзание страшному зверю в лице хищного Сынмина. И в них столько тактильности, неприсущей мальчишкам, и это выглядит настолько правильно и тепло, что, кажется, в излишнем контакте нет ничего такого. Наверное, Джисон тоже бы хотел быть с кем-то настолько близким, пусть и у него есть Феликс, для которого объятия – самое обыкновенное дело, но с ним он не обнимается. Джисон вообще не помнит, когда в последний раз его кто-нибудь обнимал, не считая дня, когда Феликс, только-только раскрывая свою любовь к касаниям, коротко его приобнял. Даже мама пыталась привить ему строгость и холод. Старалась сделать из него мужчину, за чьей спиной можно было бы спрятаться. Получилось так себе, точнее, вообще ничего не вышло. Хенджин скидывает с себя возмущенного Сынмина, который мгновенно начинает ему мстить.              – Я тебе сейчас руки оторву! – у Хенджина звонкий смех и яркая улыбка.              Они сцепляются прямо как два взъерошенных котенка, Сынмин яростно тычет пальцами в бока и спину, пока Хенджин едва ли не визжит, руками и ногами всячески пытаясь от него отбиться. Чонин, отвлекшись, поднимает голову и со смешком смотрит на них. У Сынмина с лица слетают очки.              – Это тебе за контрольную по геометрии! – от издевательства над задыхающимся Хенджином приходится оторваться, чтобы вернуть очки на место. – Ты, дурак, хвастался, что на пятерку ее написал в прошлом году и весь такой умный, а в итоге что?! Я специально задачки все переписывал пол-урока и в туалет отпрашивался и ради чего? Ради двойки! – Сынмин щурится и глядит на него поверх линз, не сдерживает смеха, когда Хенджин, сдаваясь, поднимает руки.              – Надо было самому думать, – ну, либо не особо-то он и сдается. Сынмин закатывает глаза.              – Да там такие задания были, что я бы даже не додумался, как их решать. Математичка лучше бы знания давала, а не варианты с задачами для гениев, – голова укладывается прямо на грудь Хенджина. – В любом случае, ты сам сказал, что все знаешь.              Под ребрами гремит. Джисон снова наблюдает за тем, как упорно Феликс с Чаном решают физику и проваливается в мысли, тонет в болоте собственных переживаний. Он думает о маминых слезах и горячем чае, о сладких-сладких четырех ложках сахара, которые она добавила по ошибке. Джисон думает о духоте дома и продувающих окнах, о двух оставленных под подушкой таблетках, спрятанных от мамы; о своих словах, сказанных Феликсу в день, когда они вместе пошли в лес. Он сказал, что его тянет лес и тянут глаза. И Феликс, должно быть, подумал о нем, как о свихнувшемся в тот момент. Какие к черту глаза, и почему Джисон не может просто взять и вышвырнуть их из своей головы? Почему именно его глаза?              Джисон поворачивается почти резко, сталкивается с внимательным взглядом, и внутри что-то с треском разбивается, заводится с новой силой, потому что Минхо все это время смотрит на него.              И он чувствует, как вот-вот рассыплется.              У Минхо выразительные глаза и длинные ресницы, во взгляде нечто такое, в чем хочется пропасть и навсегда потеряться, как темная чаща леса или сверкающее звездное небо. Джисон падает в бездну, задыхается под зависшим взглядом и едва касается кончиками пальцев теплой неловкости. Минхо заметно розовеет ушами, когда спешно отворачивается. В груди воспламеняется поролоновое сердце.              Ощущение странное, будто бы ненастоящее и совсем незнакомое. Минхо ведь злился на него, он, в конце концов, накричал на него в тот день, и Джисон уверен, что Минхо до сих пор терпеть его не может. Так почему он тогда так непонятно себя ведет и все еще сидит рядом? Почему Минхо выглядит настолько… смущенно? Он отвлекается на вскрикнувшего Сынмина, просящего о помощи. Хенджин с улыбкой поднимает глаза на Джисона и придавливает собой погибающего мальчишку.              Джисон знает, что Чан прекрасно видел напряжение между ними тремя, и, возможно, он даже поговорил с Хенджином, чтобы смягчить его отношение к Джисону. Во всяком случае, Хенджин, пусть и со временем, но остыл, правда, пока что так и ни разу с ним нормально и не заговорил, хотя, вроде бы и не о чем. Джисон в принципе мало с кем разговаривает, если не считать Феликса. С ним, кажется, можно обсудить все что угодно. Чонин смеется с откровенно тупящего выражения лица вздыхающего Феликса, пока Чан листает учебник в попытках найти задачу, похожую на ту, что выдумал учитель. Минхо поднимается с дивана и куда-то уходит. Музыка становится чуть тише, Хенджин почти сносит цветочный горшок ногой.              И здесь живет детство, беззаботная, мягкая и тоскливая юность. До нее можно дотронуться руками, обнять ее покрепче и забыть о подкрадывающемся со спины взрослении, окунуться в безмятежность и перестать думать обо всем, что грузом давит на плечи. Джисон вздыхает, должно быть, довольно громко, потому что Феликс отрывается от тетради и, как бы извиняясь, глядит на него с легкой улыбкой. Почему-то вдруг слишком хочется спать.              В проходе появляется Минхо и будто бы недовольно скрещивает руки на груди, разглядывает все еще валяющихся на полу парней. Хенджин довольно показывает ему язык, пока Сынмин поднимает над лицом раскрытую книгу.              – Помогите мне кто-нибудь на кухне, все равно бездельничаете, – он вскидывает брови, когда никто из них двоих даже не думает двигаться. Взгляд падает на Джисона, и Минхо ловит его круглые бусины, прежде чем разворачивается и снова уходит.              Не нужно лишних слов, чтобы Джисон потащился следом за ним. И Минхо соврет, если скажет, что у него не было составленного за пару секунд плана. Зная, что Хенджин с Сынмином настоящие ленивцы, которые кроме как лежать, ничего больше не умеют – гиперболизированно, конечно, – а Чан с Феликсом и Чонином, который обычно самый первый несется что-нибудь кашеварить на кухне, заняты физикой, Минхо надеялся, что Джисон пойдет вместе с ним. И нет, не потому что он какой-то особенный и противный, а просто, ну, потому что он постоянно сидит один, и Минхо самую малость за него обидно. Никогда еще в их компании не было, чтобы кто-то находился в одиночестве, так почему сейчас это должно происходить? Минхо достает пачку макарон и хмурится, стоит Джисону, прямо как и Хенджину, задеть идеально стоящие на своем месте кастрюли.              Выглядит Джисон забавно и в то же время словно совсем закрыто. У него движения неуверенные, беспокойно перебирающие друг друга пальцы и бегающий взгляд, привычно растрепанные, чуть-чуть вьющиеся на концах волосы. И щеки у Джисона будто бы плюшевые, контрастирующие с выпирающими ключицами и тонкими руками. Его бы откормить и отогреть, а то вечно он в колючих свитерах и шерстяных носках. Взъерошенный щенок с бисером вместо глаз и поджатым хвостом. Минхо видит его именно таким, зажатым и слабым – если не духовно, то, очевидно, физически, – непохожим на других и не понимает, почему он вызывает в нем настолько противоречивые чувства. Этот мальчишка чуть не угробил себя и своих друзей, когда потащился в лес, так почему тогда его хочется прижать к груди и сказать, что он не один? Чан был прав.              Минхо узнает в нем себя.              – Помой дощечку с ножом, они у раковины лежат, – и, наверное, он смотрел на него слишком долго, потому что Джисон под его взглядом становится совсем маленьким и неловким.              И что-то в Минхо определенно изменилось. Джисон слегка теряется, прежде чем включает воду, пока он достает из ящика приправы и ставит на стол тарелку с мясом. В любом случае, Джисон даже рад, что он стал относиться к нему иначе, только это все кажется каким-то очень-очень хорошим сном, и если это так, то ему лучше никогда не просыпаться и остаться в нем навечно. Дощечка с ножом укладываются рядом с тарелкой, наполненной мясом.              – Еще что-нибудь нужно? – Джисон крутится рядом и вытирает руки розовым полотенцем с вышивкой котенка.              – Нет, ты сегодня в роли посудомойки, – Минхо говорит полушутя, но лицо сосредоточенное и серьезное. Он немного морщится, нарезая лук. – Все равно никакой пользы от тебя не будет.              И Джисон молча с ним соглашается.              Просто сидеть рядом и наблюдать оказывается слишком уютно. Джисон даже приободряется, погружается в непривычную атмосферу чего-то домашнего и спокойного, как если бы он, вернувшись во время, когда ему было всего лет пять, сидел рядом с мамой, пока она готовила ужин. Только теперь это далеко не мама. Теперь это человек, который бросает на него быстрый взгляд – Джисон готов поклясться, что он хочет что-то сказать – и возится с фаршем, смешивая его со специями и луком. И этот человек невообразимо красивый, словно он точно должен быть как минимум моделью где-нибудь в другой стране, а не сводить концы с концами в грязном, Богом забытом городе. Джисон тихо усмехается со своих же мыслей и подпирает голову рукой, снова замечает, как Минхо уже недовольно на него смотрит. Черт, походу он о чем-то говорил.              – А? – Джисон чувствует себя слишком глупо, потому что, да, Минхо явно что-то ему сказал.              – Макароны поставь вариться, – уголки губ дергаются в мелькнувшей улыбке, и Джисон находит это таким…              Господи. Вот же глупость. Джисон хмурится, наверное, слишком заметно, ведь Минхо все еще не перестает на него смотреть, хотя стоило бы, и откровенно тупит, держа пачку макарон в руках.              – Эти? – что за дурацкий вопрос!              Минхо в ответ лишь кивает, и Джисон отказывается к нему даже поворачиваться, пока наполняет кастрюлю водой и ставит ее на плиту. День сегодня чересчур чудной, Джисон к нему вообще готов не был, как и к отказывающейся зажигаться плите. Если позориться, то позориться до конца, так? Джисон возится уже со второй спичкой и еще немного, и подожжет самого себя.              – Не говори, что ты никогда не прикасался к плите, – он подходит ближе и забирает спички из рук.              – К этой – нет, – стыд разрастается в груди.              И конечно же у Минхо все получается с первого раза. Джисон больше не хочет даже смотреть в его сторону, потому что хватит на сегодня позора. И что-то происходит под ребрами, когда он снова смотрит. Еще чуть-чуть, и Джисон его возненавидит, пусть и ему хотелось когда-то с ним подружиться.              – Соль добавь, – Минхо он явно забавляет, иначе не объяснить причину того, почему он стоит рядом с солонкой и просит об этом Джисона. Если это новый способ издевательства, то он не собирается в нем участвовать.              – Сколько? – вполне правильный вопрос.              – На твое усмотрение.              Джисон неожиданно вляпывается в его глаза. Минхо улыбается будто бы самодовольно, слегка щурится, когда Джисон может лишь стоять и тупо моргать. И это неправильно. Он возмущенно хмурится, и Минхо вдруг тихо и нежно смеется, и Джисон уверен в том, что видит, как у него снова загораются уши, когда он отводит от него взгляд.              – Не думаю, что кому-нибудь захочется есть пересоленную еду, – Джисон копирует его позу, тоже скрещивая руки на груди, и Минхо в итоге сдается.              Он просит его сесть и не мешаться, будто Минхо не сам же его позвал, и Джисон справляется с этой задачей на высший балл. Младший лишь хлопает глазами, когда он достает сковороду, а следом за ней – масло, принимаясь за приготовление мяса. Аппетитный аромат окутывает кухню, и пахнет чем-то почти незаконно родным. И Минхо до безумия подходит вот так готовить, мастерски крутя в руках лопатку, пусть и мама всегда говорила, что это женское занятие, которое не должно касаться мужчин. Джисон считает это... красивым, находя в повернувшемся к нему Минхо нечто притягивающее. Все девчонки в школе точно были от него без ума.              Минхо вновь говорит ему помыть грязную посуду, и Джисон почти что закатывает глаза, прежде чем оказывается у раковины. В мытье тарелок он явно получше, так что даже повезло, что Минхо не заставляет его готовить. Кухня бы сгорела вместе со всей многоэтажкой, если он доверил Джисону плиту. С внезапно возникшей мысли Джисон едва слышно усмехается и, словив вопросительный взгляд, заканчивает с посудой. Минхо, должно быть, точно считает его как минимум странным, и Джисон слишком этому верит. Отросшая челка зачесывается назад мокрыми пальцами, Джисон, усевшись обратно на диванчик, думает, чем можно разорвать молчание.              Повисает густая, непреодолимая тишина, которую отчего-то не хочется нарушать. Слышно лишь, как булькают в кастрюле макароны и шипит мясо, когда Минхо спешит перемешать его лопаткой. И он снова смотрит, словно пытается рассмотреть целиком и запомнить каждую деталь. Словно Минхо по-настоящему, искренне в нем заинтересован. Вот же бред! Джисон прикусывает губу и встречается с замершими на нем глазами, когда, вновь повернувшись к нему, Минхо опирается поясницей на столешницу. И это волнительно, до вздрагивающего сердца неизведанно, нереально, потому что Джисон не должен чувствовать рядом себя рядом с ним слишком хорошо.              И не должен ощущать, как теплеют щеки, и видеть, как у Минхо совершенно очаровательно вновь краснеют уши.              Ни за что бы Джисон никогда не смог объяснить, что сейчас происходит. У него не вышло бы даже попытаться понять причину всплеска чего-то слишком мягкого в груди, словно ее наполнили сладкой-сладкой ватой, тающей от одного лишь прикосновения. Минхо, кажется, просто задумался и глубоко затерялся в своих мыслях, а Джисон затерялся в…              Он вздрагивает, стоит еще одному человеку неожиданно появиться в комнате. Чан улыбается ямочками на щеках и смотрит то на одного, то на другого, останавливается прямо у входа на кухню.              – Что готовите? – и есть в нем что-то до жути неловкое, словно он случайно нарушил то, чего, наверное, нарушать не хотел. Джисон мысленно его почему-то благодарит.              – Макароны с мясом, – у Минхо тихий бархатный голос, вызывающий нечто приятное, ползущее по спине табуном мурашек.              Чан откровенно проваливается, делая вид, что пришел просто так. Джисон знает, что он решил проверить, все ли у них в порядке, и Минхо, должно быть, тоже это понимает. Он снова отворачивается к плите, и Чан переводит взор на Джисона, ловит его застенчивый взгляд, не спуская с губ теплой улыбки. И у Джисона не выходит не улыбнуться в ответ, пусть и он ощущает себя так, будто Чан увидел то, чего не должен был видеть. Лучше бы они ругались, и Чан их разнимал, а не разрушенная комфортная тишина и нечто интимное, чересчур неправильное, зависшее во встретившихся глазах. Минхо сразу же разрывает зрительный контакт и поправляет подол растянутой, когда-то черной футболки, выгоревшей теперь в коричневатый оттенок. Под ребрами оглушительно бьется.              – Можешь звать остальных, еще немного и все будет готово, – через пару минут добавляет Минхо и берет полотенце, чтобы слить воду из кастрюли с макаронами.              Чан исчезает из комнаты, и Джисон поджимает губы, глядя ему вслед. Минхо едва слышно усмехается, качая головой, принимается доставать тарелки и кружки, и Джисон не может на него не смотреть, потому что Минхо красивый. Настолько, что, наверное, это видит каждый, настолько, что, скорее всего, нет человека, который смог бы сказать обратное.              На кухню заходит похожий на одуванчик Феликс и со стоном самого настоящего мученика садится рядом, рассказывая о том, насколько усердно они пытали задачу и что, возможно, решили ее правильно, пусть им пришлось выводить множество формул, которых Чонин даже ни разу не видел. Джисон смеется и ловит взгляд Минхо, тушуясь под его внимательными глазами, вспыхивает чем-то взволнованным, почти огненным, замечая улыбку на его губах. Феликс говорит о кипящих мозгах Чана и исписанных листах тетради, о Сынмине, все-таки севшем рядом с ними. Он тоже пытался справиться с физикой, пока Хенджин смеялся над тем, какую сопливую романтику Сынмин читает, правда, после этого Хенджин чуть не оказался задушен. Мысли путаются, вместе с ними спутываются в руках блондинистые мягкие волосы.              Джисон заплетает Феликсу подобие косичек – ну не умеет он их делать! – и завязывает из них один болтающийся узел, пока Феликс, сидя у него в ногах в гостиной, звонко чихает и смеется, когда Хенджин рассказывает историю о том, как однажды Сынмин в свой же день рождения навернулся в лужу, а потом и вовсе разбил свои круглые на тот момент очки. Сынмин заявляет, что ничего смешного в этом нет, и старший лишь показывает ему язык, возвращаясь к его «отвратительно-розовой» книге. И лишь вскинувший брови Минхо знает, что Хенджин читал ее пару лет назад.              Ветер хлещет по лицу, с веток осыпаются блестящие в свете фонарей снежинки. Феликс, наэлектризованный счастьем, скачет по сугробам и лепит снежки, заряжает хохочущему Чонину прямо по шапке, из-под которой выглядывают его огненные, покрытые инеем кудри, торчащие в разные стороны. Мальчишки носятся друг за другом всю дорогу до дома, дышат жаром и прощаются на перекрестке. Джисон машет ладонью, прежде чем сворачивает в сторону дома. Холод пробирается за шиворот.              В квартире пусто и слышно только настойчивое тиканье часов, прерываемое иногда редкими вздохами. Джисон засыпает без таблеток, погружается в беспокойный, чуткий сон, просыпаясь каждые полчаса и подолгу пытаясь вновь заснуть, забыться в представлении внимательных глаз.              Этой ночью ему ничего не снится.              Утро растекается сонливостью и морозцем на коже, ледяной водой на припухшем лице. Джисон чувствует себя едва живым, похожим на зомби или просто призрака, когда садится за стол на кухне и взбирается на табуретку с ногами, наблюдая за тем, как мама, почему-то все еще не ушедшая на работу, наливает горячий чай и греет кастрюлю со вчерашним супом на плите. У нее бледные, впавшие щеки и подрагивающие руки, собранный темный низкий хвостик, в котором проглядывают седые волоски. И Джисон не хочет знать, что она делает дома, когда должна была давно уйти. Глаза слипаются.              – Сегодня похороны мамы Чонсу, – и голос у нее настолько тихий, что Джисону не сразу удается разобрать ее слова. Его окатывает леденящим кипятком, что-то завязывается в тугой узел в желудке. – Я схожу в обед и потом вернусь… Хочешь, сходим вечером куда-нибудь? – и мнимое спокойствие внезапно разваливается, проливается горячими слезами и разрушается маминым всхлипом. Джисон не может на нее смотреть.              Мама ничего не говорила о смерти Чонсу, она даже не пыталась что-либо рассказать и молчала все время, что ей удавалось провести вместе с сыном. Будто не хотела, будто не верила, что все это происходит на самом деле. Джисон не дышит, сталкиваясь с ее отчаянным, полным скорби взглядом, сминает в руках ткань футболки, слышит, как хрустят под напряженными пальцами нитки.              – Я бы тоже не смогла без тебя, – мама расплескивает суп, когда ставит тарелку на стол. – Я бы тоже в-вот так сделала, Джисон. Если бы с тобой что-нибудь случилось, я-я бы… ни за что не пережила, милый, – она вытирает слезы рукавом старой кофты с торчащими отовсюду нитками и роется в ящике с таблетками. – Мне так страшно тебя потерять, Джисон, ты в-ведь тоже… – в стакан наливается вода из-под крана, успокоительное прилипает к языку. – Не делай глупостей, – у нее все падает из рук. Джисон проталкивает в себя третью ложку супа и старается не слушать, погрузиться в себя, в мысли, но не слушать и не слышать. Ребра стонут. – Н-не ходи в лес, Джисон, слышишь? Не надо, сыночек, – и она вот-вот готова будет прижаться к его коленям. – Пожалуйста…              Сердце разбивается вместе с кружкой. Джисон чувствует, как в груди взрывается панический ужас, разламываются кости и рвется в руках футболка. Мама знает. Нет, она не может знать. Она ни за что бы не узнала, что он был там. А если мама видела дневник? Если она обо всем знает? Но как у нее вышло? Разве он мог быть настолько очевидным? Блять. Сердце разрывается ударами в горле, в груди, в висках, повсюду. Замирает под ним дыхание.              И Джисон тонет, проваливается в страх, в накатывающую с каждой секундой все больше панику, дрожит телом и вдохами, ищет упавшую на пол маму глазами. Она ползает и собирает осколки где-то снизу, снова примыкает к ногам, целует колени, тянется холодными руками к разрывающим одежду пальцам и умоляет прийти в себя. Умоляет успокоиться и посмотреть на нее, открыть глаза, вернуться.              Джисон слышит ее голос за пределами вакуума мыслей, слышит, как задыхается, слышит, как кричит погибающее сердце, и рыдает хрупкая душа. Чувствует, что вот-вот уничтожится вместе с разбитой кружкой, разольется мягкой кровью под исчезающей куда-то табуреткой и ускользающим ощущением жизни. Мама обливает холодной водой, будто это сможет ему помочь. Мама срывается на крик, когда зовет его по имени и хватает за вздрагивающие руки.              Тело немеет, врезается в висок неконтролируемое, нежное сумасшествие. Джисон ласково льнет к распятию улыбающегося отчаяния и впивается ногтями в кожу, прижимается к маминой груди, к сердцу, к удушью и хватает ртом воздух. Бессилием обрушивается в ее объятия.              За вздохом – нахлынувшая тошнота. Немое, оборванное болью опустошение.              Мама целует в лоб и накрывает его одеялом, прежде чем хлопает входной дверью. Джисон видел страх в ее глазах, видел, как она оставляла таблетки на тумбочке и слышал, как мама просила их выпить. Слабость давит на сердце, смыкает потяжелевшие веки. Два часа сна нарушаются пульсирующей головой и сухостью в горле.              Раскрыть глаза оказалось сложнее, чем дотянуться до стакана с водой. Несуразность раскинулась на кровати едва живым, дрожащим грудью трупом, пролилась слезами на подушку. Джисон не знает, сколько раз плакал после пробуждения и переставал ли вообще. Чувства рассыпаются в руках, намокают ресницы. И лучше бы он пошел в школу, даже опоздав на несколько уроков, но не всхлипывал под одеялом и не цеплялся за простыни, как за единственный способ успокоиться. Джисон восстанавливался слишком долго и слишком долго заново учился дышать.              В отражении застывает покрасневший влажный взгляд и ничтожное пластилиновое создание, похожее на костлявого инопланетянина. По локтям течет и капает на холодный пол. Стрелка часов вгрызается в глотку.              Он представляет лес, представляет шепот деревьев и проваливающийся под ногами снег, дневник мальчишки, запрятанный под ним. Снова кутается в одеяло, когда начинает дуть от окна, и шевелится тонкая шторка, весь превращается в один зажатый, скрученный узелок, вздыхает напряжением, видя перед собой теплые, смеющиеся глаза. Минхо был осторожен с ним вчера, и Джисон позволил себе в нем погрязнуть. Позволил себе погибнуть под взором обжигающих глаз. Пустота заполняется трепетом.              В лесу стало тихо. После Чонсу прекратились убийства и разросся дикий страх, возродилось желание спрятаться и уткнуться в мамино плечо. Джисон старался забыть о лесе и о Минхо, пока, снова стоя у раковины, пытался привести себя хотя бы в минимальный порядок. Ему хочется выглядеть нормально, а не встречать маму так, словно он умер у нее на руках несколько часов назад.              И, наверное, у него ничего не вышло, потому что мама, едва сдерживая слезы, вдруг бросилась его целовать и шептать что-то успокаивающее, обещая, что все обязательно наладится, и он будет здоров и счастлив. Джисон сморщился, но ничего не ответил, снова пропав в своей комнате.              Мама звала поесть и говорила, что потушила картошку или что-то вроде того, но Джисон отказался. Есть не хочется, как и не хочется подниматься с постели, пусть и мама говорила, что может принести ему тарелку, лишь бы он поел. Ощущение паршивое.              Джисон почти снова засыпает, когда слышит стук в дверь и удивленный голос мамы. Если она позвала кого-то в гости, то это явно не самое удачное время, и Джисон, стоит маме начать бормотать, понимает, что она никого не ждет. Стук возобновляется, нечто тревожное прижимается к сердцу.              Мама не смотрит в глазок и даже не задает вопросов, прежде чем раскрывает дверь. И перед ней появляется мальчишка с красным-красным носом и пушистым помпоном на съехавшей на брови шапке. Он несколько мнется, прячет руки за спиной.              – Здравствуйте, – мальчик неловко улыбается, поправляет закрывшую обзор шапку. – А Джисон дома?              – Так это ты его друг? – уголки губ дергаются в ответной улыбке, мама делает шаг внутрь дома и быстро оглядывается на закрытую дверь в комнату сына. – Проходи, не стой в проходе, – и голос у нее теплый, контрастирующий с серостью кожи и холодными ладонями. Феликс находит в маме Джисона и самом нем сходства – внешне они почти не похожи, – когда видит шерстяные носки и такую же кофту. – Джисон немного приболел сегодня, я поэтому его дома оставила… Он у себя, – женщина заправляет за уши волосы и рассматривает снявшего шапку мальчишку, цепляется взглядом за темные пряди и взлохмаченный блонд.              Феликс встречается с изумленными глазами, замечая вышедшего из комнаты Джисона, и подавляет тихий вздох, потому что он выглядит слишком нехорошо. У него опухшие и красные глаза, совершенно уставший и болезненный вид, словно Джисону очень и очень плохо. Феликс не может чувствовать себя комфортно, видя его состояние, но дарит ему улыбку, проходя вместе с ним в комнату, и Джисон прекрасно понимает, что Феликс далеко не слепой и от него вряд ли когда-то что-нибудь удастся скрыть. Однако он молчит об истинной причине пропуска уроков и садится на край кровати, которую он успел заправить, пока мама разговаривала с другом.              – Мне утром плохо стало, – единственное, что он говорит, все еще придерживаясь маминой выдумки. – Температура была, но это, наверное, я просто переволновался, – и насчет последнего не врет.              – Из-за чего? – Феликс привычно падает на кровать и рассматривает узор плитки на потолке.              Джисон теряется. Наверное, можно сказать ему правду. Феликс ведь всегда готов выслушать, он, в конце концов, самый лучший друг на свете, разве Джисон может его обманывать? Приходится подбирать слова.              – Мать Чонсу с собой покончила после его смерти, и моя мама во время завтрака сказала, что пойдет на похороны, – Джисон подтягивает колени к груди, утыкаясь взором в ромбики на ковре. – В итоге она начала говорить, чтобы я в лес не ходил, но она это так преподнесла, будто знает, что я уже там был. В общем, я немного испугался.              Феликс в ответ лишь мычит. И он, наверное, ему верит, потому что у него взгляд мягкий-мягкий, полный чего-то такого же волнительного и доверчивого. Он снова вздыхает, когда садится и опирается спиной о стену.              – Сегодня в школе это как раз обсуждали. Все на ушах опять стоят, пусть и сейчас стало намного тише, ну, в плане, что ничего не происходит, никаких убийств. Сынмин сказал, что маньяка ищут, там весь лес обшарили, но так ничего и не нашли. Хоть сам иди да ищи, – и у него расцветает улыбка на губах, слегка прищуриваются глаза. – Но больше мы туда ни ногой!              Джисон смеется, встречаясь с его сияющим взглядом, и барабанит пальцами по коленкам, садится поближе к другу.              – Никаких контрольных не было? – он хитро смотрит на фыркнувшего Феликса.              – Только самостоятельная по геометрии. Математичка даже ругалась, что ты свой любимый предмет прогуливаешь.              У Джисона удивленно раскрывается рот, потому что геометрию он терпеть не может, и учительница, видимо, говорила это с самым настоящим сарказмом. Зато вышло избежать двойки, пусть и Джисон обязательно получит ее позже, когда она устроит еще одну проверочную.              Мама осторожно открывает дверь и заглядывает в комнату, зовет их на ужин, и Феликс коротко переглядывается с другом, прежде чем поднимается с кровати. Только бы мама не задавала никаких вопросов за столом, иначе Джисону будет очень неловко перед Феликсом, который выглядит максимально расслабленно, разговаривая с его мамой. И она все-таки спрашивает об учебе – Феликс с радостью делится с ней успехами в физике, – о том, где он живет и почему Джисон не познакомил его с ней раньше, ведь Феликс замечательный мальчик, похожий на ангела. Он даже немного смущается, слыша комплимент, и благодарит за вкусную еду, пока Джисон убирает со стола и понимает, что не стоило прятать Феликса от мамы, потому что он действительно имеет способность нравиться абсолютно всем.              – Чонину, кстати, пятерку за задачку по физике поставили, – Феликс входит следом за ним в комнату и прикрывает дверь, садится на край кровати. – Так что не зря мы с ней боролись, – он шмыгает носом, убирая с лица спутавшиеся волосы.              – Физик даже не спрашивал, каким образом он ее решил? – Джисон раскрывает ящик и натыкается на дневник Чонсу. Что-то щелкает в голове, прежде чем он его достает.              – Не знаю, вроде спрашивал, – друг заметно хмурится. – Зачем он тебе?              Джисон перелистывает одну страницу за другой и ищет нужную, вспоминает, где он видел запись, которая, возможно, может к чему-то их привести. Феликс подходит ближе и напряженно молчит.              – Нашел! – он вчитывается в текст, изученный еще несколько раз после того как они нашли дневник в лесу, и указывает пальцем на смазанную строчку. – Вот! Чонсу писал о матери и самоубийстве, – Джисон поворачивается к другу с улыбкой, но Феликс, кажется, нисколько не рад. – Он знал, что она может это сделать! Так что, если…              – Джисон, – Феликс становится намного серьезнее, чем был до этого. Он брезгливо закрывает дневник и кидает его в ящик. – Перестань лезть в дело. Это не твои, не наши заботы, понимаешь? Мы дети, и мы не должны мешать расследованию, а тем более проводить какие-то свои. Хватит, Джисон, это ни к чему не приведет.              И он тоже переживает, тоже хочет, чтобы все было в порядке, и Джисон сдерживает себя. Наговорить глупостей не хочется, как и ругаться с Феликсом, который поджимает губы и подавляет очередной вздох. Он и так испугался, когда Джисон не пришел в школу, и даже пошел к классной руководительнице, недовольно ответившей, что Джисон – прогульщик, и она скоро будет вызывать его маму вместе с матерью Феликса за их ужасное поведение. Джисон вскидывает брови, стоит другу рассказать об этом, и беспокойно перебирает пальцы. Не хочется расстраивать маму и тем более заставлять нервничать, но желание переставать пропускать уроки от этого меньше не становится. Феликс смеется, говоря, что предмет учительницы он назло будет прогуливать, раз на то пошло, и Джисон закатывает глаза, давясь смешком.              Феликс всегда умеет разрядить обстановку.              Они прощаются спустя лишь час, и Джисон чувствует себя намного лучше, чем раньше. Наверное, стоило поблагодарить Феликса за то, что он пришел в гости. Без него он бы так и валялся на кровати в попытках перестать думать о всяком бреде, который все же возвращается к нему с приходом ночи. Рука сама тянется к таблеткам под подушкой, и Джисон перебарывает желание принять одну, вместо этого переворачиваясь на другой бок и накрываясь одеялом с головой.              Лес растекается перед глазами, манит непроходимой чащей и нежным, целующим в висок страхом. Он погружается глубже, ощущает, как ветви обнимают его со спины и обвиваются вокруг тела, вьются в ногах, сжимают ребра. Джисон падает в снег, барахтается в сугробе, пытаясь выбраться из мертвой хватки цепких рук и задыхается под мягкими прикосновениями обнаженных ветвей, прижимается к стволу склонившегося над ним дерева, слыша надрывающийся голос.              Мама кричит его имя, срывается, рыдает, умоляет вернуться. Джисон чувствует, как ветки пронзают склеивающиеся легкие и гладят по бокам, упиваются ядовитой паникой и горячей, брызнувшей из самого сердца кровью. Он видит мамин силуэт в темноте, видит ее слезы и тянущиеся к нему руки, дикий, почти озверевший ласковый страх.              И Джисон не встречает пленяющих глаз, но думает о них все время, когда просыпается в холодном поту и закутывается в одеяло.              Декабрь догорает сияющей гирляндой и встревоженным шепотом, маминым беспокойным взглядом. Джисону хотелось провести Новый год в компании мальчишек, он даже думал над тем, чтобы отпроситься у мамы, но вовремя одумался, потому что оставить ее одну – последнее, что он смог бы сделать, особенно, когда она стала чувствовать себя хуже и постоянно спрашивать у Джисона, все ли у него хорошо. И у него тоже не все в порядке, но он молчит и лишь кивает, пока помогает ей с салатом.              Паника в школе поутихла, пусть и праздник вышел не таким, каким Джисон его представлял. Чонин веселился вместе с Феликсом и даже смог пригласить на танец девочку, подкинувшую ему записку в портфель. Хенджин же всю дискотеку бегал за Минни, а потом и вовсе оказался вместе с ней и ее подружками, бросив Сынмина в толпе танцующих школьников. И не то чтобы он обиделся, но ему явно было не очень приятно обнаружить Хенджина с девчонками, а себя – непонятно где. До Джисона Сынмин добрался кое-как и предложил сходить покурить, раз они остались вдвоем и у них нет никакого желания танцевать.              В общем, в школе не было скучно, но все равно атмосфера казалась больше напряженной, чем наполненной весельем и беззаботностью. И дискотека закончилась еще до наступления темноты, чтобы дети добрались до дома целыми и невредимыми. Джисон ушел вместе с Сынмином даже раньше, и он ни за что бы не подумал, что у них выйдет найти общий язык.              Сынмин, пусть и не самый разговорчивый, но историй хранит в себе очень много. Он рассказал о планах на новогоднюю ночь, о том, как они проводили ее раньше и собирались обычно только без Хенджина и Чанбина, потому что они оба отмечают праздник с родителями. Чан же сначала возвращается домой к семье, где его всегда ждут младшая сестра и мама с папой, а потом уже бежит к мальчишкам, и Джисон не может сдержать глупой улыбки. Они все для Чана такая же семья, как и его родные.              В этот же раз, как рассказал Сынмин, Хенджин отпросился у своих встречать Новый год у Чана, а Чанбин пообещал приехать вместе с девушкой, правда, ненадолго, потому что они собираются уехать к ее семье позже. Джисон знает, что Феликс тоже останется дома с родителями, но дичайше завидует всем остальным. Как сказал Сынмин, они все равно собираются все вместе вечером первого января, так что отметить еще успеют, и Джисон в предвкушении провел целый день, прежде чем вместе с Феликсом помчался к Чану.              И это был самый незабываемый праздник за всю его жизнь. Чонин развесил повсюду мишуру и гирлянду, украсил маленькую искусственную елочку и расклеил снежинки из бумаги по всей квартире, устроив настоящий Новый год даже в комнате Минхо. И она, наверное, даже слишком Джисона удивила, когда он увидел огромное разнообразие украшений именно у него. На фотографиях и растениях, даже на шторах – везде висят елочные игрушки, и стены переливаются разноцветными огоньками. Хенджин, подарив Джисону мягкую улыбку, поделился тем, что Минхо принес очень много всего из своего дома, как и Сынмин с Чонином, поэтому квартира теперь похожа на огромный новогодний взрыв.              Хенджин стащил у родителей шашлык – отец даже пожарил еще одну партию для мальчишек, – а Чан с Минхо запекли в духовке курицу. Феликс захватил с собой салаты, которые готовил вечером вместе с мамой, и Чанбин, неожиданно появившись в дверях, поставил пару банок домашнего вина. Минхо скривился, когда увидел, как обрадовался Хенджин и почти повис у Чанбина на шее. И атмосфера настолько домашняя и семейная, что Джисон готов был расплакаться, увидев, каким счастливым выглядит Феликс, обнимаясь с Чанбином. И, кажется, позже, как сказал Сынмин, приедет Соен, которую Чан позвал вчера.              Весь вечер Джисон не мог свести глаз с Минхо, и весь вечер он погибал в нежности и теплых улыбках, когда Феликс, чуть подвыпивший – Хенджин без конца подливал ему вино, пока никто не видел, – приклеивался к его боку и тихо посмеивался с шуток Чанбина, который моментально получал по затылку от прекрасной Соен.              И это был потрясающий день, с такими же хорошими и милыми людьми. Соен, хладнокровная и дерзкая, но в то же время безумно добродушная, обняла всех на прощание и назвала Джисона щекастым красавчиком, и он, наверное, умер бы от смеха, если не словил взгляд Минхо и не почувствовал, как завелось в груди сердце. Феликс отпросился у родителей остаться у Чана с ночевкой и точно так же отпрашивал Джисона у его мамы, поэтому они вдвоем уже во втором часу ночи сочиняли страшилки, пока Чонин вздрагивал от каждого шороха, а Сынмин специально его пугал.              Феликс вырубился самым первым, разлегшись на диване, как и в прошлый раз, и Чонин, не изменяя себе, заснул рядом с ним. Хенджин как-то случайно решил спать в обнимку с Джисоном – он понятия не имеет, как так вышло, учитывая, что Хенджин очень долго на него злился – и заявил, что с Сынмином больше не дружит, потому что тот отказался выпрашивать вместе с ним спиртное у Чанбина. И, оказывается, спать с кем-то вот так, позволив обнять себя всеми конечностями, самую малость приятно, даже если это до жути прилипчивый Хенджин. Пусть и спал Джисон всего пару часов, а после, выбравшись из рук и ног, обвитых вокруг его тела, сбежал на кухню, чтобы выпить воды и немножечко подышать.              И единственным человеком, которого Джисон ожидал встретить, был Минхо.              Они не разговаривали, пока Джисон курил на балконе, не разговаривали, когда просто сидели рядом и думали о чем-то своем, далеком и недостижимом. Минхо лишь изредка бросал на него взгляд и тихо вздыхал, слегка хмурился, потому что у него, кажется, болела голова. И Джисон действительно дышал.              – Погулять не хочешь? – Минхо смотрит в глаза, и Джисон старается не смотреть в ответ, чтобы случайно не раствориться.              – В лесу? – он все-таки поворачивается, проваливается в хрупкую, плюшевую бездну и усмехается, стоит Минхо покачать головой.              – Дурак ты, – и это все, что он отвечает, прежде чем поднимается и отходит к выходу из кухни, так и не спуская с него внимательных глаз.              Джисон не может спрятать порозовевших щек даже в темноте, как и не может не поддаться, не позволить ему вести себя куда-то намного дальше леса. В самую глубину зашитого сердца.              Снег тает в ладонях, приземляется прямо на пушистые и длинные ресницы, остается сияющей прелестью на кончике острого носа. Джисон тихо смеется, когда Минхо утопает одной ногой в снегу, восхищенно замирает, когда оказывается на возвышенности, на самом обрыве рассыпавшихся теплом чувств. Внизу в лунном свете переливается замерзшая река, а на небе – бессчетное количество звезд и что-то неловкое, почти интимное. Еще немного, и Джисон утонет, еще немного, и он сделает что-нибудь слишком глупое, слишком отвратительное, слишком неправильное.              Сердце взрывается вместе со звездами, прижимается к ребрам, вздрагивает нежностью под нечитаемым взглядом.              И, наверное, больше всего Джисону просто хочется взять его за руку.              

***

             Январь расплескался взрывом чего-то нового и до невообразимого смущенного, жутким, пленительным страхом. Слухи воспламенились ярким пламенем, расползлись по серым коридорам и зажгли мрачные стены волнительным безумием, поселились жужжанием прямо под сердцем. Дети возбужденными и испуганными щенками разошлись по классам, вскипели сплетнями и свежими новостями.              О Леснике узнали все. Джисон не знает, помог ли этому дневник, принесенный им однажды, или милиция наконец напала на след и смогла узнать о нем хоть что-нибудь, но мысль о том, что он нашел дневник и открыл это первым, загорелась в груди ощущением, похожим на гордость. И да, скорее всего, дневник помог расследованию, потому что позже люди начали обсуждать мотив убийств и пытаться прийти к чему-то, более похожему на правду. Джисон слушал вполуха, не слишком вникая. Он давно пришел ко многим выводам, озвучиваемым неспокойными детьми, сам.              Они говорили, что целью является очищение мира от никчемных, непригодных людей, и Джисон не может быть до конца в этом убежден. Наверняка цель может оказаться другой, как и мотив, о котором вечно говорят. Он почти вклинился в спор, когда сидел вместе с Феликсом на подоконнике и наблюдал за тем, как дискуссируют дети. Один доказывал, что мотив – тяжелое прошлое и обида на мир, а другой, что мотив – это месть. И, наверное, Джисон мог бы склониться ко второму, но он все еще не знает ничего, что смогло бы укрепить его догадки. Феликс, болтая ногами рядом, изо всех сил старался игнорировать любые разговоры о Леснике, и Джисон, пусть и очень заинтересованный, никогда не втягивал его в них и не говорил ни о своих мыслях насчет маньяка, ни о новых сплетнях, хотя Феликс и сам иногда мог что-нибудь рассказать о нем.              Джисон чувствует себя неважно, когда они всей компанией собираются на чердаке, даже если он уже привык к четырем часам сна или вовсе его отсутствию. С другой стороны, его перестали так часто мучать кошмары, связанные с лесом. И он перестал видеть глаза. Вместо этого во снах появились силуэты, и почти в каждом Джисон оказывался на том обрыве, где на небе сияли звезды, а внизу, прямо под ними, застыла бурная река. Он ненавидит себя за свое богатое воображение и неизведанные ощущения под ребрами. Ненавидит за желание оказаться там снова, рядом с Минхо и его нечитаемым взглядом. Ненавидит себя за мысль взять его за руку, хотя он все равно этого не сделал и никогда бы не смог. Отвратительный и грязный. Допускать такие мысли о парне – грань здравомыслия, что-то до ужаса непристойное и тошнотворное. Если бы кто-нибудь залез в его голову и узнал обо всем, что в ней творится, его давно бы забили до смерти прямо в школьном коридоре. И Джисон бы отдался на растерзание сам, лишь бы не чувствовать.              Паршиво, в общем. Он, должно быть, просто еще не встретил девочку, которая слишком-слишком ему понравится. Нужно только набраться терпения и немного подождать, и любовь – Боже, это нежное слово – придет к нему сама. И Джисон хочет верить, что она хотя бы будет взаимной.              Больше всего ему хочется быть просто любимым и нужным. От этой мысли что-то неприятно ухает в груди, поджимаются губы. Сынмин смотрит на него с двумя сигаретами в руке уже около минуты и ждет, когда Джисон вернется на землю и перестанет жить в своей голове. Или хотя бы перестанет спать с открытыми глазами. Джисон принимает одну сигарету с благодарностью и приоткрывает окно, чтобы случайно не задохнуться. У Сынмина взгляд такой, будто он хочет о чем-то ему рассказать, но Джисон уверяет себя в обратном. Он в последнее время постоянно додумывает все за других и ищет смысл даже там, где его нет. Ищет смысл в мягких глазах Минхо и его смехе. И Джисон готов сгореть дотла, потому что до ужаса любит его улыбку и морщинки под глазами-полумесяцами, когда тот смеется. Но любит не так, как ему бы хотелось. Ему просто нравится, по-дружески, с уважением и доверием. Точно так же, как и нравится все в Феликсе, ничего стыдного и пошлого.              Хенджин возится с Чонином и пытается его обнять – безуспешно, – пока он весь выкручивается и едва ли не визжит, умоляя отпустить и перестать сжимать, ведь он вот-вот умрет, если Хенджин немедленно его не отпустит. Хенджин, закативший глаза, весь дуется и отпихивает его от себя, вдруг выпаливает, что раз Чонин такой противный, то он прямо сейчас пойдет тискать Джисона, и Сынмин почти давится, толкая Джисона локтем прямо в бок. Феликс смеется, демонстрируя Хенджину, как ластится к нему Чонин, когда он решает его обнять, и старший хитро смотрит в сторону нервно курящего Джисона. После затишья Лесника Хенджин стал чуточку проще ко всему относиться и все же оттаял, снова обращаясь с Джисоном так, как обращался раньше. С теплом и улыбкой, мягким уютом. Джисон давится дымом, когда тот тянет к нему руки и ноет, что хочет обниматься именно с ним и ни с кем другим.              И вроде бы все действительно хорошо. Не происходит ничего, что могло бы навести панику и заставить и без того беспокойного Феликса переживать еще больше, но сердце не унимается вместе с ним, и Джисон не хочет знать причину. Он ловит себя на странных, перемешанных мыслях, думая о маньяке и убийствах, и не может перестать каждый раз прокручивать в голове слова, написанные в дневнике. С тех пор, как Феликс пришел к нему домой, он ни разу не открывал его, но почему-то почти каждая строчка слишком хорошо запомнилась, чтобы так просто выбросить все это из мыслей и забыть о дневнике, как о страшном сне. Но Джисон стал уравновешеннее, и он даже представления не имеет, что смогло повлиять на него подобным образом. Феликс заметил это первым, когда Джисон вдруг перестал резко меняться в настроении и успокоился. И, должно быть, это просто из-за того, что люди вокруг утихомирились, и в груди поселилось расслабление, с которым он встречает каждый новый день. Тревога отпустила его, но, он уверен, она вернется снова, как только произойдет что-нибудь неожиданное. С ним уже такое случалось, и после этого становилось намного хуже. Джисон просто рад, что о его болезни не знает никто, кроме него самого и мамы, и, если что-нибудь начнет происходить у него в груди, он наверняка сможет скинуть это на самую откровенную глупость. Лишь сон не вернулся с приходом успокоения, но Джисону стало так все равно.              Ему в принципе стало плевать абсолютно на все. На свой внешний вид, на поведение и на взгляды остальных, на почти что отсутствие сна и последнюю таблетку под подушкой. На мамину тревогу, на слова учительницы о том, что он скатился и совсем перестал учиться. Плевать на все, кроме леса и глаз. Феликс так и не может понять, от чего Джисона настолько сильно штормит, и почему он, переменившись в настроении – ни о какой уравновешенности все-таки и речи быть не может, – вдруг перестал смеяться и улыбаться. Он просто надеется, что это временно, и Джисон, видя, насколько волнуется друг, начинает думать о том же. Нужно взять себя в руки и перестать излучать мрачную атмосферу.              Хенджин лезет обниматься, и Джисон оттаивает.              ‎Он млеет под прикосновениями зябкого холода, проваливается в сугробы собственных страхов и хватается за руку Феликса, как за спасательный круг, когда тот заливается смехом и вытягивает его из снега. Еще совсем рано, только-только начало понемногу подниматься солнце и морозно настолько, что, кажется, лучше стоило бы просто остаться дома. И Джисон улыбается. Так много и широко, что начинают болеть щеки, когда он, вылезая из сугроба, бежит за Феликсом и снова ловит его за руки, вцепляется в куртку, почти валится обратно, утягивая Феликса за собой.              Он дышит детством, беззаботностью и чем-то до одури мягким, валяясь с ним вот так, без шапок и с красными носами, расплескавшимся в глазах искрящимся счастьем. Хочется забыть обо всем и обо всех, навечно остаться здесь и забить на то, что через десять минут начнутся уроки. Джисону просто хорошо, пока он может глубоко дышать и, сталкиваясь с лазурными бусинами, не переставать смеяться. И лучше бы это никогда не заканчивалось, потому что все, происходящее позже, напоминает полный хаос или вовсе безумный сон.              Школа взрывается гулом и паникой, кто-то плачет в туалете, слышно, как ругаются дети, слышно, как заводится сердце и замирают легкие. Джисон все еще держит Феликса за руку, когда они проходят по мрачному коридору, не отпускает даже после странных взглядов, направленных на них. Джисону нет дела до других, потому что Феликс выглядит настолько встревоженно, что Джисон не может думать о собственных страхах, видя его таким разбитым и напуганным. У него в напряжении сжаты челюсти, сложены домиком светлые брови, и бегает взгляд в попытках понять, что вообще могло случиться. Даже если они оба догадываются о том, что произошло.              Джисон не вслушивается в разговоры, пока идет в класс, но опустивший голову Феликс сжимает его ладонь сильнее, и он знает, что Феликс, вероятно, делал это за него. В классе тише, чем в коридоре, слышно лишь гудение шепота и ламп на потолке. Над сердцем трескаются ребра.              Феликс не разговаривает, пока достает из портфеля ручку и тетрадь, молчит, протягивая другу конфету. Он будто бы старается успокоиться и прийти в себя, немного заземлиться и случайно не расклеиться прямо здесь, перед входящими в кабинет детьми. Джисон кусает губы, разглядывая голые ветви прямо за окном, и отказывается о чем-либо думать. Глупо было надеяться, что убийства прекратятся. Милиция все равно ни черта не делает для того, чтобы поймать Лесника, и Джисону искренне хочется разозлиться и сбежать домой, пока не начался урок. Феликс вздыхает настолько тяжело, что Джисон ощущает, как у него болит грудная клетка.              У Феликса паранойя, и Джисон обсуждал это с Сынмином в один из дней, когда им удалось остаться наедине. Сынмин лишь просил не втягивать Феликса в свои мысли и не делать ему хуже, ведь он и так весь на иголках только от одной мысли о смерти или о чем-то, хоть немного ее касающемся. И Джисон не втягивал, особенно, во время затишья, и Феликс чувствовал себя намного лучше. Сейчас он изрисовывает весь тетрадный лист в попытке успокоить нервы, и Джисон ничего не может сделать. Лишь смотреть и надеяться, что он скоро вернется и снова начнет улыбаться.              От понимания того, что это он довел его до такого состояния своими походами в лес, становится слишком паршиво. Сынмин не убеждал Джисона во время их разговора, что он мог послужить причиной начала паранойи Феликса, но согласился, стоило Джисону случайно вывалить все, о чем он думал. И с Сынмином удивительно легко, пусть и он чересчур прямолинейный, а еще самую малость резкий в своих высказываниях. Он сказал Джисону, что, да, самочувствие Феликса могло ухудшиться именно из-за него – Джисон чуть не проболтался об их последнем походе в лес и дневнике, – и теперь ему нужно хотя бы пытаться что-либо предпринимать, чтобы Феликс не паниковал так часто. Но Джисон бездействует, когда Феликс ерзает на стуле и болтает ногами, стараясь самостоятельно справиться с беспокойством.              Урок заканчивается слишком быстро. Его словно не было, ведь дети то и дело разговаривали между собой и обсуждали новое убийство. Джисон надеялся, что Феликс слишком погружен в свои мысли, чтобы их не слышать, но все, что удалось понять ему, было каким-то очень странным. Ничего не сходится с тем, что было раньше.              Хенджин прилипает к боку Феликса сразу же, как только они все вместе поднимаются на чердак, и Джисон перестает дышать, ловя внимательный взгляд Сынмина. Он будто уже прочитал его мысли и знает, о чем Джисон думает, знает, что ему так и не удалось успокоить Феликса. Но Сынмин, отводя от него взор, достает пачку сигарет – он стал курить намного чаще, чем раньше – и предлагает Джисону, усаживаясь на подоконник. Хенджин случайно обмолвился, что у Сынмина снова проблемы с матерью и с ее… необычной работой, и поэтому он стал таким напряженным и язвительным, пусть и последнего Джисон еще не замечал. Он глубоко затягивается, наблюдая за тем, как Чонин садится рядом с Хенджином и Феликсом, взбираясь на диван с ногами. Молчать об убийстве просто не получается, и Сынмин решает разорвать тишину первым.              – Тринадцатилетку убили, – он выдыхает в сторону приоткрытого окна и слегка морщится, подтягивая одно колено к груди. – Она вчера не вернулась домой после школы, и у нее родители мгновенно забили тревогу, потому что это была «пай-девочка», которая училась исключительно на пятерки и никогда бы не загулялась с кем-нибудь допоздна. В общем, нашли в самой чаще леса. Этот ублюдок сначала убил ее, а потом трахнул, – Сынмин хмурится, ловя недовольный взгляд Хенджина, и снова затягивается.              – Нормальная девочка была, а ты выражаешься так, будто… – Хенджин скрещивает руки на груди, когда Сынмин закатывает глаза и перебивает его.              – Да насрать мне, как я выражаюсь. Это убийство не похоже на те, которые были раньше, и ты, – он поворачивает голову к облокотившемуся на стену Джисону, – уже до этого додумался, так ведь?              – Да, но вдруг ему просто надоело или он старается запутать следователей? – Джисон не смотрит на Феликса, но прекрасно понимает одно: ему не нравится, что он начинает лезть в дело. С другой стороны, Сынмин вместе с ним, и они оба могут прийти к разгадке и вообще… почему Феликс так о них печется? Они не делают ничего плохого и опасного. – В любом случае, придется ждать, пока милиция наконец прокомментирует хоть что-нибудь.              Сынмин со вздохом наблюдает за тем, как медленно тлеет сигарета и больше ничего не говорит, погрузившись в себя с головой. И Джисон не думает его отвлекать, он лишь поджимает губы, прислоняясь виском к стене, и упирается взглядом куда-то мимо парня, ищет среди множества догадок самую правдивую и логичную. Он не должен быть помешан на попытках понять мотив и узнать, кто же такой Лесник, но любопытство сильнее. Джисон выбрасывает окурок в импровизированную пепельницу и спешит с Феликсом на урок.              Тонет в собственных переживаниях.              И не то чтобы его слишком тревожат убийства, но он чувствует волнение где-то в животе, проходя мимо перешептывающихся детей и ловя чужие взгляды, будто они и есть этот пугающе неуловимый маньяк, который вот-вот его найдет. Джисон не боится обнаружить труп, не боится стать им сам. Ему отчего-то страшно встретиться с ним лицом к лицу, увидеть его глаза, словно Лесник будет долго церемониться. Или он просто строит из себя храбреца, когда думает о том, что не испугается, если увидит хоть что-нибудь, связанное с маньяком.              Он просто запутался. Позорно запутался не только во всем, о чем думает, но и в самом себе. Джисон мечется от спокойствия к трясущимся рукам и кому в горле, прячась в туалете прямо во время урока. Он умывается раза три, если не больше, стараясь смыть панику и содрать ее вместе с кожей, матерится, не находя в кармане зажигалку. Он запутался настолько, что не может понять, что сейчас ощущает, прижимаясь спиной к холодной плитке на грязной, посеревшей стене, не может разобрать, почему ему снова стало плохо. Не виной ведь всему смерть той девочки? Нет ведь! Джисон делает глубокий вдох, прежде чем скатывается вниз. Он всего лишь давно не спал, все пройдет, как только удастся как следует выспаться и, наконец, отдохнуть. Феликс тоже переживает, лучше бы о нем позаботился, чем о себе, слабом и безнадежном придурке. Сердце разгоняется, врезается в ноющие кости.              Ну же, успокойся.              Колени подкашиваются, и темнеет в глазах, когда он резко поднимается и впечатывается ладонью в раковину, чтобы удержать равновесие. Дверь в туалет распахивается, входит толпа подростков, и они, кажется, не обращают никакого внимания на него. В коридоре шумно. Джисон не хочет знать о том, сколько времени провел вот так, задыхаясь от накатывающей паники. И ему, наверное, повезло, что она не была такой же сильной, какой была в прошлый раз, и никто не зашел, пока он сидел на полу. Дети проходят мимо, из-за двери, ведущей в кабинет, высовывается блондинистая макушка Феликса, который несет два портфеля и весь хмурится, находя глазами Джисона. Он не знает, как выглядит, но взгляд друга говорит о многом, пусть и Феликс молчит, отдавая ему сумку и натягивая рукава водолазки на ладони.              – Живот разболелся жутко, – Джисон не знает, зачем лжет, если мог вообще ничего не говорить. Феликс даже не поворачивается к нему, а смотрит вперед, будто бы сквозь. – Какой урок?              – Литература, – у него голос сухой и потрескавшиеся губы. Джисон бросает взор лишь мимолетно, успевает зацепиться за нежные потускневшие веснушки.              И Феликс прекрасен. Настолько, что его не испортит ничего на свете, потому что Феликс сказочно красивый, волшебный, ненастоящий и похожий на милую фею. Джисон отводит взгляд всего на мгновение, прежде чем видит сборище озлобленных мальчишек, направляющееся прямо в их сторону. Он не понимает, почему Феликсу все равно, когда он, не глядя на них и на бритого, облезлого щенка, сталкивается с ним плечом, лишь слегка морщась от неприятного удара. Джисон не успевает раскрыть рта, когда щенок толкает Феликса в спину и вынуждает его повернуться.              Он словно неживой.              – Смотри, куда прешь! – рот с одним сломанным зубом кривится в подобие самодовольной ухмылки. Мальчишка хватает Феликса за воротник. – Блять, будь ты бабой, я бы тебе засадил.              Дети толпятся вокруг, по коридору раскатывается смех, и за спиной начинают перешептываться, когда Джисон делает шаг назад, не переставая смотреть на вскинувшего брови Феликса. Он все еще не реагирует, все еще бездействует, как и замирает на месте Джисон, игнорируя собственное заведенное сердце.              – И как Чан мог взять его в шайку, если он похож на телку? Говорили же, что он таких пиздил, – доносится откуда-то сбоку.              Феликс хватает бритого мальчишку за запястье руки, все еще сжимающей его воротник, и хмурится, продолжая впитывать все, что говорят остальные. И Джисон хочет надеяться, что Феликс даст отпор и не смолчит, не проглотит оскорбления, летящие в его адрес прямо из толпы.              – А твоя мамаша знает, что ты пидор? – у щенка со сломанным зубом рот растягивается в ядовитой улыбке. – Как думаешь, она будет рада, если-              Колено врезается прямо в его живот.              Феликс срывается с цепей. Он валит согнувшегося мальчишку на пол и мажет кулаком по скуле, мелко дрожит, вмещая всю накопившуюся ненависть в точные и грубые удары, вскрикивая, когда бритый щенок скидывает его с себя и вскакивает на ноги. В венах плещется адреналин, растекается по телу, сжимает тонкую шею в сильных руках. Феликс поднимается следом и тут же падает обратно, утягивает за собой мальчишку, снова оказываясь над ним и не жалея ни капли сил, разбивая его нос и пачкая руки в крови и чем-то до одури приятном, свободном.              – Чтоб ты сдох, урод, – лазурный бисер темнеет под моргающими лампами, капает из треснувшей губы мягкая кровь.              Щенок бьет Феликса под дых, вцепляется в спутавшиеся волосы, когда он со стоном сжимается, и тянет в сторону, разражается смехом, ударяя его головой о пол. Кто-то в толпе кричит и просит остановиться. Феликс всхлипывает, должно быть, слишком громко, потому что мальчишка вдруг отпускает его и вытирает нос рукавом дырявой кофты, тяжело дыша и не переставая улыбаться. Голова раскалывается, размазывается по щеке чужая кровь. Феликсу плевать на боль и крик учительницы, плевать на испуганный взгляд Джисона.              Он вновь набрасывается на мальчишку и, окончательно теряя самоконтроль, врезается кулаком в лицо. Щенок взвывает настолько громко, что под ребрами все стынет, расползаются по спине мурашки. Феликс, пошатываясь, встает на ноги и отрывает глаза от корчащегося на полу мальчишки, ищет Джисона, но натыкается лишь на закрывшую рот руками учительницу и пробирающуюся сквозь толпу медсестру.              Сынмин высовывается следом и поджимает губы, глядя на истекающего кровью мальчишку, переводит взор на подрагивающие руки Феликса, а после – на Джисона. Сердце сбивается с привычного ритма. Учительница уводит Феликса в кабинет директора, и расходятся по классам дети. Сынмин подходит ближе, поправляя съехавшие на кончик носа очки, и засовывает руки в карманы надетой поверх рубашки синей олимпийки.              – Ты снова ничего не сделал, – он улыбается в привычной манере, с легкой ухмылкой и смешком. Джисону не обидно, он знает, что Сынмин прав. – И как после каждых таких стычек и всего, что ты сделал, Феликс все еще называет тебя другом? Я бы давно уже послал, – он видит рыжую голову, идущую прямо к ним. – Удивительный он человек.              Джисон не отвечает. Он лишь бросает на пол два портфеля, оставляя их на Сынмина и подбежавшего к ним Чонина, и идет в сторону кабинета директора, куда увели Феликса. Дверь плотно закрыта, но слышно, как ругается учительница и рассказывает обо всем, что успела увидеть. Лишь бы Феликс не промолчал и рассказал, как все было, лишь бы...              Он открывает дверь достаточно резко и неожиданно для самого себя, ловит спокойный взгляд вздыхающего Феликса. Джисон уверен, что после того удара у него ужасно болит голова.              – Здравствуйте, – голос не подводит. Он несколько мнется, перебирая пальцы рук, спрятанных за спиной. – Феликс не виноват! – все, что удается сказать, прежде чем учительница хмурится и поворачивается к нему.              – Все дети видели, как Феликс начал драку. В нашей школе это запрещено, тем более, он не первый раз дерется и должен, наконец, быть уже наказан! Вы видите, что в городе происходит?! – она обращается уже к директору, пока Феликс опускает глаза и грызет губы. – В школе обязана быть дисциплина! Эти дети сначала друг над другом издеваются, а потом что? Других попереубивают!              Феликс поднимает на нее взгляд, и что-то в нем меняется, словно он снова начинает злиться. Джисон соображает быстро, делает шаг вперед, поближе к другу.              – Менги постоянно пытается задеть Феликса за его внешний вид или вообще просто так, – руки дрожат, разгоняется неуверенное сердце. – Разве вы этого не замечали? Он с сентября почти каждый день выводит его на конфликт, как и в прошлом году делал то же самое с другими! Даже сейчас Менги лезет не только к Феликсу, но и к остальным, большинство драк начинается лишь из-за него! – голос подлетает к концу, раскатывается в груди липкое волнение.              Все смотрят и все молчат. Джисон готов провалиться под землю, раствориться, уничтожиться, но сначала защитить улыбнувшегося Феликса. Директор складывает руки в замок на своем животе – мужчина едва помещается в бордовое, местами потертое и порванное кресло – и с хрипом вздыхает, прокашливаясь в большую ладонь с толстыми пальцами.              – Дождемся Ли Менги и выслушаем его версию, а ты, – он говорит шершаво, наклоняется корпусом вперед, глядя на Джисона. Директор, наверное, просто не помнит его имени. – иди на урок.              – Н-но вы даже не поняли меня! – во рту сохнет. – Менги – хулиган, а Феликс ничего ему не сделал! Он просто защищался, разве вы не понимаете? Поставьте себя на его место и-              – Хан Джисон! – учительница перебивает и грозно на него смотрит, сильнее закутывается в большой платок, накинутый на округлые плечи. – Хочешь, чтобы и твою мать вызвали? Иди на урок!              Дверь захлопывается, падает в ноги бешеное сердце. Сынмин снова улыбается, когда Джисон видит его прямо у кабинета, и он готов упасть прямо на него и повиснуть на плече, потому что отвратительно сильно перенервничал, пока пытался защитить Феликса. И Сынмин, должно быть, видит, как трясутся его коленки, потому что он с тихим смешком ведет Джисона к окну, где лежат портфели, и толкает в бок, заставляя опереться на деревянный, когда-то белый подоконник.              – Это моя речь так на тебя подействовала? – у него взгляд хитрый, но теплый и добрый. Джисон хочет либо рассмеяться, либо просто лечь к нему на колени и как-нибудь случайно умереть. – Не бойся, Феликса не выгонят. Всего-то могут мамку в школу вызвать и то не факт, потому что ты, наверное, открыл им глаза на Менги. Он уже был на грани исключения – если это исключение у нас вообще существует, – так что он просто окажется на ней снова. Покурить не хочешь?              Джисон охотно соглашается.              Феликс поднимается на чердак лишь через полчаса, принимает у щедрого Сынмина сигарету и разваливается на диване, закинув ноги на подлокотник. Он, кажется, не хочет разговаривать, и Джисон его понимает. И в нем словно что-то переменилось или вовсе сломалось, Феликс выглядит настолько измотанным, что возникает ощущение, будто он вот-вот просто заснет. И все же он улыбается.              – Даже маму в школу решили не вызывать, но сказали, что это последняя моя безнаказанная драка, – Феликс расчесывает пальцами спутанные волосы, глубоко затягивается, рассматривая свисающую с потолка паутину. – Зато мамашу Менги вызвали. Спасибо, что защитил меня, – он ловит взгляд Джисона и тихо вздыхает. – Думаю, если бы не ты, то я не избежал наказания, и мама бы снова краснела за все мои дурацкие поступки. Но морду я ему раскрасил круто, – Феликс посмеивается, подносит кончик сигареты к покрасневшим и все еще кровоточащим губам. – Хоть бы, сука, понял, что лучше не стоит ко мне лезть.              – Ты бы видел лицо Чонина, когда он подбежал, – Сынмин подтягивает к груди одну ногу, сидя в проваливающемся твердоватом кресле. – Он был так восхищен, пищал, что ты невероятно выглядел, когда налетел на него.              Феликс облизывает пересохшие губы и морщится, чувствуя, как пульсирует болью голова. Наверняка на затылке уже появилась шишка.              – Еще бы, – он прикладывается виском к дивану и прикрывает глаза всего на мгновение, прежде чем поднимается, чтобы выбросить окурок. – Свалить не хотите? Я последние уроки не переживу, – он улыбается, но эта улыбка кажется слишком натянутой, потому что у Феликса предательски слезятся глаза. – Маме скажу, что подрался и башкой ударился, придумает что-нибудь, а то как-то неприятно.              Феликс – самый сильный человек из всех, кого Джисон встречал за всю свою жизнь.              Они выходят из школы втроем. Феликс не задает вопросов вдруг начавшему прогуливать Сынмину, а Джисон просто слушает историю о том, как однажды Минхо ввязался в драку с парнем, жутко похожим на того бритого мальчишку. У них даже манера общения была схожа, как и внешний вид, правда, полез он к Минхо из-за девушки, которая постоянно старалась привлечь его внимание, хотя, кажется, встречалась именно с тем хулиганом. Сынмин рассказывает, как на Минхо набросились сразу втроем, и как Чан, тогда еще учившийся в школе, сломал кому-то нос. И часто случалось так, что Минхо дрался только потому, что он внезапно начинал нравиться какой-нибудь симпатичной девчонке, а тот, кому нравилась она, пытался любыми способами его устранить. Джисон смеется, пряча взгляд от чужого внимательного, и говорит, что, ну, он бы ни за что не стал бороться с Минхо, ведь это бесполезно. Если он не сразит силой – а он сразит, – то обязательно размажет его своей красотой. Сынмин, странно улыбнувшись, с ним соглашается и засовывает замерзшие руки в карманы.              Феликс молчит и лишь изредка кивает, находясь где-то среди своих мыслей. Он шмыгает розовым носом, пиная льдину по пути, и прощается с ними на перекрестке, как только они вместе доходят до расходящихся путей. Сынмин вдруг говорит, что идет к Чану и решает предложить Джисону пойти с ним, но он отказывается. Джисон явно отрубится прямо на пороге, когда окажется дома.              Тиканье часов разрезает тишину и настырно звучит прямо в груди, бьется вместе с сердцем, ускоряет нежный пульс. Нужно умыться и лечь спать, а желательно сначала хотя бы доползти до комнаты и переодеться, скинуть всю тяжелую, колючую одежду. Все, что произошло сегодня, слишком похоже на сон, чтобы так просто быть реальностью, и Джисон испытывает нечто, напоминающее дежавю, потому что ощущает подобное после каждого, такого же непонятного и страшного дня. Ему действительно нужно больше спать, иначе скоро он перестанет отличать сон от реальности. Сегодняшний день ведь не был сном? Джисон разглядывает собственное отражение в зеркале и наблюдает за тем, как на бледной коже от давления пальцев остаются красные отпечатки. Нет, не сон. Он все еще дышит и все еще чувствует. Вода в ванне едва теплая, тело цветет мурашками.              И ведь убийство девочки правда не похоже на те, что были раньше. Маньяк не разбросал части ее тела по лесу, не бросил ее у самого входа, а оставил в самой чаще, словно хотел к чему-то привести или… отвлечь. Джисон думает об этом слишком много, вновь залезая в дневник Чонсу в поисках хотя бы намека на что-то подобное, но не находит ничего, что бы смогло привести его к разгадке. Возможно, там, в самой глубине леса, есть нечто, спрятанное от чужих глаз. Он думает о хижине, о которой слышал от детей в коридоре, думает о следах, ведущих гораздо дальше, чем Джисон зашел вместе с Феликсом. Наверное, это могли быть следы милиции, обшаривающей лес день за днем, или следы Лесника. Но тогда почему до сих пор не узнали хотя бы примерный размер ноги? Неужели сложно найти того, кто так легко оставляет трупы на видных местах? Джисон уверен, что однажды его могли заметить. Уверен, что даже он мог встретиться с ним на улице и не обратить ни малейшего внимания.              Кто этот человек и каков его мотив?              Почему мне настолько хочется найти его?              Мама возвращается раньше обычного, и Джисон, находясь в полудреме, подскакивает с кровати, слыша хлопок двери. Он был уверен, что сможет заснуть, но все время до ее прихода просто лежал на кровати и пялился в потолок, рассматривал старенькую, переданную от прабабушки люстру. Не хватает только какого-нибудь ковра на стене, чтобы отвлекаться на него и проходить лабиринт из узоров. Джисон часто делал так у бабушки, когда подолгу не мог заснуть. Дверь раскрывается.              Он садится ближе к изголовью кровати и обнимает колени руками, сталкивается с мамиными снова покрасневшими глазами и уже знает, что будет дальше. Мама шумно вздыхает, убирая с плеча растрепавшуюся косу, и сжимает в ладонях носовой платок. Джисон зачем-то задерживает дыхание и упирается взглядом в рисунок на коричневом мягком пледе.              – Ты знаешь, что случилось вчера? – она начинает издалека, и Джисон морщится. Он уже наслушался обо всем, пока был в школе, не хватает еще нового, на миллион раз накрученного и наполовину выдуманного рассказа. Мама всегда преувеличивает и рассказывает все не так, как оно было на самом деле.              – Знаю. Мам, не надо начинать вот эту песню с тем, что опасно ходить в лес, что люди злые и жестокие, и что я бедный и несчастный мальчик, которому так не повезло с тем, каким же никчемным он родился, – и он тоже волнуется.              Мама хмурится, вероятно, обиженная тем, что говорит Джисон. Она бы, наверное, ни за что не смогла сказать ему прямо все, что только что наговорил он.              – Джисон, ты же понимаешь, что я постоянно за тебя переживаю, потому что ты… чувствительнее других. Разве я могу молчать обо всем происходящем, когда у меня есть сын, разве я могу так просто отпускать тебя из дома в школу и ни о чем не беспокоиться, когда по городу разгуливает маньяк? Ты умный, сынок, но я боюсь, что с тобой может что-нибудь случиться… Просто поставь себя на мое место и перестань язвить, – ее голос становится строже. Джисон чувствует себя паршиво. – Каждый разговор с тобой кончается ссорами, ты, что, хочешь, чтобы это снова случилось? Разве я учила тебя грубить и огрызаться? – мама заводится за считанные секунды, разгорается негодованием и чем-то, похожим на разочарование. – Да я впахиваю на работе, как лошадь, только ради тебя! Чтобы ты, неблагодарный, еще и выставлял меня полной дурой! – она перебирает в руках платок, пока отходит к двери и продолжает смотреть на сына. – Я тебе «лекции» читаю, потому что боюсь за твою жизнь! Как ты этого не понимаешь?!              Джисон нервно отрывает корочки с губ, расковыривает кровоточащие заусенцы, сжимается сильнее, но не поднимает глаз на маму. Он не знает, что ей ответить.              – Оставь меня в покое.              Мама хлопает дверью – прямо как ребенок, – когда выходит из комнаты. Последняя таблетка растворяется на языке.              После драки в Феликсе действительно многое изменилось. Он все еще жутко тревожится, когда находится рядом с лесом или слышит хоть какое-то упоминание маньяка, но теперь в нем будто бы стало больше самоуверенности. Через пару дней мальчишка из той компании пытался его задеть, как и всегда говоря о его внешности, но Феликс лишь рассмеялся и назвал его клоуном, из-за чего мальчик как-то слишком-слишком оскорбился. Обещал переломать все кости, кажется, или вообще повыдергивать волосы. Ничего нового, в общем.              Помимо смеха над оскорблениями в свой адрес, Феликс стал угрожать сам. Джисон даже видел крошечный складной нож в его кармане, но не придал этому много значения. Феликсу невероятно подходит грубость, контрастирующая с его нежностью и рассыпавшимися поцелуями веснушками. Милый и взрывоопасный котенок, похожий на острозубого ангела. Джисон чувствует, как под ребрами сжимается сердце.              С мамой помириться так и не вышло – Джисон, честно, не пытался, – но она приготовила оладьи на следующее утро и оставила плитку шоколада на столе. Наверное, это было в качестве извинений. Джисон понятия не имеет, почему она извиняется перед ним, если просить прощения за свое отвратительное поведение должен он. Они не разговаривали еще несколько дней и не то чтобы это что-то непривычное. Все как и всегда, просто совесть немного мучает. Джисон не должен обращаться с ней так, словно она в чем-то виновата. Мама старается для него, и он давно должен был это понять и просто относиться к ней проще и мягче. Она же все-таки мама. Не чужой человек.              Джисон слышит ее всхлипы за дверью. Слышит, как она общается с кем-то по телефону и снова плачет. Он не хочет смотреть на маму, когда она входит в его комнату и садится на край кровати.              Не хочет ничего слышать, когда мама заглядывает в глаза и сжимает в руках подол старой футболки.              С последнего убийства прошла всего лишь неделя. Всего лишь неделя, прежде чем произошло новое. И ни разу еще не было такого, чтобы между ними был настолько маленький промежуток.              Мама говорит, что пятнадцатилетнего мальчика нашли в самой глубине леса, прямо у небольшого домика, где когда-то жил лесник. Джисон неосознанно напрягается, пока ее слушает, но он верит каждому маминому слову, потому что это не звучит как выдумка. Это звучит так, будто два последних убийства совершил не маньяк, а кто-то другой. Джисон вздрагивает от внезапной мысли и чувствует, насколько быстро начинает биться сердце. Возможно, прямо сейчас он почти пришел к разгадке и осталось дождаться завтрашнего дня и встречи с мальчишками, чтобы обо всем рассказать Сынмину. И он, кажется, единственный на его стороне. На стороне заинтересованности в маньяке и преступлениях.              Заснуть этой ночью не выходит, и не то что бы за неделю проблемы со сном куда-нибудь делись. Он спит критически мало, но теперь сон перестал казаться чем-то значимым, когда у него есть одна единственная цель, к которой Джисон каждый день упорно движется. Ему всего лишь нужно узнать, кто скрывается под прозвищем хладнокровного Лесника, и он хочет достигнуть этого любой ценой. Сынмин, узнай о его планах, назвал бы Джисона на голову отбитым. И он несомненно бы с ним согласился.              Бессонная ночь не проходит бесследно: Джисон клюет носом на первом уроке и засыпает под самый конец, кое-как раскрывая глаза, когда Феликс начинает упорно его будить. Он поднимается и скрипит костями, скидывает вещи в портфель, успевая ныть о том, как же ему хочется спать. Феликс заливается тихим искренним смехом, заправляя черную челку за уши. У него волосы за несколько месяцев отросли настолько, что теперь легко лежат на плечах, когда раньше едва их касались. Феликс совсем недавно поделился, что собирается немного их подрезать, ведь они начали мешать, но ему почему-то их очень-очень жалко. Дети вываливаются в коридор, ноги волочатся по лестнице.              И снова излюбленный чердак, пропахший табаком и чем-то до одури родным. В этот раз курит уже Хенджин, разделяя одну сигарету пополам с, очевидно, взволнованным Чонином. Каждая новость об убийствах дается ему слишком трудно, пусть и не так, как Феликсу. Он всегда начинает переживать, приклеиваясь ко всем и прося хотя бы покурить, чтобы успокоиться, правда обычно никто ему не дает. Разве что Сынмин изредка делится с ним сигаретами, пока никто не видит – под «никто» подразумевается только Хенджин, – и однажды, как рассказал Чонин, он подарил ему целую пачку, лишь бы младший больше не выпрашивал сигареты, пригрозив, что если спалится перед кем-нибудь, то и Сынмин перестанет давать ему покурить. Такая вот жестокость правил и суровость воспитания. Хенджин спрыгивает с подоконника, протягивая к Феликсу руки для мягких объятий, и показывает Джисону язык. Слишком беззаботная атмосфера для настолько жутких новостей. Сынмин привычно раскидывается на диване.              – Хочешь, кое-что смешное расскажу? – он хлопает по пустому месту и ловит взгляд Джисона, смотря на него поверх очков. Сынмин похож на хищную ящерицу со своей довольной улыбкой и слегка прищуренными глазами. – Пацана убили и ни черта с ним не сделали. Не расчленили, не изнасиловали, а просто кинули у какой-то хижины в лесу. Ее, кстати, на миллион раз осмотрели и в ней вообще ничего нет. Ни следов, ни улик. Полнейшая пустота, – он закидывает ноги на колени севшего рядом Джисона и откидывается головой на подлокотник. – Единственное, увидели дорожку, ведущую куда-то еще глубже в лес, а прямо на ней, недалеко от трупа, бежевое пальто и перчатки. Ну, там все в кровище, естественно. В общем, вроде усердно ищут, – Сынмин поправляет очки, когда они вдруг съезжают, и, прикрыв рот ладонью, зевает. Кажется, он тоже сегодня не выспался.              Джисон поджимает губы, обдумывая его слова, и пару секунд молчит, прежде чем говорит то, о чем думал всю ночь:              – Что, если это не Лесник, а, например, его подражатель? – он тушуется под чужими, направленными прямо на него глазами. Сынмин внезапно вскидывает брови и внимательно его слушает. – Способ убийства другой, да что уж там говорить, там абсолютно все другое! Маньяк сначала насилует, а уже потом убивает и расчленяет, но здесь все иначе. «Подражатель» сначала убил ту девочку, а только потом ее изнасиловал. С последним трупом он вообще ничего не сделал. Лесник вырезáл органы так, словно он умеет обращаться с ножом или, не знаю, скальпелем, пока этот «подражатель» всего лишь убил и настолько легко оставил после себя улики. Я сначала думал, что Лесник просто пытается всех запутать, но зачем ему это делать? Теория с еще одним маньяком звучит куда правдивее, чем та, над которой я ломал голову всю неделю, – Джисон не смотрит в сторону Феликса, но ощущает его недовольство.              Сынмин вдруг садится и хлопает Джисона по плечу, улыбается так ярко, что случайно, наверное, можно ослепнуть.              – Будь ты следаком, тебе цены бы не было!              Смущение рассыпается по щекам и трогает уши, Джисон чувствует себя чуточку странно, слыша его комплимент, пусть и ему ужасно приятно понимать, что его слушают и, возможно, даже немного уважают. Чонин что-то шепчет Хенджину, воспламеняется огонек ярко-розовой зажигалки.              Вновь собираться у Чана не входило в планы, но теперь, пробираясь через сугробы и давясь рвущимся нарушу смехом, они оказываются у подъезда и вваливаются в него запыхавшимися зверьками. Чонин раскрывает дверь и громко чихает, прежде чем переступает порог и скидывает промокшую шапку под удивленным взглядом вышедшего из-за угла Минхо. Наверное, опасно было так близко подходить к лесу, но они ведь вместе. Разве может быть что-то страшное, когда они держатся за руки и готовы постоять друг за друга в любой момент? Хенджин, выпрыгнув из сапог, уходит на кухню, чтобы поставить греться чайник. Феликс шмыгает носом, усаживаясь на диван в гостиной. У него волосы торчат в разные стороны, растягиваются губы в ласковой улыбке.              Чан выглядит до того сонно, выбираясь из своей комнаты, что Джисону становится самую малость стыдно, ведь они, кажется, его разбудили. Кудри нежно вьются и спадают на лоб, напоминая пушистые и мягкие облачка. Джисон садится рядом с Феликсом и укладывается виском на его плечо, тихо-тихо вздыхает, когда тот хлопает ладонью по макушке и приобнимает. И Джисону хочется замереть так навечно, потому что ему становится вмиг слишком уютно и тепло. Феликс – воплощение слова «мягкость». Он смеется над чьей-то проскользнувшей шуткой – Джисон случайно прослушал – и откидывается на спинку дивана, почесывая голову прилипшего друга. Джисона даже не заботит свое поведение, он всего лишь хочет немного отдохнуть и поспать, а плечо Феликса – самое лучшее место для этого. Хенджин приземляется сбоку, говоря что-то о чае и пряниках.              Феликс делится конфетами – Джисон впервые увидел, что у него, оказывается, целый пакетик с ними в портфеле – и взбирается с ногами на табуретку, играет в гляделки с довольным Чонином. И будто бы не существует никаких страхов, пока они здесь, в своем сказочном мирке, прячась в доме Чана от метели и всего-всего, что смогло бы его разрушить. Сынмин размешивает сахар в чае ложечкой, намеренно задевая края кружки, чтобы Хенджин начал пищать и возмущаться. У него отдельная любовь к наблюдению за чужими страданиями.              Взгляд сталкивается с чужими бездонными и манящими глазами, и Джисон не знает, что делать, когда эти глаза все еще смотрят на него. Минхо либо собирается его прямо сейчас испепелить, либо просто издевается, но Джисону необъяснимо комфортно. Он невольно вспоминает о той ночи, когда они вместе ходили к обрыву и просто стояли там, находясь почти по колено в снегу, и громко-громко думали. Каждый о своем, каждый о чем-то необыкновенно сокровенном. И он бы хотел узнать, что же все-таки творится в его голове, потому что Минхо внезапно улыбается и отворачивается, прижимаясь поясницей к столешнице. Джисон готов его возненавидеть.              – Теперь каждый раз собирайтесь все вместе, прежде чем сюда пойти, хорошо? Хотя бы по двое, но никак иначе. Стало слишком опасно, особенно после того, как узнали, что маньяк оставил улики и просто куда-то сбежал. Пока вас не было, здесь милиция круги наворачивала, и участковый прошел по квартирам, чтобы опросить и узнать, видел ли кто-нибудь человека крупного телосложения и в бежевом пальто. Соседка сверху сказала, что видела, но у нее деменция, так что вряд ли ее слова правдивы, – Чан достает из ящика пакетик с печеньем, потирает слегка припухшие после сна глаза.              – У Джисона есть теория, что маньяка теперь два. Точнее, один – это Лесник, а другой является его подражателем, – Сынмин разламывает пряник пополам и отдает одну половинку Хенджину. – Не удивлюсь, если он окажется прав.              Тело лишь на долю секунды бросает в жар, ускоряется сердце. Джисон искренне не хотел, чтобы Сынмин заводил эту тему и вообще что-либо говорил о его догадках. Тем более, когда рядом находится нахмурившийся Чан, и теперь, не отрывая взгляда, пристально на него смотрит и Минхо.              – А звучит правдоподобно, – самый старший садится за стол и подпирает голову рукой. Он, все еще жутко сонный и немного неуклюжий в движениях, макает печенье в горячий чай, будто бы находясь где-то между сном и реальностью. – Посмотрим, как оно окажется на самом деле.              Феликс хрустит вафлей, отделяя каждый слой и усыпая стол крошками, пока Чонин, смеясь, рассказывает о… Джисон случайно провалился в мысли и снова все прослушал. Хенджин булькает чаем, когда Сынмин остроумно шутит, и Джисон вдруг усмехается сам, ловит себя на невольной улыбке. Рядом с мальчишками хорошо, и он бы ни за что не хотел отсюда уходить, ведь здесь дом, здесь люди, которых он слишком-слишком любит. И здесь глаза, заставляющие в груди с теплом трепетать. И Джисон вдруг ловит себя на мысли, что он хотел бы ими обжечься.              Так, чтобы остался отпечаток на сердце и расплавились ребра.              Джисон не перестает улыбаться, ловя взгляд наблюдающего за ним Минхо, расслабляется, замечая крошечную улыбку на его губах. И отвратительное чувство, похожее на безграничную нежность, взрывается в душе чем-то слишком тайным и непонятным, заставляет розоветь щеки и нагреваться кожу. Джисон не хочет знать, что с ним происходит. Он не хочет знать, почему Минхо переводит взгляд с глаз чуть ниже, но лишь на долю секунды, прежде чем вернуть его обратно. И Джисон не хочет понимать, что все это неправильно и ему нужно перестать позволять себе так подчиненно плавиться и приклеиваться к его очаровательным темным глазам, словно они – единственное, что ему нужно. Даже если это так и есть.              Минхо краснеет ушами – Джисон находит его смущение слишком прелестным – и воспламеняется сердцем, слегка нервно прячет взор и зачесывает назад упавшие на лоб и прикрывшие глаза отросшие пряди волос. Он уходит из кухни довольно быстро, и Джисон не позволяет себе пойти следом за ним.              Под костями оглушительно гремит средце.