Распятие хрупкой бездны

      Пламя вцепляется в глотку, обвивает тело и сковывает ребра, разрастается пожаром под сердцем, где-то глубоко внутри, разжигаясь резкой болью и нежной слабостью. Лес разгорается умоляющими воплями, в самой глубине слышно, как стонут ветви и трещит хрупкая бездна погибающих чувств; дым заполняет легкие. Джисон впивается пальцами в обжигающую траву, вырывает ее вместе с землей, с разрывающимся сердцем и распятой, плюшевой душой. Кости трескаются, погибают остатки самообладания.              Даже если сейчас лес сгорит дотла, Джисон знает, что он возродится и воспламенится вновь, поцелует шершавыми горячими губами в щеки и уничтожит надменным взглядом. Знает, чей силуэт стоит перед ним и всматривается в глаза, пусть он и никогда не может разглядеть его очаровательного лица.              Силуэт двигается ближе, протягивает руки, словно говорит ему: «Ну же, поднимайся, милый», и Джисон повинуется, ловит ладони, сплетается пальцами, будто не ощущает, как огонь охватывает все тело и обгладывает хлипкие кости. И это болезненно приятно, почти реально, по-настоящему. Он теряет тепло в ладонях, но чувствует его на боках и спине, везде, где вьются руки и остается ласковый взгляд. Джисон позволяет себе прильнуть ближе, коснуться в ответ, скользя пальцами по холодной мраморной коже. Он не видит ее, но может представить, какая она под черным пузырящимся слоем, может почувствовать, прижаться губами и уткнуться носом в шею, вдохнуть полной грудью аромат чего-то цветочного и тяжелого, морозящего вздрагивающее сердце. Джисон хочет в нем задохнуться, только бы не возвращаться в бесконечную мерзлоту и не окунаться в липкий, склеивающий внутренности страх.              Минхо растворяется в поглощающем его пламени, и Джисон в последний раз успевает заглянуть в его глаза, прежде чем начинает проваливаться под землю, в погребение заблудших и невинных существ, в панический ужас, безумное, необъяснимое желание. Сон разрывает громкий всхлип и прижатое к сердцу скомканное одеяло.              Подушка мокрая, слипаются горячие глаза. Чтобы подняться с кровати, нужно выпустить из рук одеяло и, наверное, хотя бы немного успокоиться и прийти в себя. Думать о том, что и кто ему приснился, слишком не хочется, но он раз за разом натыкается на одни и те же мысли, пока плетется в ванную. Джисон даже не смотрит на время: знает, что уже не успеет прийти в школу вовремя. Стрелка часов гремит где-то за пределами черепной коробки, и Джисон впервые рад, что не концентрируется на ней. Голову заполнило совсем другое, мешающее нормально вдохнуть.              В отражении зеркала его встречают розовые щеки и покрасневшие глаза, словно он рыдал всю ночь – Джисон не хочет понимать, что, возможно, так и было, – пусть и сон не кажется слишком длинным. Он почти уже ничего из него не помнит, кроме пламени и глаз, ведь они снятся ему уже на протяжении нескольких месяцев. Пытается не вспоминать согревающих душу объятий и нежных-нежных прикосновений. Стыдно и пошло, а еще до жути приятно.              Щеки краснеют еще больше от представления чужих глаз на себе и холодных рук на коже, от собственных губ, прижатых к шее. Он все помнит, как и помнит, кто именно ему снился. И лучше бы воспоминания сгорели вместе с его силуэтом, чем оставались рядом напоминанием о сокровенных и непозволительных желаниях. Джисон стирает слезы ледяной водой вместе с сочащейся кровью из треснувшей губы, трет припухшие глаза дрожащими пальцами.              От осознания, что он страшно болен, заводится сердце. И эта болезнь куда серьезнее той, с которой он живет бок о бок всю жизнь.              Серость школьных стен встречает привычной пылью, осевшей на грязных подоконниках, и звенящей тишиной. До конца первого урока осталось минут десять, если не меньше, и Джисон стоит около двери в кабинет математики, ждет звонка и замученного Феликса. Ему всегда скучно без Джисона, потому что Феликс, пусть и поприлежнее своего друга в учебе, но бездельник и лентяй самый натуральный. Джисон, честно, иногда даже завидует, потому что, ну, невозможно быть таким умным и способным мальчиком и раздолбаем одновременно, это определенно какой-то дар свыше, не иначе. Дети вытекают из классов, и Феликс отсвечивает своей блондинистой макушкой прямо в глаза, ослепляет растянувшейся на губах улыбкой и притворным недовольством.              – У тебя что, какие-то сверхспособности? У нас сейчас не самостоятельная была, а полная жопа, я думал, над нами просто решили поиздеваться, там примеры нерешаемые, – Феликс чешет нос и как всегда им шмыгает, разглядывает лицо напротив, не пряча удивления в голубых бусинах. – Спал ты отлично, да?              Джисон закатывает глаза и поправляет лямку портфеля на плече. Да, спал он просто шикарно, только все, что ему снилось – нечто за гранью его понимания. И очень хочется об этом Феликсу или хотя бы кому-нибудь рассказать, но это будет как минимум слишком странно. Ему снился Минхо, который его обнимал, а Джисон делал то же самое в ответ. И проснулся он зареванный. Разве можно такое людям рассказывать? Нет, наверное.              Феликс ждет ответа и достает из кармана жвачку, возится со вкладышем, заправляет темные пряди за уши, пока Джисон, как и всегда, просто зависает на месте. Феликс к нему такому уже за все месяцы привык, и вопросов никаких не появляется, пусть и иногда это самую малость пугает.              Вздох рассыпается в шуме коридора. Джисон потирает красные глаза.              – Так завтра же самостоятельную обещали, – и думал Джисон действительно долго.              – Вот именно, что завтра! Но математичка решила провести ее сегодня, чтобы никто не притащил шпоры. Ну да, ссаная тригонометрия же всем понятна и к самостоятельным никогда не нужно готовиться, потому что это самое легкое, что вообще может быть, – Феликс падает на пыльный подоконник и звонко чихает. – На биологию пойдем?              Джисон пожимает плечами. Он хочет обратно в кровать и в сон, где… Не важно, в общем, в какой сон. От мыслей о сегодняшних сновидениях приходится отмахиваться, потому что Джисон боится случайно в них утонуть. Или додумать что-нибудь не то, тут как посмотреть. Гул в коридоре разрастается с каждой секундой, и Феликс вдруг переменяется в лице.              – Я совсем забыл сказать! – он хлопает ладонями по бедрам, начиная активно болтать ногами. Джисон думает, что Феликс почему-то волнуется. – Подражателя поймали, представляешь? Его прям так и называют теперь, как будто тебя подслушали, но я много не знаю, это у Сынмина надо выспрашивать, что там да как. Я его перед уроком встретил, он сказал, что сегодня соберемся после третьего, кажется. Там что у него, что у Хенджина контрольные. У нас, значит, тоже скоро что-нибудь будет, – и снова чихает, спрыгивая со скрипнувшего подоконника.              – Я тогда в школу вообще ходить больше не буду, – Джисон чувствует, как урчит живот, замирает тошнота прямо у горла. Он не успел поесть перед выходом, а если быть точнее, ничего не успел. Даже проснуться.              Феликс разглядывает его лицо еще пару секунд, прежде чем со вздохом тянется в карман за шуршащей конфетой. Мимо пробегают первоклассники и чуть не сбивают учительницу с ног; за окном взмывают вверх блестящие снежинки.              Биологию они все-таки прогуляли: в очередной раз пересказывать параграфы и писать термины просто не хотелось, и Феликс как-то не горел желанием учиться сегодня, поэтому весь урок, проведенный в итоге на чердаке, он просто спал, свернувшись калачиком на диване, пока Джисон списывал у него домашнее задание по химии. Там уравнения реакций такие, что глаза на лоб лезут, а Джисон в ней не просто не разбирается, он в принципе ни черта не понимает и не понял еще в момент, когда она только появилась, как предмет. И хорошо, что у него появился Феликс, без него бы Джисон, наверное, ничего выше двоек и троек не получал. Лишь бы только к доске не вызвали.              И Джисон не относится к совсем глупым и неспособным ученикам, потому что он, ну, может, если очень-очень захочет. Он в целом-то не тупой, просто голова занята далеко не учебой и не этой всякой математикой, которую он терпеть не может, пусть и мозг у него к ней приспособлен, и считать он вполне себе умеет. Джисону нравится писать и сочинять, а еще спать на уроках истории, когда надо следить за текстом, ведь у учительницы невероятная тяга к тому, чтобы дети читали по цепочке. И прогуливать физкультуру ему нравится. Мама бы назвала его бездельником и разгильдяем, и она однажды уже намекала ему, что пора бы взяться за ум и перестать маяться дурью, но это было давно, до того, как расстройство ударило по нему намного сильнее, чем раньше.              После одного неприятного случая – Джисон называет его именно так и не хочет даже помнить того отвратительного дня, – произошедшего с ним в школе, мама стала относиться к нему настолько мягко, что наплевала на его запущенную учебу, пусть Джисон и пытался учиться и получать хорошие оценки. Это был его первый серьезный приступ во время выступления с докладом в классе восьмом или даже седьмом перед хищными взглядами одноклассников, которые, пусть и не обращали на него много внимания, но всегда смотрели. И не то чтобы Джисон слишком боялся и боится публики, просто что-то переклинило в тот момент, и он задохнулся в истерике и подкосившей колени панике, напугав не только весь класс, но и жутко беспокойную маму.              Медсестра не смогла объяснить, что это было, списав все на усталость и недосып – Джисон действительно еще тогда мало спал, – а потом сказала обследоваться у врачей. Мама в то время начала ежедневно всем твердить, что Джисон нормальный и ему не нужны никакие врачи, и она хотела бы верить в это до сих пор, но психотерапевт, к которому Джисон попал в прошлом году, сказал вещи настолько неутешительные, что довел ее до нервного срыва. И Джисон помнит, что однажды уже попадал к похожему врачу – на двери почему-то не было таблички, – и они разговаривали. Просто разговаривали, он даже не задавал каких-то особенных вопросов, всего лишь спрашивая, как проходят дни и чем он занимается. Врач отправил его к другому специалисту и написал на бумажке диагноз с большим-большим знаком вопроса рядом.              Мама в тот же день в клочья разорвала лист, но Джисон успел прочитать, написанное едва ли разборчивым почерком «шизофрения», и он точно помнит, что там было что-то еще. Врач пытался убедить маму, что это только догадки, но лучше будет, если они обратятся к кому-то другому. Джисону в тот момент думалось, что врач соврал, лишь бы мама перестала кричать и плакать.              С диагнозами Джисон смириться смог, а вот мама – нет.              Сынмин щелкает зажигалкой и подносит язычок пламени к концу сигареты, зажимает ее между пальцами, усаживаясь на подоконник и кидая целую пачку сигарет подошедшему к нему Джисону. Собрались еще не все, осталось дождаться только Чонина, который появляется спустя пару минут какой-то безумно уставший и молчаливый.              Он приклеивается к взбодрившемуся Феликсу сбоку и укладывается головой на его плечо, о чем-то глубоко-глубоко думает. И не хочется разговаривать, как и нарушать повисшую тишину. Хенджин забирает у Сынмина зажигалку и достает из кармана тонкую сигарету, не похожую на те, что курят остальные. Сынмин вдруг усмехается и тянет улыбку.              – Это ж бабские.              – И что? – Хенджин облокачивается на стену, и сероватый след остается на его черном пиджаке, напяленном поверх свитера. – Мне Минни вчера ее дала, когда мы спорили, какие сигареты лучше. Я ей свою дал, а она мне – свою.              – Так вы все же помирились? – Чонин отвлекается от мыслей и вскидывает брови, продолжая лежать на зевнувшем Феликсе.              – Давно, между прочим. Я ее портрет нарисовал и шоколадку подарил, чтоб не обижалась сильно. Хочу в кино позвать, – Хенджин не сдерживает довольной улыбки, и Сынмин усмехается. – Чего смешного? Я знаю, что ты, между прочим, мне завидуешь, потому что никогда даже за руку девчонку не держал!              – Можно подумать, ты держал, – Сынмин прищуривается и слегка наклоняется вперед. Джисона их разговор почему-то забавляет.              Хенджин закусывает губу и отводит взгляд, на что Сынмин в ответ недоуменно хлопает глазами.              – Ну, она поцеловала меня. Недавно, – и что-то есть безумно нежное в таком влюбленном и вдруг застеснявшемся Хенджине. – Хватит смотреть так, будто я сказал что-то ужасное! Мы всего лишь поцеловались, ничего такого.              – То есть, уже не она, а вы. Понятно, – Феликс тихо смеется, откидываясь на спинку дивана.              – Может сменим тему? – у Чонина вид целиком и полностью недовольный, будто бы ему противно, пусть он и просто притворяется. Джисон прячет улыбку, затягиваясь, и снова обращает внимание на уже переключившегося Сынмина.              И все равно Джисон не может перестать думать о застеснявшемся Хенджине и его мягких глазах, когда он говорил о Минни. В нем столько всего изменилось только от одной мысли о девушке, которой он дарит свою любовь, и которая, кажется, взаимно делится с ним тем же. И это, должно быть, настолько приятно, вот так знать, что тебя любят, а ты испытываешь к человеку то же самое. Знать, что ты просто нравишься кому-то. В груди заводится ласковое сердце.              Ему вспоминается сон, и Джисон до последнего не собирался думать о нем хотя бы в школе, потому что ему невыносимо за него стыдно. Стыдно за чувства и слабость к теплу и рукам, прикоснувшимся к нему. Стыдно за желание увидеть этот сон снова.       – Ты был прав насчет Подражателя, – Сынмин переводит взор на Джисона, поправляет съехавшие на кончик носа очки. – В милиции его так и называют.              – Да, я уже говорил ему! – у Феликса загораются глаза и цветет улыбка. Он выглядит расслабленным и спокойным, а еще очень веселым, и Джисон, кажется, впервые за долгое время замечает, что Феликс не начинает закрываться, как только заходит тема о маньяке. – Неужели подслушали? – и смеется. Так искренне и счастливо, что Чонин у него под боком даже удивляется.              – Конечно, – Сынмин затягивается, прежде чем говорит следующее. – Как оказалось, это был сидевший мужик, который пару лет назад вышел из тюрьмы. Его закрывали за домогательства к малолеткам, а еще он девкам постоянно наклейки с порнухой пытался всучить, даже раз чуть не изнасиловал одну, ну, вы, наверное, поняли, какой там движ был. И, кстати, когда Подражателя допрашивали, он сам признался, что вдохновился Лесником, но говорить, где он находится и как выглядит, наотрез отказался. Очевидно, что ссыт, только уже непонятно из-за чего, все равно же не выпустят и, скорее всего, натянут, если его не в одиночную камеру запихают, – и Джисон в который раз убеждается, что Сынмину бы безумно подошла работа в милиции в будущем.              – Вот бы из него хоть что-нибудь о Леснике вытянули. Представьте, столько информации будет, если это получится сделать! – Джисон воодушевляется, и Хенджин хмуро на него посматривает. – Подражатель, по идее, единственная зацепка на данный момент и единственный источник хоть какой-то информации. Весь лес уже следаки обшарили, собак пускали, а ничего так и не нашли в нем, хотя постоянно что-то, но происходит, – сигарета оказывается в импровизированной пепельнице, сердце отчего-то ускоряется в груди.              – В любом случае, безопаснее все равно не стало, – Хенджин садится на корточки у стены – для него свободно место на диване – и глубоко вздыхает. – Из-за этого маньяка даже к Чану нормально не сходишь.              Чонин, до этого уже растянувшийся на диване и целиком улегшийся на Феликса, вдруг садится и откидывается назад, подтягивая одно колено к груди. Он шмыгает носом и поправляет рыжие кудри, прежде чем говорит:              – А я завтра к Чану собираюсь пойти. Мне только вещи некоторые нужно будет из дома забрать, я к нему на пару дней: к родителям гости приедут, не хочу смотреть на пьяные рожи. Кто-нибудь пойдет? – Чонин оглядывает мальчишек, и Джисон замечает в его взгляде нечто очень-очень хрупкое.              – Не, я не смогу, мне Сынмин будет с химией помогать, – Хенджин поднимается с корточек и снова прижимается спиной к стене.              Джисон еще ни разу не видел, чтобы у Сынмина настолько быстро и удивленно взлетали брови.              – Правда что ли? – он скрещивает руки на груди. – Я еще ни на что не соглашался.              И Хенджину на это вообще все равно, потому что он давно уже все решил.              – Я пойду, – Феликс чихает и слегка морщится, потирает слезящиеся глаза. Пыльно здесь жутко. – А ты? – и смотрит в сторону Джисона, как будто он сможет прямо сейчас взять и отказаться.              На перемене в классе шумно настолько, что хочется удариться головой и как-нибудь случайно разломить себе череп, лишь бы избавиться от пульсирующей боли в висках и желания поскорее отсюда сбежать. Феликс, предложивший посидеть последние пять минут перед уроком в кабинете, а не в коридоре – единственное, чем отличается коридор от класса – это отсутствием удушающей духоты, – растекается на парте и утыкается лицом в изгиб локтя, пока Джисон отворачивается к окну и пересчитывает снежинки. Концентрация на чем-то помогает отвлечься, но не в моменты, когда голова разрывается, и пробивает ребра сердце. Терпеть он не может громкие звуки.              Лишь на уроке становится настолько тихо, что слышно, как объясняет новую тему учитель из соседнего класса. Вместо нормального задания, за которое хотя бы можно получить оценки, им было сказано просто читать параграф и готовиться к устным ответам на вопросы, чего, естественно, не будет. Джисон вообще не понимает, с какой целью ходит на историю, пусть и иногда учительница действительно интересно о чем-нибудь рассказывает и дает письменные работы. Вот тогда-то и можно постараться, а сейчас...              Джисон просто тонет в бесконечном потоке мыслей.              Тонет в воспоминаниях из детства, когда, казалось бы, все было хорошо, и мама улыбалась так часто и красиво, что Джисон мечтал иметь такую же улыбку, как и у нее. Так, чтобы, глядя на него, все тоже хотели ярко-ярко улыбаться и смеяться, светиться счастьем и самой искренней любовью. Вспоминает, как загадывал на свой четырнадцатый день рождения стать сильным и кем-нибудь горячо любимым. Джисон невольно возвращается к тому разговору на чердаке и застеснявшемуся Хенджину, и что-то с оглушительными ударами пробивает кости.              Хенджин был таким мягким и плюшевым, сотканным из вспышек-чувств и очарования симпатии к девочке, которой тоже он нравится. И Джисон хотел бы ощутить что-то подобное хотя бы раз, расплавиться под касаниями, понять, что же такое эта странная и непонятная ему любовь. Хотел бы оказаться в чужих объятиях, погрузиться в глаза, в чувства, в теплый трепет и прижаться к губам. Так по-девчачьи и глупо, но настолько искренне, что щемит в груди, и нагреваются щеки, перебирают друг друга в беспокойстве кончики пальцев. Джисон готов уничтожить себя за все свои мысли, раствориться, провалиться сквозь землю, потому что все это неправильно. Неправильно, что он думает о чем-то слишком незначимом, неправильно, что может представить перед собой лишь одного человека, в чьих глазах он готов задохнуться. Неправильно, что, когда Феликс машет перед ним рукой, он пугается и отводит взгляд.              Джисон закрывает лицо ладонями и трет веки, вздыхает настолько глубоко, что начинает болеть где-то под сердцем. И лучше бы дотла сгорели все ненужные и стыдные мысли.              – Ты за минуту столько эмоций сменил, – Феликс зевает. Он, видимо, проспал весь урок, пока Джисон пялился в окно. – Что-то случилось?              – Таблицу умножения вспоминал, – Джисон отмахивается и складывает вещи в портфель, наблюдая, как Феликс в поисках чего-то роется в своем.              – О, только две конфеты осталось!              Что у Феликса, оказывается, не бесконечный запас сладостей в сумке – это нечто новое, особенно для Чонина, который любит его запасы разорять. Они встречаются вместе после уроков, и Чонин ластится к Феликсу, и Джисон осторожно улыбается, наблюдая за тем, как Феликс, похожий на пушистого одуванчикового щенка, толкает его прямо в сугроб и со смехом уносится вперед, чтобы не получить от разъяренного и бросившегося за ним лисенка. Мальчишки бегают друг за другом, чуть не сбивают с ног Джисона и валятся в снег. Чонин визжит; где-то позади смеется компания девчонок.              Феликс предлагает зайти за угол и покурить, а Чонин, на подобные предложения падкий, уже достает украденную у кого-то зажигалку – Джисон видел ее у Чанбина или Хенджина в последний раз – и ловит взгляд Джисона, прежде чем скрывается за поворотом. Курить не хочется, как и не хочется стоять на морозе, но не то чтобы у Джисона есть выбор – идти домой одному слишком скучно.              Снежинки сыплются с шапки, тают на кончике носа и остаются волшебной красотой на волосах, переливаясь на огненных кудрях, словно крошечные бриллианты. Чонин прижимается спиной к стене, марает ткань куртки о грязный кирпич, то и дело шмыгая сопливым носом, и рассматривает ободранные носки теплых сапог, вздыхает довольно громко, обращая на себя внимание севшего на корточки Феликса. Джисон стоит рядом и натягивает варежки на замерзшие руки, наблюдает за тем, как Феликс повторяет за ним, доставая из карманов подаренные Джисоном перчатки. Феликс свои давным-давно посеял, и друг не смог не отдать ему свои, когда, наконец, нашел варежки на самом дне ящика с шерстяными носками у мамы в комнате.              Чонин грызет кончик сигареты, на мгновение о чем-то слишком-слишком задумываясь, а после вдруг поднимает голову.              – Нам сегодня классная сказала, что теперь будет проверять каждый урок, все ли на месте, – тон не самый довольный. Чонин рисует дугу на снегу носком сапога. – Короче, прогуливать не получится. Я вот уверен, что в нашей давно уже сгнившей школе только она такая особенная, которой не все равно на своих учеников. Ну серьезно, ни в одном классе ничего подобного не сказали, зато у нас начинается какая-то херня. Классуха еще сказала, что если кого-то не обнаружит на уроке, то сразу будет звонить родителям, а у меня не предки, а ужас полный, они терпеть не могут, когда им из школы звонят. Я так несколько раз за это ремнем получал, потом еще Чан пытался с отцом поговорить, но кому, если не ему, на это насрать? В общем, – Чонин затягивается, – мне не нравится.              – Зато учиться лучше станешь, – у Феликса очаровательно краснеют нос и щеки от холода. – Осталось-то всего четыре месяца, тем более, не думаю, что она долго будет с вами так носиться, месяцок потерпеть, а потом ей просто надоест. Она ведь раньше закрывала глаза на прогулы, сейчас, наверное, материнский инстинкт пробудился, вот и дурью мается. Хочешь, мы тоже прогуливать не будем? – и улыбается.              – Нет, не хочет, – Джисон хмурится и ловит его смеющийся взгляд. – Я не собираюсь сидеть на контрольных по математике!              – И как ты будешь экзамены без тригонометрии сдавать? – Феликса с реакции друга откровенно забавляется и наклоняет голову набок.              – Да я их еще лучше тебя сдам! – смех отскакивает от стен и мечется в груди, вздрагивает вместе с согревающимся сердцем.              Феликс натягивает шапку Чонина едва ли не ему на глаза, пока они снова, стараясь столкнуть друг друга в снег, идут к перекрестку. Даже Джисон присоединяется, но лишь до момента, пока не оказывается зверски скинут в ближайший сугроб. Откуда в Чонине столько сил, что он может носиться, прыгать, так еще и с Феликсом бороться, Джисон совсем не знает. Знает только, что Чонин слегка пришибленный, но разве кто-то из них не такой же?              Одиночество укрывает тяжелым одеялом и придавливает к кровати костлявое тело; в коридоре громко тикают часы. На удивление, Джисон смог сконцентрироваться на домашнем задании и сделать хотя бы геометрию – он очень аккуратно перерисовал рисунки к задачам из учебника, – а после нее и пару других предметов, пусть и с огромными перерывами на бесконечный поток мыслей и рассматривание пустой стены. И это даже не скука или лень, это обыкновенная усталость, желание как-нибудь случайно свернуть себе шею, потому что терпеть все, что ежедневно приходит в его неспокойную голову, становится слишком невыносимо. Джисон устал, просто отвратительно сильно устал.              Мама возвращается ближе к полуночи и заглядывает в комнату, тяжело вздыхает, закрывая за собой дверь. И ведь ее всегда что-то беспокоит, если это что-то касается состояния Джисона, и он прекрасно это понимает. Понимает, что плачет она каждую ночь не просто так, понимает, что, в конце концов, мама знает о его расстройстве намного больше, чем он сам. Джисон, сука, мучается каждый день, когда пытается заснуть, когда залипает в одну точку, когда трясется от тревоги, когда захлебывается в слезах от собственной беспомощности и несуразного уродства. Сердце пробивает ребра, умиротворение разрывается всплеском отчаяния.              Он засыпает лишь спустя час или два – Джисон понятия не имеет, сколько времени прошло, – и чувствует себя чересчур подавлено, когда просыпается с жуткой сухостью во рту и болью в висках. И ему снова снился сон, который он видел вчера, и в который Джисон зачем-то хотел вернуться, но теперь после него он ощущает только паршивое опустошение. Минхо обнял его. Опять. Но не было смущения и теплеющих щек, вздрогнувшего сердца. Джисон искренне уверен в том, что издевается над самим собой. И поскорее бы все это закончилось...              Тело стонет, пока он в темноте добирается до ванной и включает ледяную воду, на ощупь находя полотенце на крючке. Мутит настолько, что хочется выплюнуть все органы и остаться лежать на холодном полу, свернуться в комочек и навсегда заснуть, но не искать собственное отражение в кромешной тьме и не растирать лицо руками в попытках почувствовать себя хоть чуточку лучше. Он даже представить не может, какой сейчас час и как скоро встанет мама, хотя слышит копошение в ее комнате и морщится, когда она включает свет в коридоре.              Часы показывают пять утра с копейками. Мама расстроено качает головой.              Горячий чай обжигает язык и горло, проталкивает кусок бутерброда и внушение хоть какого-то ощущения жизни. Джисон с жадностью жует хлеб – желудок от этого с ужасом сжимается – и втягивает забитым носом воздух, покрывается мурашками от тянущегося от окна холода. Он смотрит на маму в фиолетовой, покрытой катышками водолазке и теплых штанах, заправленных в шерстяные носки, видит, насколько впали ее щеки и побледнела кожа. Мама всегда была и остается красивой даже с выделяющейся худобой и сухими губами, но Джисон не хочет видеть ее такой. Как и не хочет быть для нее слабой и ничтожной обузой. Дрожащий вздох разрезает легкие. На потолке мелко моргает желтая лампочка.              Мама не смотрит на него, но Джисон знает, о чем она будет думать, стоя у раковины со скрещенными руками на груди. И она так некрасиво вписывается в эту крошечную кухню с драными обоями в углу и скрипящими деревянными шкафчиками, у одного из которых отваливается дверца. Здесь пахнет чем-то старым, смешавшимся с чаем и легким запахом табака, идущим от вечно курящего соседа. Мама вновь, как и ночью, глубоко вздыхает, приглаживая свои расплетенные, местами поседевшие волосы ладонью. Голова вот-вот лопнет от боли.              – Предупреждай в следующий раз, когда будешь брать таблетки, – мама спокойна, но Джисон видит, насколько трудно дается ей это хрупкое спокойствие. – Я знаю, что они тебе помогают, но, сынок, – она трет слезящиеся глаза, обнимает себя руками. – Это были очень дорогие и сильные таблетки, не бери их больше.              – Это же обычное снотворное, – тошнота подкрадывается к корню языка.              – Нет, – и у Джисона что-то оглушительно трескается внутри. – Просто попроси в следующий раз…              Чем тогда могли быть эти таблетки, Джисон даже представить себе не может. Он ведь пробегался глазами по инструкции, которая лежала в коробочке, и там четко и понятно было написано, что препарат является самым обыкновенным снотворным. Возможно, мама могла поменять упаковки местами, но зачем? Джисон прикладывается виском к подушке, накрывается одеялом почти с головой. До школы остается еще больше часа, и ему ничего не остается, кроме как терзать себя бессмысленными мыслями о дурацких таблетках. Время тянется слишком медленно.              Джисон успевает еще несколько раз умыться и сменить одежду, перебрать учебники в портфеле и обнаружить на самом дне пару уже помятых конфет. За окном спокойно мигают фонари, освещая узкую дорожку, протоптанную, кажется, совсем недавно. Чонин вчера сказал, что сегодня должно быть чуть теплее, чем на всей неделе, но Джисону не верится. Весь город похож на многолетнюю мерзлоту, какое к черту потепление? Здесь даже лето было дождливым и пасмурным, что уж говорить о зиме.              К удивлению, ближе к обеду становится солнечно, и Феликс весь светится и мерцает, привычно усевшись на подоконнике. Солнце подсвечивает его со спины, и он еще больше похож на нежного ангела с поблекшими веснушками на светлой-светлой коже.              Дети носятся на улице, играют в снежки, валяются в сугробах и расстегивают куртки, смеются так громко и задорно, что слышно даже за окошком. Феликс тычет пальцем в нырнувшего в снег вверх ногами ребенка и давится смешком, испуганно оборачивается, когда Джисон скорее просит слезть с подоконника, потому что прямо в их сторону грозно идет уборщица.              Они несутся по лестнице, пока женщина кричит им вслед, что в следующий раз сами будут перемывать все окна и подоконники в школе, и Феликс задыхается от смеха, влетая в девочку из параллели и сшибая ее с ног с оглушительным визгом. Компании ребят, собравшихся рядом, оборачиваются на уже протягивающего руку Феликса, который безумно неловко заправляет волосы за уши и еще более неловко, чем вообще возможно, извиняется и весь мнется перед отряхивающей длинную юбку девчонкой. Она что-то отвечает – Джисон не слышит из-за гула – и почему-то вдруг мило улыбается, поправляя две длинные темные косички на плечах.              И, кажется, Феликс сражен одним только ее смеющимся взглядом.              – Ты не ушиблась? Блин, правда, прости, пожалуйста. Хочешь, я тебе шоколадку завтра принесу? – и Феликсу тоже смешно, но он во всем очаровательно искренен.              Девочка от всего отказывается и убегает к изумленным и перешептывающимся о чем-то подружкам, а Феликс… Ну, Феликс очень-очень глупо улыбается и убирает руки за спину, поворачиваясь к Джисону.              – Это позор, да? – он оглядывается на девчонок и снова смотрит на друга.              – Не знаю, – Джисон пожимает плечами и поправляет лямку портфеля, заглядывая за спину Фелика. – Судя по тому, как она на тебя смотрит, не такой уж и позор, но шоколадку ты обязан ей принести.              – Конечно! – Феликс поджимает губы, весь наэлектризовывается чем-то взволнованным и мягким. – Господи, вот же позорище... Пойдем скорее отсюда, – и есть в нем нечто до прекрасного притягивающее.              Джисон смеется, когда они спускаются на первый этаж и идут к кабинету, сгибается пополам, когда Феликс закатывает глаза, потому что только сейчас Джисон замечает, насколько же красное лицо у друга. Они даже случайно встречаются с Сынмином, для которого смех Джисона и пунцовый Феликс – самое большое удивление. И Джисон чувствует себя странно легко и свободно, усаживаясь за парту и утыкаясь лбом в плечо Феликса, ведь, Боже, как же это все-таки было ужасно забавно. Он ни разу не видел, чтобы друг был настолько смущен.              День тянется как-то чересчур сумбурно, словно его нечаянно ускорили и добавили в него капельку стыда, потому что Феликс, замечая эту же девочку во второй раз, мгновенно прячется за спину Джисона, будто сможет спастись от ее круглых глаз и довольной улыбки. И снова они видятся с Сынмином, но теперь вместе с ним уже Хенджин, и Джисон едва сдерживается, чтобы не рассказать обо всем произошедшем. Феликс злобно посматривает в его сторону, и Джисон клянется, что он старался испепелить друга взглядом.              Уроки заканчиваются быстро – Феликс этому откровенно рад, – как и куда-то деваются силы передвигаться и вообще дышать. Джисон израсходовал сегодняшний запас энергии, пора ползти домой спать, но на сегодня у него другие планы. По крайней мере, он собирался пойти к Чану, а не заходить перед этим сначала домой, чтобы оставить портфель, а потом и к Феликсу, ведь он собрался решать вместе с самым старшим геометрию. Очень сложную, между прочим, геометрию. Феликс даже показывал ее Сынмину, но тот ответил, что понятия не имеет, каким образом это чудище решать, хотя едва ли не каждый день помогает Хенджину, который, ну, вообще-то, на год старше.              В общем, пришлось немного побегать.              Феликс шмыгает носом, засовывая свернутую трубочкой тетрадку в карман куртки и пряча руки в перчатках, поправляет съехавшую набок шапку, и Джисон, конкретно подуставший, молчаливо пинает сосульку, плетясь за зевающим Феликсом. Слишком много эмоций за пять или шесть часов в школе, лимит превышен.              И на улице действительно стало чуточку теплее, пусть и не настолько, чтобы перестать зарываться носом в шарф и перебирать пальцы в варежках. Феликс вдруг о чем-то внезапно вспоминает и останавливается прямо перед другом, в мгновение начинает ярко-ярко светиться. Вот он, настоящий и шебутной Феликс, к которому Джисон так привык.              – Совсем забыл тебе сказать! У меня родители скоро уедут в гости, а я отпросился остаться дома, все равно там с ними делать нечего, и, короче, мама мне оставила немного краски для волос, чтобы я подкрасил корни, хотя она сначала не хотела, но я ее уговорил. Придешь ко мне на ночевку? – улыбается мягко-мягко, и Джисон невольно дарит ему улыбку в ответ.              – Если мама отпустит, – сосулька, которую он пинал половину пути, улетает куда-то в сугроб.              – Ой, ничего страшного, я, если что, тебя отпрошу, – Феликс отмахивается рукой, звонко чихает, и шапка едва не слетает с его головы. – Блин, как-то не очень, что Чонин без нас скоро к Чану пойдет, – взгляд цепляется за глаза друга.              Джисон не смотрит на него, пока идет вперед и рассматривает блестящий снег под ногами. Наверное, стоило остаться и подождать Чонина, но они могут просто выйти к нему навстречу, тем более, наверняка у него только-только закончился предпоследний урок.              – Да потом выйдем и встретим, он ведь еще хотел домой за вещами зайти, – в груди затаивается волнение, и Джисон старается сменить направление мыслей в другую сторону, поднимая взор на выросший перед ними лес.              И снова невыносимо в него тянет.              Феликс о чем-то начинает рассказывать – Джисон слушает вполуха – и спотыкается о собственные ноги, хватается за плечо друга, заливаясь смехом и вспыхивая веснушками. И до чего же он теплый и солнечный, так и хочется его крепко-крепко сжать и никогда не отпускать. Джисон хлопает его по спине, поправляет шапку на блондинистой макушке и втягивает носом морозный воздух. Они почти подошли к скрипящему старостью подъезду.              Внутри откуда-то веет ароматом свежих пирожков и домашним уютом, дверь, как только Феликс пару раз стучится, открывается почти что сразу, и Джисон не прячет улыбки, сталкиваясь со спокойными глазами. Он скучал.              Скучал по мимолетному взгляду, по неловкой скромности в движениях. Скучал. Вот так легко и просто скучал.              Феликс достает из кармана свернутую тетрадь, пока сдирает с себя шарф, приклеивается к Чану мгновенно, стоит ему появиться из-за угла. Он рассказывает о том, как врезался в девочку, пока вместе с Джисоном несся от технички, выпаливает все, едва успевая дышать, по пути на кухню чуть не снося цветочный горшок Сынмина, наполненный землей и стоящий на полу, только почему-то, кстати, без цветка. Чан, увлеченный рассказом, тихо смеется, доставая печенье из верхнего ящика, и садится за стол рядом с накрывшим щеки Феликсом. Ему все еще стыдно, но не настолько, чтобы молчать о произошедшем. Джисон прячет улыбку за ладонью, взбирается на угловой диванчик с ногами, наблюдая за тем, как Минхо возится с чаем и тоже слушает внезапно болтливого Феликса.              – Я еще тетрадь по геометрии принес, – он кладет на стол свернутую тонкую зеленую тетрадку и шмыгает носом. – Поможешь решить задачу? Вчера чуть голову не сломал, пока пытался разобраться, но все равно ничего не понял. Вроде бы знаю, что нужно применить для решения, только не то совсем получается, я как будто не в ту сторону мыслю.              – Тебе повезло, что ты хотя бы мыслишь хоть что-нибудь, – Джисон подпирает голову рукой, ловит улыбку подошедшего Минхо, когда тот ставит на стол кружки с чаем.              – Ой, не придуривайся, не такой уж ты тупой, – Феликс макает печенье в чай, чуть не капая на помятую тетрадку. – Кто, если бы не ты, мне с сочинениями помогал?              Джисон закатывает глаза, и Чан ласково смеется, забирая из кружки Минхо чайный пакетик, чтобы засунуть его в свою.              – Я тоже математику в школе не любил, но это потому что ее преподавали как попало, а так был отличником с «отвратительным», как говорил физик, поведением, – Чан поджимает на мгновение губы, словно думает, стоит ли ему продолжать. – Минхо вот был самым настоящим лентяем, у него тоже с точными науками не задалось. Каким образом он все равно умудрялся хорошие оценки получать, я так и не понял.              И что-то есть в Минхо растерянное от чужих слов, будто он не ожидал услышать этого от Чана. Джисон расслабленно растекается на столе и слегка наклоняет голову набок, наблюдая за нахмурившимся Минхо. И он старается не думать о том, насколько же Минхо восхитительно красивый.              – Думаешь, я по своей воле на переменах в кабинете сидел и после уроков оставался? Все самостоятельные и контрольные, которые мог, исправлял. И списывал, – у него довольная ухмылка и прищуренные глаза-полумесяцы. Джисон спешно отводит взгляд.              Он видит его с какой-то другой стороны, чуточку более открытой и расположенной к общению. Минхо допивает свой чай и отправляет кружку в раковину, бросает на Джисона взор, мол, твоя роль посудомойки тебя ждет, и Джисон со смешком качает головой, пока тот моет за собой посуду. У него отросшая челка слегка прикрывает глаза и быстрым движением откидывается назад, чтобы перестала так назойливо лезть и мешать. Джисон совершенно глупо ему улыбается и надеется, что Феликс, смотрящий на него, никак не будет эту дурость комментировать.              Они все перебираются в гостиную, занимают вчетвером диван, и Феликс кидает на маленький столик, пододвинутый к ним, свою исстрадавшуюся тетрадь. Чан перечитывает условия задачи несколько раз, пока Феликс чиркает на листочке, принесенном из комнаты Минхо – иногда кажется, что у него можно найти все что угодно, – свое решение. Джисон опирается на подлокотник, рассматривая рисунок на ковре.              Надо бы тоже подключиться и подумать, потому что Феликс вероятностью в сто один процент даст потом ему списать, но Джисон выбирает молчаливо разглядывать узоры и изо всех сил пытаться не смотреть в сторону сидящего рядом Минхо, который, вслушавшись в условия задачи, вскидывает брови и говорит, что это, ну, вообще-то бред какой-то. Джисон не может сдержать смеха и собственного взгляда, скользнувшего по чужим губам, растянутым в маленькой улыбке.              Минхо смотрит в ответ, не прячется, когда Джисон заглядывает в глаза и подтягивает колени к груди, обвивая их руками. И прекрасно заметно, как краснеют кончики его ушей и розовеет шея. Джисон борется с тем, чтобы начать отрывать корочки с губ, и беспокойно перебирает пальцы, останавливаясь сразу же, как только Минхо указывает взглядом на его теперь уже крепко сцепленные между собой пальцы. Феликс с Чаном негромко переговариваются, обсуждая задачу, и Джисон не видит, что Чан смотрит на них. Не видит чего-то неизведанно мягкого в его согревающих глазах.              Солнечные лучи скользят по блестящему блонду, остаются поцелуями на носу и щеках, когда Феликс недовольно зачеркивает все, что успел написать за последние минут двадцать. Кого-кого, а его точно уже замучила эта геометрия, пусть он отказывается сдаваться и, пока Чан думает, решает по-своему, доставая из головы такие теоремы, которые не вспомнит даже какой-нибудь гений. Или придумывая свои, тут как посмотреть. Чан показывает ему половину решения, и Феликс сравнивает ее со своей, вдруг радуется настолько неожиданно, что Минхо, до этого спокойно наблюдавший за ними, слегка вздрагивает.              – Я понял! – все, что произносит Феликс, прежде чем пишет дальше, всем корпусом наклоняясь над столиком.              Никогда еще Джисон не видел его таким погруженным в какую-то там математику. И Феликсу жутко это подходит.              Джисон бросает взор на маленькие, едва заметные часики, стоящие около пузатого телевизора-коробки. Последний урок у Чонина закончится минут через пять, пора бы начинать собираться и выходить за ним, хотя, наверное, еще немного рано, ведь он говорил, что заскочит домой после школы и заберет вещи. Феликс с громким выдохом откидывается на спинку дивана и счастливым щенком лезет обниматься с Чаном, в шутку пожимая его руку со смеющимся «Благодарю за сотрудничество!». Джисон ощущает, как что-то переворачивается внутри, когда Минхо с улыбкой смотрит на Феликса и скрещивает руки на груди, усмехаясь.              За окном все также ярко светит солнце и начинает потихоньку сыпаться снег. Лес манит к себе слегка покачивающимися елями и убаюкивающей тишиной. Под вздохом затаивается нечто возбужденное и искрящееся резким желанием просто посмотреть.              Дверь в квартиру с грохотом открывается и захлопывается. Джисону сначала думается, что ему померещилось, но Чан подскакивает с места и выбегает в коридор. Парни вываливаются из комнаты следом за ним.              Ребра вздрагивают вместе с сердцем, когда Джисон видит задыхающегося Чонина на пороге.              И что-то разламывается на части и гремит под костями, стоит Чану схватить мальчика за запястья и опуститься перед ним на колени, прижать поближе, к груди, к губам, к душе, чтобы помочь ему начать дышать. Чонин утыкается лицом в изгиб между шеей и плечом, надрывно всхлипывает, дрожа всем телом, и Чан гладит его по спине. Феликс в ужасе ищет взгляд Джисона и поджимает губы, блестит влажными глазами, вцепляясь в подол своей растянутой футболки. Сердце вот-вот разнесет грудную клетку и проломает ребра.              Чан осторожно поднимается с колен, помогает Чонину снять куртку – он путается и едва вылезает из нее, не в состоянии расстегнуть до конца – и содрать сапоги, и Джисон видит невыносимый страх в глазах обнимающего мальчишку Чана. Феликс помогает ему отвести Чонина в гостиную и усадить на диван, приземляется рядом, пока Чан опускается на пол прямо перед мальчиком, смотрит в его глаза и что-то тихо-тихо говорит в попытках хотя бы немного успокоить. Чонин сжимается в один крошечный комок, но грубо, проталкивая в себя воздух, дышит. Джисон сталкивается с такими же испуганными, как и у Чана, глазами Минхо, вытирает влажные ладони о свитер, снова заламывает пальцы и на всплеске адреналина или чего-то, слишком на него похожего, уходит на кухню, чтобы налить воды. Мозг отказывается работать, когда кипяченая вода из-за трясущихся рук раза три проливается мимо стакана, заводится нечто, напоминающее желание помочь и спасти. Уберечь.              Стакан оказывается у Чана в руках. Чонин перед ним – смесь из истерики, страха и бескрайней силы. Он выпрямляется и глубоко вдыхает, вцепляется в маленькую ладонь Феликса, всхлипывая вместе с ним, нежным и эмоциональным мальчиком. И Чонин все еще отказывается говорить, на все просьбы Чана мотая головой и поджимая плотно сомкнутые губы.              Поток мыслей раскалывает черепную коробку. Джисон обнимает себя руками, не зная, куда себя деть во вдруг оказавшейся тесной гостиной. Стены давят, сердце давит, и Минхо рядом, коснувшийся места между лопатками, заставляет сглотнуть ком в горле и поднять глаза на него. И ему ничуть не лучше, чем кому-либо в этой душной комнате, потому что Джисон видит в его глазах целый океан и настолько дикий и забитый страх, что он не находит ничего лучше, чем схватить его за рукав черной выцветшей футболки и глубоко-глубоко вздохнуть. Минхо повторяет за ним, на мгновение смыкая веки.              Чонин снова всхлипывает, прячась у Чана, теперь севшего на диван рядом с ним, в плече, и Джисону отвратительно сильно хочется спрятаться.              В груди оглушительно бьется, когда Феликс поднимается, чтобы уйти и укрыться в ванной, и Джисон не разрешает себе отправиться следом за ним, пусть и он делает рывок в его сторону, прежде чем Минхо берется за запястье, крепко сжимая в своей руке. Феликсу тоже нужно прийти в себя, даже если никто из них, кроме постепенно расслабляющегося Чонина, не знает, что могло произойти.              Шестеренки двигаются в голове. Джисон представляет себе все самые страшные сценарии, потому что видеть Чонина настолько уничтоженным становится слишком трудно. Минхо рядом вновь вздыхает и отпускает его руку, чтобы теперь, занимая прежнее место Чана, сесть перед Чонином на корточки. Чтобы все еще продолжать дышать, приходится раздирать заусенцы и много-много думать.              Феликс возвращается с розовыми щеками и слипшимися ресницами, садится сбоку от Чонина, заправляя за уши мокрую челку. Он излучает напряжение и волнение, пока поглаживает мальчика по спине и переглядывается с сжавшим челюсти Чаном. Нужно сесть рядом с Чонином и тоже попытаться его успокоить, нужно хотя бы коснуться его коленки, сказать что-нибудь мягкое, а не стоять на негнущихся ногах и зажиматься настолько, что начинает болеть тело. Джисон перекрывает панику мыслями о том, что Чонину, блять, намного хуже, чем ему, и оказывается прав, ведь Чонин громко всхлипывает, но отрывается от Чана, чтобы взять в руки наполовину пустой стакан с водой. Феликс мельком смотрит на друга и словно осуждающе, с презрением хмурится, снова глядя на вытирающего глаза мальчика.              Чонин шумно сглатывает, обвивая колени руками, дрожит губами и ресницами, глядя перед собой, икает на вздохе, пока Минхо сидит напротив и пытается поймать его расфокусированный взгляд. Чан аккуратно приобнимает племянника одной рукой, вновь что-то шепча на ухо, и тот резко кивает. Джисон ищет равновесие в стоящем рядом шкафу, опираясь на него одной рукой. Крошечные часики, которые он не замечал до сегодняшнего дня, врезаются в черепушку.              Чонин опускает ноги на пол и укладывает ладони на коленки, облизывает покрасневшие губы с содранной кожицей, смаргивая слезы с уголков глаз. Он пытается на плакать и держать себя в руках, и Джисон впервые за все время ощущает его взгляд на себе.              – Т-там... у леса, п-почти у входа, – Чонин борется со страхом и воспоминаниями, прямо смотрит в глаза замершего Джисона. – Голова. Я-я не знаю, чья, н-но, когда я подошел, – он прерывается на всхлип. Феликс берет его за руку. – Все было в крови... У н-нее не б-было волос и одного глаза, она будто бы... – Джисон задерживает дыхание. – К-кричала...              Феликс запрокидывает голову, чтобы снова не расплакаться от одного лишь представления, что видел Чонин. Он тихо дышит, опуская взгляд на размякшего в руках Чана Чонина. Минхо встает с пола, поворачивается, стараясь словить глаза Джисона, и в нем что-то меняется, потому что он понимает одно.              Чонин ничего не увидел и даже не подошел близко к лесу, если бы Джисон не повел его однажды за собой.              Сердце пробивает стеклянные кости, застревает в горле, в ушах, в висках, заставляет зажмуриться и снова сделать вдох, чтобы сохранить хрупкое спокойствие. Джисон сталкивается со взглядом Минхо и расчесывает кожу на запястье отросшими ногтями, впивается в плоть, в вены, в самообладание.              – Я могу сходить туда и проверить, вызвать милицию или... Все что угодно. Я-я быстро, только... – Джисон запинается, бегая глазами по исказившимся в ужасе лицам.              Силуэты плывут, запястье с болью жжется.              – Ты, блять, совсем с ума сошел?! – и в Минхо что-то с оглушительным ударом взрывается. Он кипит дрожащим страхом и непониманием в бездонных, холодных и мягких глазах. – Ты, сука, понимаешь, каково это, мать родную с петли снимать?! Хочешь их до того же довести своими выходками? – Джисон не видит слез в его глазах, но чувствует, как трясутся ладони, прикоснувшиеся к запястьям. – Ты ждешь, когда мы все свихнемся просто из-за того, что тебе хочется влезть во все это дерьмо?! Джисон, сука, – пальцы на шее, на щеках, где-то прямо на висках, – посмотри на меня, – глаза в глаза. Минхо не плачет.              Грудь расклеивается и разливается тягучей смесью разорвавшихся чувств. Джисон ни черта не видит, когда убирает от себя чужие руки, ударяется боком о тумбочку, когда сбегает из гостиной от накрывающей трусости, перемешанной с обидой и чем-то слишком горьким. Ему больно от взволнованного взгляда Феликса, от не проронившего ни слова Чана, от замершего в недоумении Чонина. Больно от слов Минхо, который как всегда оказывается прав. Джисон слабый перед его глазами и перед самим собой.              Чонину хуже, чем тебе. Успокойся, блять. Я тебя ненавижу.              Кожа покрывается бордовыми полосами, под свитером все зудит. Чтобы прийти в себя, приходится пройти несколько кругов ада и научиться заново дышать, заполнить накрывающую с головой панику мыслями, никакого эффекта вообще не приносящими, но почему-то хотя бы немного приводящими в чувства. Джисон прижимается спиной к холодной стене на чужой заправленной кровати и концентрируется на громкой стрелке часов, отсчитывает секунды, сглатывает сухость в горле и желание скинуться с балкона. Где-то в кармане куртки должна лежать пара сигарет, но Джисон знает, что не дойдет даже до выхода из комнаты. Снова стрелка часов. Сердце бьется ровнее.              Дверь в комнату открывается с тихим скрипом, из гостиной слышатся негромкие переговоры, и Джисон отказывается смотреть на того, кто подходит ближе и садится на кровать, пододвигается почти вплотную, взбираясь с ногами и гремя обжигающим сердцем. Он ощущает его тепло воспламененной кожей, натягивая рукава на самые костяшки.              Минхо поворачивается к нему полубоком и поджимает губы, то ли разглядывая ворсинки на свитере, то ли стараясь прожечь взглядом плотную ткань. Он вздыхает шумно, вынуждает посмотреть на себя и перестать прятать опустошенные глаза. В Джисоне не осталось ничего, кроме усталости и медленного самоуничтожения, напоминающего тикающую секундную стрелку. Отсчет до десяти, дальше – пустота и успокоение. Минхо трет веки пальцами, и Джисон обращает внимание на темные круги под его усмиренными океанами, тонет в глубине, задыхается в загоревшихся чувствах.              – Прости меня, – голос нежностью мажет по щекам. Джисон расслабляется под спокойным взглядом, отпускает рукава свитера и делает глубокий вдох. Ребра трещат. – Я не хотел опять на тебе срываться, да и вообще... Чонин нас всех напугал, а ты такое предложил, в общем... Извини, – ему трудно подбирать слова, трудно смотреть в глаза, когда Джисон делает то же в ответ.              Дыхание сбивается, теряется, подстраивается под чужое, и Джисон качает головой, на мгновение прикрывая глаза. Голова пульсирует, но это терпимо, пока Минхо находится рядом. Терпимо, пока Джисон может осторожно к нему прикоснуться.              – Я заслужил, – выходит со смешком. Джисон видит, как трепещут чужие длинные ресницы, когда он накрывает ладонь, что чуть меньше его собственной, своей. Делает вид, что не замечает, как розовеют щеки и уши. – Снова устроил цирк, хотя нужно было всего лишь побыть рядом с Чонином и выслушать его. Я даже с этим не справился, – кожа горит. Джисон отводит взор в сторону, ждет, когда Минхо отдернет руку.              – Нет, ты, – он сглатывает. Джисон ощущает, как Минхо тоже смотрит куда угодно, но только не на него, – справился. Я видел, что тебе было трудно, точнее, ну, я понимаю, как тяжело тебе даются чужие переживания или что-то вроде того, потому что моя мама была такой, но ты справился, Джисон, – ладонь переворачивается. Минхо переплетается с ним пальцами, и Джисон перестает дышать. – Просто брось эту затею с лесом, пока она не привела к чему-то непоправимому. Чонин боялся, я прекрасно знаю, что он ужасно боялся даже близко подходить к лесу, и ты подтолкнул его к тому, чтобы он пошел туда сам, без вас, но если ты не притормозишь со всем этим, то... Ты тоже можешь пострадать, Джисон. Ты очень дорог м... – он осекается, замолкает на пару секунд, сталкиваясь с беспокойными бусинами, и сильнее сжимает ладонь Джисона в своей. – Нам всем.              В груди воспламеняется нечто нежное и теплое, настолько ласковое, что поджимаются губы и щемит под сердцем, потому что Джисон чувствует себя отвратительно плохо, с тихим выдохом прижимаясь поближе, плечом к плечу и коленкой к коленке. К израненной хрупкой бездне в плюшевой душе.              Джисон борется с желанием положить голову на его плечо.              – Что ты имел в виду, когда, – он на мгновение заминается, опуская взор на сцепленные ладошки, – говорил про маму и петлю?              И, наверное, это не то, о чем Джисон должен был спрашивать, потому что Минхо замирает и ощутимо напрягается, думая над тем, стоит ли вообще отвечать. Джисон чувствует себя глупо и только-только собирается попросить прощения и перевести тему, как вдруг Минхо проводит большим пальцем по тыльной стороне его ладони и тихонечко выдыхает, прежде чем начать говорить.              – Почти три года назад я поругался с мамой из-за того, что она ушла в запой после смерти отца, и она не нашла ничего лучше, чем повеситься, когда я просто вышел подышать на пару минут, – и голос у него бархатный и спокойный, наполненный мягким-мягким доверием. – Я не знаю, рассказывали тебе или нет, но у меня вместо семьи был притон, если совсем уж кратко, – у него красивая грустная улыбка и подрагивающие пушистые ресницы. Джисон отрывает корочки с губ, не прекращая разглядывать искрящееся очарование. – Отец все деньги просрал, влез в долги, спился и умер, а мама, она... Просто не выдержала. Она тоже пила, тоже из-за всего переживала, ей поставили диагноз – вроде бы какое-то расстройство, – хотели в дурдом запихать, но только потому, что у нее был я, ее оставили. И зря. Я знал, что она бы пришла к петле рано или поздно, просто к этому невозможно быть готовым, – Минхо встречается с ним глазами и второй рукой касается чужой свободной, задирая рукав свитера. – И не делай так больше, – он опускает взор, следит за тем, чтобы Джисон не испугался и не отступил. – Пожалуйста.              Джисон не знает, что ответить, как и не знает, куда деться, когда Минхо касается кончиками пальцев расчесанной кожи и мажет подушечками по бордовым линиям, так нежно, безумно ласково улыбается. Он весь-весь мягкий и расплавленный, размазанный аккуратными прикосновениями, и Джисон думает, должно быть, слишком долго, потому что Минхо, кажется, и вовсе больше не ждет ответа. Рука отпускает запястье, пальцы все еще переплетены и этого более чем достаточно.              – Я... не знаю, что сказать, – Джисон качает головой, и в ней столько мыслей, столько неозвученных слов и желаний, столько всего, что так бережно хранится и скрывается под сотнями замков. – Спасибо? В смысле, спасибо, что рассказал и... ну... – смущение загорается на щеках, плывет неловкой улыбкой и бегающим взглядом. – Ты очень сильный, Минхо, и крутой, и красивый, и умный, и я бы хотел с тобой дружить... Вот! – он готов ударить себя по лбу, но получается только уставиться в глаза напротив.              Минхо мягко и негромко смеется, слегка наклоняет голову набок, не прекращая краснеть ушами, и прикрывает лицо свободной рукой, пряча румянец и стеснение в ладони.              – Придурок ты, Джисон, – он выпускает его пальцы из своих, отводя взгляд и облизывая губы. Минхо дышит жаром и сияющими чувствами-вспышками, когда старается спрятаться от таких же смущенных бусин.              Джисон больше ничего не отвечает, перебирает пылающие огнем влажные пальцы, кусает губы, дрожа чувствами вместе с поролоновым сердцем, и старается не улыбаться, случайно сталкиваясь с чуткими глазами. Минхо откровенно виснет, теряется во вскипающей нежности, усмехается как-то не к месту, и Джисон давится смешком, совсем опуская взор, чтобы нечаянно окончательно не растаять.              Смущенная и горящая ушами прелесть предлагает вернуться к остальным. Джисон следует за ним, не прекращая касаться собственных пальцев и ладони, совсем недавно держащей чужую, и остается стоять у шкафа, пока Минхо вновь садится рядом со все таким же напряженным Чонином. И Джисон соврет, если скажет, что атмосфера не стала спокойнее, потому что Феликс, теперь уже поглаживающий мальчика по спине, выглядит просто уставшим, а Чан – погруженным в мысли, словно он над чем-то очень серьезно думает. Феликс вздыхает, глядя на тупящего в одну точку Джисона, и цепляется взором за розоватые уши переменившегося в настроении Минхо, убирает волосы с лица, подтягивая колени к груди. Джисону почему-то вдруг не хочется даже смотреть в сторону беспокойного друга.              Стыд вьется в грудной клетке ядовитым плющом, окольцовывает легкие, впивается в плоть. Вздох вырывается вместе с ощущением отчужденности.              – Я сам позвоню в милицию и покажу, где ты нашел… труп, – Чан поднимается с дивана и сталкивается с померкшим взглядом Чонина, ищет в нем одобрение, но не находит ничего, кроме расплескавшегося безразличия. – Хорошо?              Чонин несмело кивает, так, словно он все еще боится. Феликс шепчет что-то ему на ухо, и мальчик едва заметно улыбается, шмыгая носом, с глубоким вздохом укладывается головой на плечо. Джисон поджимает губы. Невыносимое желание пойти вместе с Чаном и посмотреть разрезает сухожилия.              Он опирается плечом на дверцу шкафа, когда Минхо поднимается на ноги и, немного помявшись, тихо говорит, что пойдет ставить чайник. Чувствует нарастающее волнение, провожая Минхо взором и пряча руки за спиной. Либо он сгорит от напряжения рядом с посерьезневшим Феликсом и рассказывающим о чем-то Чонином, либо просто сбежит и сохранит хотя бы каплю мнимого спокойствия.              Джисон выбирает второе и хвостиком следует за словившим его в проходе Минхо, будто он ждал, когда Джисон пойдет следом за ним. Под ребрами скрипит. Минхо склоняет голову набок, заглядывая в глаза, и дыхание замирает, вздрагивает вместе с сердцем. Джисон протискивается вглубь кухни и прижимается поясницей к столешнице, сжимает в руках вновь натянутые рукава колючего свитера.              – Хватит так смотреть, – не выдерживает. Джисон ощущает внимательный взгляд горящей кожей. – Я просто не хочу там находиться, потому что, – он замолкает, ищет поддержку в чужих глазах, и Минхо остается на месте, словно не хочет спугнуть, не хочет неосторожно подорвать его доверие. – Мне может стать нехорошо, ну… – Джисон поднимает взор, и Минхо, кажется, ни черта не понимает. Он хмурится, подходя поближе, но все еще молчит, и приходится сделать глубокий вздох, чтобы, собравшись с силами и чувствами, продолжить. – Не бери в голову, – отмахивается, в очередной раз открывает кровоточащий заусенец на большом пальце. – Я просто немного ненормальный, вот и все.              Минхо качает головой, делая пару шагов вперед, заглядывает в глаза, сияет поблескивающими бездонными блюдцами и протягивает руки. И Джисон не знает, что это может значить, как и не знает Минхо, глядя на то, как он много-много думает и будто бы не решается сделать хоть что-нибудь. Минхо тоже затерялся в эмоциях и чувствах, тоже утонул в бегающих по его лицу бусинах, тоже рассыпался вот так легко, как браслет из бисера и хрупких звездочек-касаний.              Джисон двигается вперед, ладонями к ладоням, глазами в глаза, без улыбки и любого осознания собственных действий. Ему просто хорошо, просто странно и по-настоящему искренне страшно. Он запутался в отвращении, в мыслях, в нежном и испуганном взгляде, запутался в бешеном воспламененном сердце.              Пальцы переплетаются, потеют ладошки, и скапливается жар в теплой груди. Минхо много, он повсюду: в руках, во взгляде, под хрупкими костями и сердцем. И Джисон поддается вперед, ближе к ощущениям, к обрыву, к растекшемуся пожару на кровоточащих губах, когда Минхо опускает глаза на сцепленные пальцы и тихо вздыхает. Он видит страх в его глазах и неуверенных действиях, видит ненависть в прижатой к губам тыльной стороне ладони.              Джисон ощущает поцелуй кожей и дрожит напряженным телом, затаивает дыхание под плывущим взглядом.              – Обещай, что больше не пойдешь в лес, – голос предательски срывается на шепот. Минхо намокает ресницами, стараясь установить зрительный контакт, почти не дышит, слегка наклоняясь, чтобы найти замершего Джисона среди пожара застрявшей в глотке лжи.              Он осторожно мотает головой, поднимает глаза, поджимая губы, потому что не может вот так легко что-то обещать. Джисон сильнее стискивает его руки, сильнее сжимает пальцы, втягивая носом воздух, горит вместе с желанием самоуничтожиться и прижаться к чужим губам, и он знает, что Минхо разделяет с ним одну мысль на двоих, когда чувствует его дыхание на пунцовой коже.              Сердце долбится о кости, умоляет остановиться и перестать так отчаянно тонуть в мягких и дурманящих глазах.              Разряд проходится по телу. Страх с треском разбивается под ребрами, когда Минхо отталкивает его от себя и глубоко дышит, прячет руки за спиной, глядя в сторону замершего в проходе Чана. Осознание взрывается накатывающей тревогой.              Чан видел.              Он в удивлении встречается с поледеневшими глазами Минхо и видит в них бешеный стыд, находит беспокойного и вцепившегося пальцами в край столешницы Джисона, и Чан прокашливается, делая шаг назад. Притворяется, словно ничего не было. Словно не было переплетенных пальцев и одного дыхания на двоих, не было теплой-теплой нежности в смущенных прикосновениях. Джисон сухо сглатывает, тупя взор в пол.              – Я позвонил в милицию и пойду искать место, где был Чонин. В общем, – Чан разворачивается к ним спиной, и Джисон отказывается что-либо сейчас чувствовать. – Не теряйте.              Минхо отвечает скомкано – Джисон просто не слышит, что он говорит, – наконец, ставит греться чайник и достает из ящика кружки, роется в другом в поисках чего-нибудь успокаивающего. Какие-то травы, которые еще летом собирал Сынмин, и еще несколько непонятных цветочков лежат в целлофановом пакетике, и Минхо заливает их кипятком, пытаясь не думать обо всем произошедшем. Джисон рядом на него даже не смотрит, и Минхо слишком ему за это благодарен. Понимать, что между ними происходит, становится чем-то невообразимо пугающим.              Джисон кажется маленьким, почти крошечным, когда он вот так опирается ладонями на подоконник около двери на балкон и громко-громко думает. И Минхо не может перестать наблюдать за ним, как и не может остановить бесконечный поток мыслей о том, какой же Джисон все-таки непонятный и чуточку странный, будто бы ненастоящий. Инопланетянин с человеческими чувствами и улыбкой в форме сердца, нежное создание с химической эмоциональностью. Минхо чуть не проливает чай, пока ставит кружки на стол.              Феликс выглядит расслабленным, сидя за столом и рассказывая Чонину о сегодняшнем инциденте в школе, и мальчик даже смеется, представляя, насколько глупо это все смотрелось со стороны. Джисон случайно вливается в разговор и описывает все так, как видел сам, игнорирует глаза Минхо, направленные прямо на него. Чонин становится чуточку веселее, говорит об одноклассниках, которые решили устроить бунт и просидели половину урока классной руководительницы в туалете, пока она их с криками и угрозами поставить двойки не нашла, о том, как делал домашнее задание по физике, прячась во время занятий на чердаке. У него кудри переливаются в ярком закате и сверкает улыбка.              Чан возвращается только через час и на все вопросы отвечает односложно, без подробностей и уклончиво. Он просит мальчиков быть аккуратными, когда Феликс с Джисоном собираются пойти домой, и трет веки, скрываясь в своей комнате. Джисон не хочет ни о чем думать, надевая шапку и пряча нос в пушистом шарфе, не хочет вспоминать о чужих губах и глазах, направленных прямо на него. Минхо машет рукой на прощание и розовеет кончиками ушей, так нежно и разбито смотрит вслед. В нем горят взбушевавшиеся чувства и липкое осознание, взрываются ласковые звезды.              И больше всего хочется прикоснуться к Джисону снова.              Феликс не задает никаких вопросов, пока идет вместе с другом по засыпанной снегом тропинке, но Джисон ощущает, насколько их много по тому, как Феликс раз за разом на него смотрит. И это не те вопросы, на которые он смог бы ответить. Это вообще не та тема, к которой он может быть готов, просто потому что все, что он испытывает – глубокий, отвратительный и раздирающий грудную клетку стыд.              Чувства растаивают под сердцем.              

***

             Школа взревела на следующий день, разрослась сплетнями, перешептываниями на последних партах и диким животным страхом. Детям запретили во время перемен выходить на улицу, заперев все двери и выпуская только после уроков, ужесточили контроль над посещением, и это произошло лишь после шести убийств за полгода. Джисон нервно смеется, распаковывая конфету, которую подсунул ему Феликс, и курит третий раз за день, прижимаясь спиной к холодному стеклу. Он до сих пор не верит, что смерть коснулась и его класса.              Как рассказала классная руководительница, Майю похитили сразу после уроков, ведь, когда было найдено ее распотрошенное и расчлененное тело, она только-только должна была вернуться домой со школы. Феликс готов был исчезнуть от понимания того, что на ее месте мог оказаться не только Чонин, решивший сыграть в храбреца, но и он вместе с Джисоном. Сынмин позже лишь дополнил, что следы шли в окружную, и это означало одно: труп привезли в лес и оставили голову на видном месте специально. Джисон пытался понять, какую цель преследует Лесник, и что он хотел передать через убийство скромной и милой девушки, но зашел в тупик. Феликс тогда снова попросил его перестать лезть в дело.              Чонин не ходил в школу еще пару дней после случившегося, сославшись на болезнь, но когда вернулся, признался, что ужасно боялся даже смотреть в окно. Хенджин до последнего отказывался понимать все произошедшее и умолял сказать, что это была тупая шутка, и он должен посмеяться. Никто не был готов к тому, что вечно улыбчивый и веселый Чонин в мгновение погаснет и почти перестанет спать ночами из-за бесконечных кошмаров. И Феликс, поддерживавший его все время, померк вместе с ним, пусть и Джисон заметил, как он усердно делал вид, что состояние Чонина никак на него не повлияло. Феликс пытался веселить его и почаще шутить – не безуспешно, конечно, – но боль, которая каждый раз мелькала в голубых бусинах, как бы он не пытался ее скрыть, оставалась противным осадком где-то глубоко в груди. Эмпатичный ребенок с пробитыми ребрами. У него красиво блестят веснушки на розовых щеках.              О смерти Майи мама узнала в тот же день, когда были найдены части ее тела. Джисон даже не пытался делать вид, что спит, услышав, как она тихо открыла дверь в его комнату. Не то чтобы разговора можно было избежать, но Джисон искренне не хотел с ней ругаться, поэтому коротко сказал, что обо всем знает и у него жутко болит голова. Мама лишь попросила быть осторожнее, и Джисон старался не расплакаться рядом с ней.              Потому что, мама, я больше так не могу.              Он оставляет записку на столе со словами о том, что уходит ночевать к Феликсу и пишет его номер телефона внизу, чтобы мама, если начнет переживать, а она точно начнет, могла позвонить и узнать, все ли в порядке. И, по-хорошему, стоило сказать ей об этом еще рано утром, просто Джисон проспал не только момент, когда она собиралась на работу, но и первый урок. Пришлось выкручиваться, ведь он, перед тем, как разойтись по домам за день до ночевки, пообещал Феликсу, что поговорит с мамой и обязательно у нее отпросится.              Снег валит с самого утра, заметает дороги ветер и пробирается под куртку вспарывающим кожу морозцем. Джисон поправляет на спине полупустой портфель с парой вещей и сжимает пальцы в варежках. Холодно жутко и ни черта почти не видно из-за снега, но Феликс сказал, что пойдет к нему навстречу, если его случайно не снесет по пути и не закинет в ближайший сугроб. Джисон, кстати, ему поверил, только вот Феликса он не обнаруживает ни через пять минут, ни через десять. Возможно, придется искать его где-нибудь в снегу, правда, нужно еще не оказаться в нем самому.              Рядом останавливается бежевая «Жигули», водитель которой открывает дверь и дружелюбно улыбается. Джисон почти ничего не слышит из-за гудения мотора, когда мужчина предлагает подвезти, и весь хмурится, переспрашивая, наверное, раза два, прежде чем замечает впереди машущего рукой Феликса. Он отказывается, делает пару шагов назад, понимая, что машина все еще не трогается, и сталкивается с наблюдающими за ним глазами. Феликс подходит ближе.              Сердце разгоняется и врезается в кости, душит нарастающей тревогой. Джисон бросается с места, успевая схватить Феликса за рукав, и чувствует, как накрывает паника, слыша рев автомобиля и собственное заведенное дыхание.              Феликс не задает никаких вопросов, когда достает конфеты из шкафчика и возится с тарелками, накладывая куриный суп, приготовленный мамой на обед. Он молчаливо шмыгает сопливым носом, ловит взволнованный взор, зная, что Джисону нужно немного времени, прежде чем он, наконец, вернется и начнет говорить. И, наверное, Джисон сделал все правильно, рванув со всех ног от того странного человека в машине.              – Такое ощущение, будто у меня в голове что-то переключилось, когда увидел глаза этого мужика. Жутко пиздец, в общем, – Джисон взбирается на табуретку с ногами, набивая щеки хлебом.              – Да ну, он поди просто подвезти хотел и все, – Феликс чуть не давится, замечая раздутые щеки друга. – Тебя никто никогда хомяком не называл? – смешок срывается с губ.              Джисон закатывает глаза.              С чаем и конфетами они перебираются в комнату Феликса, и Джисон виснет, заглядываясь на звезды, и со дня, когда он был здесь в последний раз, их словно стало в несколько раз больше. Феликс повесил на люстру нарисованный на картонке месяц, а рядом с ним – много-много звездочек разных размеров и форм. И Джисон чувствует себя живым, так легко отвлекаясь от рассказа друга на огромное разнообразие картинок на стенах и потолке. Феликс будто бы старается как можно больше заполнить свою комнату чем-то отстраненным от реальности, и у него отлично это получается. Инопланетяне на стене приветливо улыбаются, на потолке Джисон замечает крошечное солнце с лучами-треугольниками. Такое же угловатое и яркое, похожее на скрестившего на груди руки Феликса.              Музыка тихо льется из магнитофона, и Джисон слышит слова из песни Земфиры, когда Феликс шепотом подпевает, залезая в ящик, чтобы кое-что достать. Он даже заинтересованно выглядывает из-за его плеча, пока Феликс возится, и получает по лбу за, как говорит друг, «ужасное поведение». Феликс просит сесть на кровать, и Джисон подчиненно следует его приказу, звонко чихает на просьбу закрыть глаза.              И он не может сдержать эмоций, видя перед собой свой же портрет с кучей звездочек на фоне и инопланетянином, сидящим верхом на ракете. Джисон сначала не понимает, ему ли это вообще, и Феликс смущенно смеется, уверяя его в том, что, ну, между прочим, Джисон у него самый любимый друг, и это вот такой ему маленький подарок за то, что он просто существует. И Джисон никогда бы не мог подумать, что кто-то действительно может видеть его таким симпатичным, каким его представляет и рисует улыбчивый Феликс.              На рисунке круглые глазки-бусинки и улыбка в виде сердца, этот большой, несуразный и теплый свитер, который надет на нем даже сейчас. Джисон неожиданно для самого себя лезет обниматься, и Феликс сжимает друга в своих объятиях так крепко, что еще немного, и у Джисона эти самые глазки вот-вот выскочат.              – Да ты шутишь, я же не заслужил! – смех раскатывается в грудной клетке, теплеет мягкое сердце.              – Просто, знаешь, – Феликс вылезает из объятий и поднимается с кровати, чтобы взять со стола еще пару бумажек с чьими-то изображениями. – Хотелось сделать что-нибудь хорошее и порадовать не только тебя, но и других, потому что последние события, ну… Ты понял, короче. Я нарисовал еще Чонина и Чана, вот, смотри, – и раскладывает на пледе рисунки, – хотел Минхо как-нибудь намалевать, правда, не получилось. Он какой-то слишком идеальный, что ли. В общем, потом, – Феликс отмахивается, сталкиваясь с восхищенными глазами, направленными прямо на него.              – Это очень красиво! – Джисон в своих словах настолько искренен, что друг только больше начинает стесняться.              – Ну все, хватит, – он убирает рисунки подальше, шмыгает носом, смеясь с любующегося рисунком Джисона. – Как думаешь, мы скоро сможем прийти к Чану? Не хочу через Чонина подарки передавать, хотя он, вроде бы, пока больше не ходит к нему.              – Не знаю, но, наверное, неделю или две точно не сможем к нему попасть. Чан и сам не рад будет, если мы к нему вот так заявимся, он переживает за нас и Минхо тоже, – Джисон пожимает плечами, опуская взгляд, и что-то с нежностью начинает биться в груди.              Минхо. И как же безумно сильно он соскучился по его рукам и тихому голосу, глазам, которые всегда с мягкой заинтересованностью наблюдают за ним, и в которых ему так хочется навсегда утонуть. После их последней встречи Джисон думал слишком много, но пришел только к одному: он ужасно скучает. Даже если это неправильно и непозволительно, даже если это дико пошло, он не может заткнуть свои чувства и желание еще раз побыть рядом.              Феликс вздыхает.              – Вы подружились? С Минхо, имею в виду, – он заправляет передние пряди за уши и падает спиной на подушки, закидывая ногу на ногу. Джисон благодарен ему за то, что он хотя бы сейчас не смотрит на его лицо.              – Да, наверное, – Джисон поджимает губы, волнуется как-то не к месту совсем и отводит взгляд.              Да, наверное. Если держаться за руки и хотеть поцеловать Минхо – это один из этапов дружбы, то Джисон не ошибся. Он невольно вспоминает чужие слова, когда признался Минхо, что хочет с ним подружиться. «Придурок ты, Джисон,» – все, что он ответил, и Джисон понятия не имеет, что это вообще может означать, но то, с какой мягкостью Минхо назвал его придурком, возможно, вмещает в себе много-много смысла, Джисон просто пока не совсем в нем разобрался.              Хотя стоило бы сначала разобраться в самом себе.              Феликс улавливает переменившуюся атмосферу и весь-весь хмурится, переворачиваясь на живот так, чтобы теперь ноги оказались на подушке. Он ищет взгляд Джисона, звонко чихает, утыкаясь лицом в плед, и подпирает голову руками, наблюдая за тем, как друг в очередной раз погружается в мысли. Нужно как-то его из них вытягивать, иначе рано или поздно Джисон в этих своих мыслях навечно погрязнет. Песня сменяется на другую, Джисон выныривает из черепной коробки.              И Феликс смотрит как-то загадочно, словно пытается заглянуть внутрь его души и что-нибудь оттуда вытащить, либо Джисону это мерещится, потому что друг вскидывает одну бровь и упорно сохраняет серьезность, пряча рвущуюся наружу улыбку. Джисон не сдерживается и смеется, отворачивается от такого дурацкого Феликса, на что тот лишь шлепает его по ноге, вновь раскидываясь на кровати. Он будто бы уставший, изнеженный в желании просто валяться и ничего не делать, и Джисон слишком хорошо его понимает. Месяц, свисающий с люстры, спокойно покачивается. Феликс подскакивает с места.              – Точно! Я совсем забыл, – он шмыгает носом, оглядывается на все еще сидящего на кровати Джисона. – Мама же краску для волос мне оставила, но ее сначала нужно найти. Пойдем, – Феликс уносится в гостиную, останавливается у длинных шкафов со стеклянными дверцами и множества ящичков, находящихся прямо над квадратным маленьким телевизором. – Я когда маме сказал, что хочу тебя на ночевку позвать, она мне приказала везде прибраться и специально спрятала краску, чтобы у меня была причина это сделать. В общем, я не знаю, в каком из ящиков она ее спрятала и на какую полку засунула, потому что пока я вытирал пыль, ничего вообще не нашел. Поможешь? – и взгляд у него такой умоляющий, что Джисон ни за что не сможет ему отказать.              Феликс, пока перерывает все ящики, несколько раз удивляется тому, откуда у них столько барахла и бумажек, а Джисон, ну... с интересом крутит в руках подвеску с серебристым котиком, шевелящим хвостом, стоит его немного наклонить. Семейные фотографии, газеты, старые рисунки – все это хранится в папках и пакетиках, и Феликс даже достает один, чтобы показать Джисону портрет мамы, который он нарисовал лет в шесть. И Джисон в очередной раз убеждается в том, насколько же Феликс талантливый.              На полке пылятся две золотые медали, и Феликс прижимает их к груди с такой любовью, словно он давным-давно их потерял, хотя, как оказалось, папа просто отложил медали в сторону, когда они всей семьей разбирали сумки после переезда, и благополучно о них забыл, а Феликс, между прочим, все время думал, что они остались где-то в старой квартире. Он уносит медальки в свою комнату и возвращается в гостиную уже с табуреткой, становит ее на пол, чтобы дотянуться до тех ящиков, что повыше. И теперь Джисон понимает, с какой целью семье Феликса нужен такой гигантский шкаф, столько полок и ящиков в небольшой гостиной. Откуда-то сверху высыпаются кассеты, и Джисон даже успевает словить одну, замечая почти стертое название неизвестной ему группы. Феликс красноречиво матерится. Открывается еще один маленький ящик.              – Ты чего там замер? – Джисон кладет кассету около телевизора, когда замечает, что друг, какой-то слишком удивленный, держит в руках непонятный журнал.              – Нихера себе, – все, что произносит Феликс, спускаясь с табуретки и подходя поближе к Джисону. – Смотри, что нашел.              Джисон ни черта не понимает, когда Феликс показывает ему обложку журнала с полураздетой женщиной и перелистывает страницу за страницей, огромными глазами глядя на все фотографии, хранящиеся внутри ярко-красного журнала. Феликс поднимает взгляд на такого же, как и он, изумленного друга и листает дальше, с открытым ртом смотря на... Джисон теперь пялится только на порозовевшего Феликса.              – Мы, по-моему, краску искали, нет? – смешок срывается с губ. Феликс, смущенный, захлопывает журнал.              – Фу, – единственное, что он произносит, засовывая его обратно.              Они роются в ящиках еще от силы минут пять, пока Феликс вдруг не хлопает ладонью по лбу, смотря на полку, находящуюся прямо перед ним. За рамочкой с фотографией стоит коробочка с краской для волос, причем мама даже не старалась ее спрятать, а просто поставила на видное место. Джисон заливается смехом, подбирая упавшие на пол бумажки, и Феликс возмущенно хмурится, совершенно разочарованно глядя на задыхающегося друга.              Оказывается, так тяжело увидеть то, что находится прямо перед носом.              – Ты серьезно доверишь мне свои волосы? – Джисон наблюдает за тем, как Феликс, завязавший волосы в хвост и оставивший распущенными только темные передние пряди, выдавливает химическую вонючую смесь из тюбика прямо в тарелку. – А если я случайно что-то неправильно сделаю?              Феликс качает головой, высовывая язык, пока перемешивает краску палочкой из-под эскимо.              – Ну, если промажешь, значит, сделаю вид, будто так и надо, – он отлучается в родительскую комнату, чтобы найти там плоскую кисточку, и возвращается уже вместе с ней. – Короче, ничего сложного. Просто набираешь немного краски и наносишь.              Феликс шмыгает носом, усаживаясь на бортик ванной, сталкивается с сосредоточенными глазами Джисона, который тихо просит друга не шевелиться и желательно не дышать, но он моментально проваливается, взрываясь смехом, пока Джисон недовольно бормочет о том, какой же Феликс все-таки вредный. За спокойствие приходится немного побороться, и борьба эта выливается в измазанные в краске руки, испачканную футболку и покрашенную одну прядь волос на исстрадавшейся голове Джисона. Причем совершенно случайно.              В отражении зеркала светится счастьем улыбка и два голубых озерца, довольный своей работой Джисон с коричневыми пальцами, которые и не должны были становиться такими, просто Феликс слишком много разговаривал и вертелся, и его волосы приходилось ловить, чтобы случайно не заляпать все вокруг. Зато теперь, когда краска смыта и сверкает начищенная до блеска раковина – она пострадала ничуть не меньше чумазого Джисона, – можно любоваться результатом в виде аккуратно закрашенных корней на челке Феликса и потемневшей пряди волос Джисона.              Феликс бросает на кровать тетрадь в клеточку и хищно смотрит на друга с листочком в руках, рисует корабли, обещая, что Джисон ни за что не найдет ни один, на что тот лишь фыркает, случайно заглядываясь на болтающего ногами Феликса. И до чего же он красивый с обновленным цветом на заправленной за уши челке.              Пушистый щенок поднимает на него лазурные бисеринки, слегка наклоняя голову набок.              – Скажи же, что симпатично, – у него зубастая улыбка и наигранность в каждом движении, когда он накручивает волосы на палец.              – Да ты сам всегда симпатичный, – Джисон пожимает плечами, на что Феликс закатывает глаза, но комплимент принимает. Застенчивость берет верх над озорным мальчишкой. – Ты первый ходишь.              Джисон совсем случайно подсмотрел, где находятся его корабли, пока Феликс показывал свои актерские навыки.              Ночь подкрадывается незаметно, укрывает сонливостью и звонким смехом от даже самой несмешной на свете шутки. Феликс ржет под одеялом, чтобы не получить потом от, должно быть, мирно спящих соседей, швыряет в Джисона подушку, проклиная его за отвратительные попытки шутить и рассказывать страшные истории. И не то чтобы Джисон виноват в том, что Феликсу дико смешно даже с обычного пальца. Вот говорил же, что он дурацкий.              Феликс кладет в середину кровати фонарик, и его лицо зловеще подсвечивается снизу, когда он принимается рассказывать страшилку, стараясь не смотреть на тупо улыбающегося Джисона, чтобы снова не засмеяться. От страшной истории остается только одно название, но Джисон делает вид, словно напуган настолько, что ему даже боязно обернуться. Мастерски придуривается пугливым мальчишкой, потихоньку продумывая свой план по нападению на гордого собой Феликса, который отлучается в туалет.              Встать за дверью – это, конечно, не что-то сверхумное, но Джисон неожиданно в своей затее слишком уверен, поэтому, выключив свет, пытается не дышать, слыша шаги друга у самого входа. И Феликс орет, когда Джисон выпрыгивает на него с устрашающим «Бу!», выпучивает глаза, хватается за сердце, на ощупь находя выключатель и грозно глядя на любимого друга. Повезло, что у него не оказалось под рукой ничего тяжелого, зато оказалось невыносимое желание Джисона придушить.              И Джисону повезло, что Феликс уже наполовину находится где-то во сне, иначе жестокие издевательства над ним никогда бы в жизни вообще не закончились. Он, зевающий и показывающий Джисону кулак, заваливается на кровать и прижимается поближе к стене, укутывается одеялом чуть ли не с головой, наплевав на ютящегося на краю друга. Все это, между прочим, заслуженно, нечего было так себя вести. Джисон ловит смешинку с сонного и недовольного выражения лица Феликса, пока тот, сжалившись, укрывает его половиной одеяла и бормочет о том, какой Джисон бессовестный. Сон берет верх, рассыпается тихим сопением и очутившимся где-то в ногах одеялом.              Снег пробирается под одежду, под кожу и ребра, вгрызается холодом в плоть, впиваясь в глотку и перекрывая дыхание отрезвляющим ужасом. Он похож на белый шум, застилающий обзор, на накатывающую панику и звенящий в ушах страх. На бесконечную, утягивающую на дно пропасть. Джисон делает шаг вперед, проваливается в снег и чьи-то перетертые кости, растекается черной вязкой жижей в собственных руках, утопая в поглощающей нелепое тело бездне. Шаг – метель взвывает диким, умоляющим о помощи зверем. Вдох. Джисон снова оказывается на обочине заметенной дороги.              Машина останавливается рядом, мигает фарами-вспышками и ядовитой улыбкой, приглашающей внутрь. Водительская дверь со скрипом открывается, из нее выглядывает обезглавленный силуэт и пара обезумевших глаз. Горло пухнет.              Джисон срывается с места, вязнет ногами в черной гниющей слизи, не оглядывается: знает, что они все еще следуют за ним. Бежит от страха, бежит от заглядывающих в душу, растекающихся болью глаз, чужих глаз, уничтожающих распятие надломленных чувств. Конечности парализует животный, такой живой и раздирающий внутренности страх.              Плюшевый инопланетянин захлебывается в самопожертвовании.              Солнце нежно освещает комнату, вьется руками поперек живота и что-то щебечет во сне, прижимаясь лбом к спине. Джисон ощущает, как разбивается сердце о шаткие ребра, когда открывает глаза и глубоко вздыхает. У Феликса нет часов – за что Джисон ему безмерно благодарен, – но можно догадаться, что уже обед или около того. Перед тем, как лечь спать, Феликс говорил о трех часах ночи, до которых они продержались, прежде чем заснуть. Джисон старается не думать о кошмаре, заменяя его мыслями о нежелании быть задушенным прилипчивым другом.              Феликс разлепляет глаза только через полчаса и то из-за того, что Джисон случайно роняет на пол табуретку на кухне, пока думает, что можно приготовить поесть. Он, сонный и лохматый, похожий на пушистый подпаленный зажигалкой одуванчик, трет глаза, в одном носке и шортах с растянутой майкой выползая на кухню. Джисон не смеется – мужественно сдерживается, с невинной улыбкой глядя на вошедшего мальчишку, которому, кажется, вообще все равно на то, чем он здесь занимается, потому что единственное, что делает Феликс, так это наливает воды в стакан и щурится.              – Ну и чего ты встал? – и голос у него настолько низкий, что Джисон в удивлении распахивает глаза. Феликс прокашливается. – Там пакет с картошкой есть под раковиной, – он медленно плетется к выходу из кухни, всем своим заспанным видом напоминая самого настоящего домового. – Я приду скоро, – и скрывается за дверью в ванную.              Помимо того, что у Феликса, оказывается, по утрам какой-то чересчур низкий голос, Джисон понимает, что и настроение у него паршивое совсем, ведь когда он возвращается, то молчит еще минут двадцать до момента, пока не приходится попросить Джисона подать разделочную доску. О том, что будут жарить картошку, они и вовсе договаривались силой мысли.              И все-таки с солью у Джисона отношения, мягко говоря, не самые лучшие, потому что Феликс выпучивает глаза, спрашивая, сколько соли он добавил в картошку, на что тот лишь пожимает плечами, боясь даже пробовать. Но Джисон даже не слишком сильно пересолил, так, чуть-чуть переборщил, не критично. Феликс уминает обед за обе щеки, запивает горячим черным чаем, думая о чем-то своем, и убирает за собой посуду, пока Джисон неторопливо потягивает чай.              Возвращаться домой не хочется, как и не хочется уходить от заплетающего волосы в хвостик Феликса. Джисону настолько приятна его компания, что он бы, наверное, просто у него поселился где-нибудь под кроватью, вместо того чтобы каждый день проводить в своей серой комнате и слушать противное тиканье часов в коридоре. И он вдруг вспоминает, что за все время, проведенное у Феликса, ему ни разу не позвонила мама, хотя Джисон специально выписывал номер на бумажку с уверенностью, что рано или поздно она наберет и поинтересуется, все ли в порядке и у Феликса ли вообще Джисон.              Сердце подскакивает в груди. А если дома что-то случилось?              Джисон даже не переодевается, натягивает поверх импровизированной пижамы еще одну футболку и штаны, сверху – свитер и шерстяные носки. Он закидывает на плечо пустой портфель, когда надевает шапку и застегивает куртку, коротко прощается с удивленным Феликсом, не понимающим, почему Джисон вдруг так резко начал собираться домой. Единственное, на что он не хотел отвечать, так это на вопросы, но Феликс их и не задавал, оставляя все на потом. Джисон в любом случае бы не ответил.              Он бежит домой с ощущением чего-то странного в груди, перемешанного со страхом и вплетающейся в нервы паникой, замирает, едва не выскакивая под колеса и отборный мат от водителя; дышит. Тяжело, с надрывами проталкивает ледяной воздух в глотку, становясь одним крошечным комочком перед выросшей обшарпанной многоэтажкой. Волнение собирается тошнотой где-то в горле. Джисон открывает подъездную дверь и чувствует себя совсем маленьким в грязном и сыром зеленом подъезде.              Дверь в квартиру не заперта, значит, мама дома, но почему она тогда не позвонила? Легкие всмятку. Джисон сдирает со взмокшей головы шапку и скидывает полные снега сапоги, хмурится, когда мама появляется в коридоре с такими же, как и всегда, собранными волосами и холодными глазами. И не приходится гадать, чтобы прочесть недовольство в ее строгом взгляде.              Джисон мнется пару секунд, разматывая шарф и шмыгая носом, много-много думает, ожидая, когда мама, наконец, хоть что-нибудь скажет. Стыд гладится нежностью о ребра.              – Ты не звонила на номер Феликса? Я специально его оставил, думал, ты будешь переживать, – и это точно не то, что он должен был говорить. Джисон чешет зудящую от колючего свитера кожу, когда мама хмурится.              – Ну ты же не просил разрешения перед уходом, просто сделал все молча, чтобы мама волновалась и рвала волосы на голове, думая, куда же пропал ее сыночек. Вот и я не стала звонить, – она уходит на кухню, и Джисон неожиданно для самого себя начинает злиться.              Какого черта мама ведет себя так, словно шестнадцатилетка тут она? Да, Джисон виноват, он прекрасно знает, что поступил неправильно, но... Боже, наплевать. Джисон хлопает дверью в комнату и рассыпается всплеском агрессии. Снова перепады, снова этот грязный, паршивый круг.              Джисон привык стабильно ругаться с мамой, привык к сменам настроения, привык к дыре, засасывающей его каждый день все глубже и глубже. Он будто проживает одни и те же события, но в разной оболочке и с разной начинкой, видит бесконечно повторяющийся сон без шансов сменить его на другой. Хочется что-нибудь сломать и расцарапать кожу. Хочется немного подышать.              Он не помнит, чем занимался до самого вечера, но помнит, как мама бормотала за закрытой дверью и ругалась на бессовестность и невоспитанность собственного сына. У мамы тоже такое случается, когда она вдруг начинает потихоньку срываться, только это всегда напоминает не больше, чем детские капризы и непонятную Джисону дурость. Мама взрослая и образованная женщина, так почему тогда она играет в обиды и обвиняет во всем его вместо того, чтобы подойти и поговорить? Бред, самый настоящий, тошнотворный бред. Джисон переворачивается на спину и пялится в потолок, прикрывает глаза, и ему чудятся звезды, такие же, как и в комнате Феликса, свисающие с люстры и живые.              И он может представить их мягкое сияние над головой, протянуть к ним руки, утонуть в остроте кривоватых краев, ощутить, как медленно они распарывают плоть и прижимаются к груди, и это сравнимо с чем-то до приятного болезненным, отрезвляющим затуманенный разум и сжимающим глотку. Необъяснимо притягивающее чувство, похожее на медленное самоуничтожение. Джисон чешет запястье, вспоминая смех Феликса и его смущенно покрасневшие щеки. Картинки врезаются в воспоминания.              Изогнутые, раскрытые и манящие линии – намек на откровенность, неприкрытое, разгоряченное желание. Оголенная, податливая и раскрепощенная мерзость на кровавом фоне из таких же мерзотных изяществ. Грудь замирает, расползается цветущая шипами из ненависти теплая роза, впивается во впалый живот, очерчивает пылающие кости. Линии плывут, сменяются разъедающими сердце прикосновениями. Срывается тихий вздох, разбиваясь о хрупкие стены пошатывающейся души, и подрагивают пальцы.              Глаза, эти помутневшие, жаждущие глаза, дыхание на коже и взгляд чуть ниже. Он помнит поцелуй на ладони, помнит, как ощущались мягкие и шершавые губы, когда Минхо переступил через бездну. Помнит касания, интимность, единение в крошечном и душном мире. И Джисон представляет, чувствует, как горит, как жмется к губам, ближе, сильнее, растворяясь в мании и запретном, сладком желании. Чувствует, как разжигается, как вздрагивает телом под надавливающим прикосновением, проваливаясь в подушки и горячие руки. Губы пылают, рвется из дрожащей груди срывающийся всхлип, тлея в мрачной тишине и шелесте горящих мыслей.              Джисон хочет ощутить его пальцы в волосах, под тканью, в сознании. Хочет утопиться, задохнуться в бездонном океане, поддаться искренности и щекочущему страху под тонкой кожей. Ритм сбивается вместе с сердцем, опустошенностью растекается вязкая одержимость. Звезды мерцают под веками, они бесформенны, тягучи, ласковы с аморфным инопланетянином, и Джисон открывает глаза. Представление разбивается. Стыд взбивается в горле.              Звезды липнут к ладони и стекают мелкими каплями в ледяной воде, тело стонет. Джисон прижимается лбом к холодной плитке и сжимает глотку разбухающей тревоге. Дышит вместе с непреодолимым желанием смыть с себя ненавистную и такую пленяющую грязь.              Ребра раскалываются.              

***

             Март теплеет насмешливым взглядом и врезается в кости пожирающей паникой, мяукает изголодавшейся кошкой в пыльном подъезде, гладясь о ноги и ластясь к поглаживаниям. И Феликс, похожий на чумазого котенка, все лезет поближе, ищет контакта и молчаливо просит внимания даже у хмурого Сынмина, прилипая к его боку, пока он решает задачу на перемене, спрятавшись от чужих глаз на чердаке.              Он словно тоже движется по невидимому кругу, слоняясь от спокойствия к поглощающей паранойе, хочет поддержки, такого мягкого и искреннего тепла, прилепляясь к боку и много-много о чем-то рассказывая. Феликс подарил рисунки всем, кроме Чана и Минхо, но сказал, что нарисует их позже, когда они, наконец, смогут встретиться. Хенджин, кажется, чуть не расплакался, увидев свой портрет, и Феликс вспоминает его реакцию с улыбкой, а еще немного смущается, потому что Хенджин пообещал нарисовать Феликса. И так приятно замечать, как другие улыбаются, когда в душе творится полный хаос.              Джисон видит Феликса крошечным и раздробленным на осколки наэлектризованных чувств, видит, насколько глубоко он провалился в страхи, и не знает, сможет ли вообще однажды ему помочь, потому что сам такой же, как и он, испуганный и задушенный непониманием реальности и ощущений. Или ему просто так кажется. Джисон не знает. Он лишь наблюдает со стороны, обитает внутри своей коробки и иногда возвращается в мир, чтобы не заставлять других волноваться. С того момента, как была найдена Майя, прошло не так много времени, но вздрагивающий Чонин все еще напоминает о дне, когда слишком много всего изменилось. Запястья зудят. Иногда проще начать самопожирание, чем утыкаться лбом в подушку и затыкать рот в подступающей истерике.              Иногда проще и вовсе не жить.              Джисона мотает от спокойствия к трясущейся панике, от ремиссии к рецидиву, от желания спрятаться к невыносимой тяге обниматься и бесконечно разговаривать. Он теряется в вопросах, в ощущениях, в сковывающей желудок боли, когда сам же отказывается от еды, чтобы немного прийти в себя и вспомнить, что он все еще инопланетный, такой далекий человек. Теряется в отвращении к отражению в зеркале, в гниющей шипами ненависти к тому, кем он является. Теряется в воспоминаниях о глазах и нежных прикосновениях. И Джисон готов был перегрызть себе вены после того, как растворился в распалившемся безумии, отпустив разум и отдавшись всплеску разгоревшегося огня. Больной и несуразный.              Неугодный ребенок с дырой в груди, растерзанный собственными переживаниями.              Правила ужесточились не только в школе, но и в скрипящей, наполненной тревогой голове. Джисон поставил себя на край и окунулся в распятие, остановился на одном: изоляции. И даже если это неправильно по отношению к друзьям, даже если ему необходимо притворяться нормальным в любом кругу. Он давно перестал понимать, что правильно, а что нет, это «давно» случилось в момент, когда он вляпался в чужие глаза. Когда начал откатываться назад, перестав контролировать мысли и действия.              Джисон боялся сорваться. На Феликсе, на маме, да на ком угодно. Нервы подскакивали настолько, что невозможно было сидеть на месте – тело вздрагивало, умоляло расслабиться. Напряжение достигло пика в тот момент, когда мама стала задавать тупые вопросы, и Джисон снова чуть с ней не поругался, потому что она, блять, в очередной раз вытягивала его на конфликт. Говорила, что не виновата в том, какой он, говорила, что ему нужно перестать играть в молчанку и хотя бы раз нормально ответить – Джисон находился в вакууме и все еще задыхался в выдуманной изоляции. Кричала, что он неадекватный и должен прийти в себя, стать похожим на человека, а не безвольное существо в оболочке из натянутой на кости кожи. Кричала, что ей стыдно перед людьми за то, каким он является, ведь все, якобы, знают.              Мама тоже больна. Джисон понял это слишком давно.              Шизофрения – приговор. Так она высказалась, прежде чем выронить из трясущихся рук тарелку. Блядский приговор, приправленный депрессивным расстройством и каким-то неисследованным, паническим сверху. Джисон не чувствовал к маме ничего, кроме обиды и понимания, потому что она тоже больше не может.              Приговор для неугодных. Психотерапевт, к которому Джисон был направлен после того самого первого, поставившего ему диагноз с огромным вопросом рядом, сказал, что шизофрению ставят всем, кто не подходит мышлением и пониманием мира. Джисон тогда готов был рассмеяться и заплакать. И это осталось его самым страшным, потаенным в глубине сердца секретом, который он так боится перед кем-то раскрыть. Сынмин внимательно прослеживает его реакцию, когда рассказывает о новых убийствах.              У Джисона что-то щелкает в голове еще с момента, когда убили Майю, и это четко отражается в его груди ускоряющимся тук-тук, готовым пробить мясо. Поэтому он не давал обещания Минхо. Поэтому покусывает кончик сигареты, чтобы хоть чем-то занять себя и не выпалить ядовитое желание переступить.              Сынмин искрит огоньком зажигалки, выдыхая в потолок под расфокусированным взглядом, жмется поясницей к тянущему холодом подоконнику и молчит. Хенджин грызет ноготь на большом пальце, сидя на диване вместе с понурым Феликсом. Чонин лежит головой у него на коленях. У Джисона дрожат пальцы, лопается пузырь, в котором он жил на протяжении пары недель, если не больше, в надежде, что никто не обратит внимание на его молчаливость. Все заметили, и все не знали и до сих пор не знают причины, даже наблюдательный Сынмин. Джисон почему-то слишком боится, что он все поймет.              Сынмин ловит его плывущий взор и слегка наклоняет голову набок, прищуривается в стеклянных прямоугольниках, барабаня пальцами руки, опертой на подоконник, по поверхности. Джисон до сих пор не может понять, как Сынмину удается столько всего запоминать и, главное, откуда он вообще все это знает, хотя Хенджин уже рассказывал, каким образом Сынмин достает информацию. Грубо говоря, его мама спала с одним полицейским, который, решив сыграть в добряка, почему-то вдруг проникся тем, что у продажной женщины есть малолетний и очень умный сын, растущий без отца, из-за чего теперь вечно его навещает и о многом рассказывает. Сынмин как-то упомянул, что он этого мужика терпеть не может, но это, в общем, в его репертуаре. Джисон снова отвлекается и опускает глаза.              – Если верить тому, что выдумали в милиции, то два пацана на год младше нас решили пойти в лес. Спонтанно. Возможно, хотели посмотреть, что там происходит, возможно – случайно, но второе маловероятно. Либо же, – Сынмин затягивается, – ни к какому лесу они вообще не шли. Их видели в баре в центре в ночь, когда они пропали, но у них мамки точных показаний не дали, потому что срать на своих сынков хотели. Короче, как я сам потом узнал, эти оба подворовывали в баре, но не суть. Дело в том, что они вместе сели в какую-то машину, прежде чем их убили, только это тоже лишь теория. Еще никто ни в чем не разобрался, все путаются в показаниях и откровенно тормозят дело, – он поправляет очки, оглядывает смотрящих на него мальчишек. – Нашли, кстати, только головы и отдельно от них туловища, но там все как обычно, в смысле, что органов нет. Что думаешь, Джисон?              Сердце вздрагивает вместе с инопланетянином.              – Подожди, они садились в машину? – снова щелканье. Джисон замечает, как оживляется Феликс.              – Ну да. Никто не знает, в какую, – Сынмин пожимает плечами, подавляя вздох.              – Недавно, когда я к Феликсу в буран шел, рядом со мной м-машина остановилась, – запинается не к месту. Джисон на мгновение закусывает кончик сигареты, чтобы успокоиться. – Даже Феликс ее видел, бежевая такая, «Жигули», кажется. В ней мужик сидел, предлагал подвезти, и у него глаза такие были, ну... Не знаю, пугающие? Он очень странно смотрел и не хотел уезжать после того, как я ему отказал, но мы с Феликсом убежали. Это ведь совпадение, да?              Сынмин задумчиво бегает серьезными глазами по чужому лицу и разводит руками. У Феликса беспокойно блестят голубые бусины и разгоняется сердце от одного лишь понимания, что на месте тех мальчиков могли быть они. И что-то в нем со страхом разбивается, когда Феликс впивается в предплечье Хенджина и часто-часто дышит, отчаянно старается не скатываться в подползающую истерику и перестать дрожать.              Никогда Джисон не перестанет винить себя.              Дома холодно настолько, что тело дрожит даже в водолазке и свитере, отмерзают остатки нежной и мягкой души, но мама почему-то ходит в домашней футболке и штанах, словно не чувствует, как леденеют легкие. Она сталкивается с Джисоном в коридоре и не понимает, почему он одет настолько жарко, когда в квартире, наконец, стало намного теплее, чем раньше. Не понимает, почему сын снова не фокусирует ни на чем взгляд, проходя мимо, не понимает, почему он горбится за столом и едва не лежит на нем, взбираясь на стул с ногами и разваливающимся самообладанием.              Джисон чувствует, как сыплется, как становится бесформенным и ненастоящим, перестает ощущать собственное дыхание и слабо подпирающие голову руки. Джисон вот-вот упадет, распадется на тысячи бисеринок и закатится под столешницу, затеряется в пыльном углу, задушится в темноте и чем-то жутко пугающем. Он будто видит себя со стороны, когда смотрит на пол и цепляется за узор на коврике – такие же разбросанные пятна и ворсинки. Сердце разламывается.              Мама громко ставит тарелку с бутербродами на стол и внимательно смотрит на напряженного сына, словно это не он сейчас укатился под плиту. Смотрит испуганно, с тревогой и чем-то теплым, когда Джисон возвращается в реальность и берет бутерброд в руки. Смотрит со скатившейся по щеке слезой в озаренном осознании.              Джисон не может думать ни о чем, кроме желания снова проверить. Стоит попросить у мамы снотворное или хотя бы успокоительное. Он больше не может все это выносить.              Мама садится за стол и закрывает лицо ладонями, вытирает слезы, тяжело вздыхает, делает все-все, на что не способен сейчас Джисон, тупо смотря на нее и тихонечко дыша. Он не знает, что сказать, когда мама обжигается чаем, не знает, что сказать, когда она стирает вновь и вновь стекающие по подбородку слезы. Не знает, реальность это или очередные галлюцинации, стискивая зубы и обхватывая колени руками.              Так было однажды, и это пройдет само, нужно всего лишь немного потерпеть, и он снова станет нормальным. Виски пульсируют. Мама громко всхлипывает.              – Двух мальчиков убили, т-ты же слышал? – она втягивает носом воздух, убирает упавшие на плечо волосы назад. – Не подходи близко к лесу, слышишь? И не задерживайся после школы, пожалуйста, сынок, – сознание трескается. – Я очень сильно боюсь тебя потерять...              Джисон молчит с минуту, прокручивает в голове ее слова, засматривается на дымящийся в кружке чай. В груди оглушительно бьется пустота.              – Ты можешь дать мне таблетки? – получается как-то слишком резко. Джисон вытирает мокрые ладони о футболку. – Я не сплю последние три ночи, – частичная ложь.              Даже если и спит, то не больше четырех часов. Он просто хочет немного передохнуть от нескончаемых мыслей и долбящего черепную коробку желания. Мама поднимается и открывает шкафчик, чтобы найти коробочку с какими-то таблетками. Она даже не спросила, какие именно ему нужны и от чего – прекрасно сама все понимает. Пальцы не слушаются, погибает ощущение спокойствия.              Спит настолько крепко, что просыпается только ближе к третьему уроку. И Джисону плевать на школу, на то, что классная руководительница будет возмущаться, когда он придет. Плевать на то, как выглядит, бросая взор на отражение, плевать на разодранные запястья и колючий свитер. Он не торопится, собираясь на уроки, все равно с них сбежит. Не торопится, сдирая кожицу с губ, пока туго завязывает на шее шарф.              Либо сегодня, либо никогда. На улице пасмурно, трясутся от ветра голые ветви, но Джисон закрывает на это глаза, как и закрывает глаза на ломоту во всем теле. Возможно, температура, возможно, ему просто мерещится.              Ему снился лес. Снова. И этот лес не был таким, как обычно, он словно звал, пленил и умолял вернуться. Будто соскучился, будто он – это то самое желание перегрызть себе глотку и задохнуться в каком-нибудь очередном кошмаре. Лес больше не горел, он плакал и тянулся ветками, темнел страхом и нежностью привязанной любви. И если Джисон не навестит его сегодня, то больше уже никогда. Словно счет идет на секунды. Словно еще немного и утонет в собственной голове.              Джисон приходит в середине третьего урока и привычно садится на подоконник, ждет, когда со звонком выкатятся из кабинета дети, и вместе с ними вывалится лохматый Феликс, который сводит брови к переносице и скрещивает руки на груди, глядя на перебирающего пальцы Джисона. Неживой щенок с пуговицами вместо глаз; призрачный мальчишка, похожий на заледеневший труп. Джисон ловит взгляд друга и ощутимо расслабляется.              – Ты где был? Сынмин уже собирался к тебе выходить, я его пытался, конечно, убедить, что ты по-любому спишь, но он не очень хотел мне верить, – Феликс поправляет портфель на плече и шмыгает носом, сияет веснушками в сером коридоре с мигающими лампами.              – Спал, – коротко и ясно. Джисон давит улыбку, и Феликс отводит взор, замечая идущих к ним парней.              Сынмин спокойно выдыхает, и Джисон старается не смотреть в его глаза, чтобы он случайно не прочел все мысли. Кожа под свитером чешется.              И чтоб его, этого Сынмина, потому что он внезапно предлагает немного погулять после школы, прежде чем разойтись по домам. Мальчишки сразу соглашаются. Чонин щебечет о том, что давно хотел предложить, но не было подходящего момента, Хенджин обещает показать любимую заброшку, находящуюся недалеко от его дома, а Феликс закусывает губу, обдумывая все, о чем говорят друзья. Он боится, и Джисон видит это слишком явно.              – Разве это хорошая идея? Сейчас по городу ходит маньяк, а мы вот так легко пойдем гулять. Что, если он выследит нас и… – Феликс отводит взгляд. – Может, подождем еще немного, пока не станет тише? – и шмыгает розовым веснушчатым носом.              Сынмин хмурится, бросая взор на Джисона. Блять…              – Ничего не случится, если мы будем гулять все вместе. Нас много. И не до темноты же будем, а так, совсем немного, чтобы, – он подбирает слова, словно взвешивает, какое сказать лучше. Джисон тихо вздыхает, чувствует, как разгорается сердце. – Развеяться. У Чана все равно не получится собраться: он запретил даже рядом с его улицей ошиваться. Говорит, опасно, – Сынмин засовывает руки в карманы темно-синего пиджака, надетого поверх кофты, тоже жутко мерзнет в сквозящей школе. – Я звонил вчера Минхо, кстати. Он сказал, что скучает, – мимолетный взгляд на вскинувшего голову Джисона. Грудь трещит.              – Врешь, он не мог такого сказать, – Хенджин усмехается с легким прищуром. – Минхо только рад от нас всех отдохнуть.              Сынмин пожимает плечами, глядя на закусившего изнутри щеку Феликса. Читает, как много и активно он думает, обнимая себя руками. Закрывается.              – Я могу проводить тебя до дома, – Чонин хватает Феликса за предплечье и широко-широко улыбается. Джисон узнает в нем того самого задорного мальчика-лиса, которого знал раньше. Счастливый и мягкий рыжий зверек, сверкающий кудрями и ямочками на щеках.              – Нет, ты точно никого провожать не пойдешь, – у Хенджина мгновенно что-то меняется во взгляде. – Сынмин придумал, Сынмин и проводит. Тем более, ему ближе, чем тебе, – он звонко чихает, ловя смешок со стороны закатившего глаза Сынмина. – Вот, правду говорю!              Чонин вздыхает, но не спорит, знает, что бесполезно. Ловит слабую улыбку Феликса, который, кажется, все-таки соглашается погулять. Джисону почему-то думается, что зря.              – Соберемся тогда после шестого урока, – Феликс поправляет лямку портфеля на плече, и брелоки, свисающие с него, негромко гремят.              – У меня семь, – Хенджин недовольно морщится. – Но последним физика, так что могу слинять.              – Смотри потом, чтобы не влетело, – Сынмин оглядывается на расходящихся по классам детей. Вот-вот прозвенит звонок.              Джисон старается сохранять спокойствие, когда осознает, что план, над которым он размышлял все время, потихоньку начинает рушиться из-за одного лишь предложения настолько сообразительного и внимательного Сынмина. Надо же, заметил, что Джисона последние пару недель так сильно мотает из стороны в сторону. И не то чтобы Джисон может на него злиться, потому что Сынмин, наверное, просто волнуется, как и все остальные, но показывает это иначе. Не так, как привыкли другие.              Он вспоминает его слова о Минхо, взгляд Сынмина в этот момент, на секунду зацепившийся за него, чтобы проверить реакцию. Джисон знает: Сынмин о многом догадывается и слишком много всего видит. Он будто невыносимо чуткий и умный наблюдатель, от которого ничего никогда не скроешь, и Джисон понятия не имеет, как ему стоит вести себя при нем, ведь он, кажется, способен заметить любое изменение в поведении и сразу догадаться, что из чего вытекает. Джисон его боится. Сынмин знает слишком много.              Минхо скучает. Эта мысль нежностью расклеивается в груди и прилипает к заведенному сердцу, потому что Джисон тоже ужасно по нему соскучился.              Феликс все оставшиеся уроки погружен в себя и изрисовывает тетрадь всякими каракулями и круглыми котятами со злыми рожицами, даже не шуршит конфетами, хотя все равно подсовывает Джисону парочку сосательных и жутко кислючих, пока они идут вместе за куртками. Он маленький и встревоженный, напоминающий электрический комок, который, если тронешь, взорвется и разнесет все вокруг себя. Феликс шмыгает носом, когда Хенджин кидает ему упаковку жвачки – задолжал, кажется, – надевает перчатки на мерзнущие руки, выходя на улицу.              И Джисон чувствует себя жутко странно, волочась вместе с Сынмином за носящимися мальчишками. Чувствует, как стынут вены, когда Сынмин толкает его плечом и беззаботно улыбается. Он все прекрасно видит.              – Я предлагал Минхо пойти вместе с нами, – начинает как бы невзначай, теребя кисточки на конце обмотанного вокруг шеи большого синего шарфа. – Но он отказался. Сказал, что вообще лучше не стоит сейчас гулять, хотя сначала даже засомневался и, я уверен, собирался согласиться. Пообещал, кстати, что ничего не расскажет Чану.              Джисон не знает, что ответить и думает с минуту, прежде чем произносит:              – А почему отказался?              – Понятия не имею, – Сынмин поправляет съехавшие на переносицу очки, разглядывая сменяющиеся друг за другом потрепанные многоэтажки. – Но, – он заминается, переводя взор на заинтересованного Джисона. – Минхо спрашивал о тебе. Все пытался узнать, как у тебя дела.              Джисон чуть не замирает на месте, бегая глазами по нечитаемому лицу друга. Минхо спрашивал о нем. По спине сползает жар.              – И? Что ты ему ответил? – вышло слишком взволнованно. Джисон, должно быть, ведет себя чересчур очевидно, потому что Сынмин не прячет усмешки. Вот же черт.              – Сказал как есть, – Сынмин пожимает плечами. Внутри что-то лопается. – Ну, что ты почти не разговариваешь и постоянно молчишь.              – А он? – Джисон начинает себя проклинать.              – Попросил за тобой приглядывать, чтобы ты не наделал глупостей.              Джисон не находится с ответом.              Они обходят центр пару раз, бегают по парку, прерываясь на то, чтобы посидеть на покрытых снегом лавочках и немного передохнуть. Феликс вечно оглядывается, но старается вести себя как можно непринужденнее, смеясь над провалившимся в снег Хенджином. И вроде бы все в порядке, пока Джисон тихо посмеивается над шуткой повеселевшего Чонина. И вроде бы все хорошо, пока солнце начинает потихоньку двигаться к горизонту.              Хенджин ноет, что отморозил все конечности и хочет есть, и Феликс протягивает ему шоколадную конфету, умоляя перестать так сильно драматизировать, ведь, Господи, Хенджин уверяет, что вот-вот умрет от голода, если его не покормят. Сынмин толкает его в сугроб без лишних слов, на что тот кричит, что будет жаловаться своей маме, называя его бессовестным и обнаглевшим. Чонин со смехом говорит, что у них все стабильно, и Феликс с ним соглашается, поправляя съехавшую на глаза шапку. Мимо проходит компания щенков-переростков. Душа кипит.              – Кстати, скоро Чанбин приедет, – Чонин вытирает сопливый нос ребром ладони, пока они идут к перекрестку. – Мне Чан сказал, что через недели две можем у него собраться, и как раз Чанбин будет вместе с Соен. Насчет Соен, правда, не уверен, но, скорее всего, она тоже приедет, потому что, как выразился Чан, Соен теперь часть нашей шайки. Короче, еще долго ждать, – снежинки тают в его горячих ладонях.              – Почему долго? – Хенджин убирает с лица выбившиеся из-под шапки темные пряди волос и щелкает жвачкой. – Время пролетит – не заметишь.              Феликс прилипает к боку Сынмина, когда они начинают прощаться, и Сынмин фыркает, говоря, что в телохранители не записывался, но Феликс на это лишь смеется и показывает ему язык. И все-таки остается что-то напряженное в его расслабленном смехе и спокойной улыбке, он будто старается вести себя как обычно, нормально, чтобы не вызывать лишнего внимания. Джисон сталкивается с его голубыми бусинами и ощущает, насколько же много мыслей находится в его голове. Машет рукой, прежде чем направляется в сторону дома. Срывается на бег, задыхается в пробившем кости и плоть желании.              Мама вернется к полуночи, но может и раньше – это проблема. Она в последние дни, бывает, приходит даже на обед, а значит, что нужно действовать быстрее. Если бы Сынмин не потащил их гулять, он бы уже давно проверил и вернулся домой. Если бы у него было чуть больше времени… Джисон на всякий случай кладет в портфель фонарик и горсть фантиков. Зачем – не знает, просто, чтобы были. И дышит. Много, рывками, с болью в груди и рвущимися легкими.              Руки трясутся, сотрясается грудная клетка, когда нужно всего лишь застегнуть молнию на куртке и выйти в подъезд. Всего лишь сделать шаг, чтобы воплотить план в реальность.              Холод смешивается с жаром и пóтом, пробирается под одежду, заставляя тело крупно дрожать, а нервы – накаляться. Подъездная дверь захлопывается, вместе с ней отрезается хрупкий, похожий на стеклянную вазу, страх. Она бьется под ребрами и разлетается на осколки, разрезает нежную плоть, впиваясь в глотку и самообладание.              Джисон не может понять, что на него нашло. Идея родилась сама, возникла из ниоткуда, словно ее просто закинули в его голову и оставили наедине с гниющими жужжанием мыслями, и Джисон ей поддался. Позволил идее разрастись, проникнуть корнями в мозг, впиться в извилины и прорости чем-то большим, чем обычным желанием. Джисон должен пойти в лес и посмотреть. И не важно, что один, не важно, что это может быть опасно. Небо розовеет, прячется за горизонт морозное солнце.              Он понимает, что, возможно, это будет самая большая ошибка в его жизни, понимает, что может не выбраться оттуда живым, но Джисону не страшно умереть. Страшно разочаровать маму и причинить боль друзьям. Если сегодня он не окажется в пленяющем лесу снова, то, наверное, никогда не сможет попасть в него. Это как прыгнуть в пропасть, как окунуться в ледяную воду в попытке задохнуться. Как что-то необъяснимое, тянущее на дно и отвратительно, тошнотворно манящее, от чего невозможно избавиться и что невозможно вытравить из головы. Джисон чувствует, как пошатывается душа под каждым шагом.              Джисон не хотел идти в лес. Он не хотел поддаваться сумасшествию, галлюцинациям, желанию доказать, что он живой и сильный, такой же, как и остальные, настоящий человек. Не хотел отдаваться рукам и позволять себе тонуть в распятии разодранных ощущений, не хотел видеть воспламененные, наполненные теплом и искренней привязанностью глаза, окунаться в них, касаться разгоряченной кожи. Не хотел становиться монстром.              Он самоубийца для самого себя, отчаянный, тянущийся к ласке урод, неспособный вынырнуть из собственного кошмара.              Одержимый страстью быть любимым и принятым.              Мама никогда его не понимала, люди никогда его не понимали и считали странным, отрешенным от мира и неадекватным мальчиком, который не мог связать и двух слов. Джисон готов поклясться, что мама выбрала бы никогда не рожать его, если бы ей дали такую возможность, и она могла вернуть время вспять и сделать выбор. Готов поклясться, что мама так трепетно ненавидит его всем своим хрустальным сердцем.              Он знает, что мама хочет вернуться назад, чтобы все изменить, никогда не связываться с его отцом и никогда не воспитывать инопланетного ребенка с космосом в голове. Джисон слышал, о чем она молилась в одну из ночей. Молилась о лучшей и свободной жизни без оков и тяжести груза на плечах. И в грузе он узнал себя. Захлебнулся в презрении и безысходности, его будто скинули с обрыва прямо в бурную реку и наблюдают за тем, как каждый день он старается из нее выбраться. Над ним словно издеваются, окунают в обиду и злобу, в нежную, зарождающуюся мягким чувством любовь и зависимость от понявшего его человека.              Джисон действительно хочет верить, что Минхо может его понять.              Лес расстилается перед ним мрачной привлекательностью, впивается острыми ветвями в кожу, обгладывает взрывоопасные чувства, впуская Джисона в свою темную глубину. Ему почти не страшно, когда он вцепляется пальцами в лямки портфеля, почти не страшно, когда делает шаг внутрь и осознает: назад пути нет. Лес поглощает его, опускает в котел, в самое жерло, укрывая от чужих глаз и катящегося за горизонт солнца.              Где-то там, в самой чаще, среди склонившихся стволов раскидистых деревьев, скрываются ответы на все вопросы. Крадется тот, чью идею до сих пор не могут разобрать по кускам и склеить окровавленный, вырезанный из плоти и боли пазл. Невинные создания выглядывают из-за елей, машут маленькими ладошками, сверкают большими глазами-звездочками. Джисон почти видит их, когда вглядывается в тени и старается как можно спокойнее выдохнуть.              Он едва балансирует на грани между воодушевлением и раздирающей глотку паникой, пару раз оглядывается назад, чтобы лучше запомнить дорогу. Джисон видит протоптанную дорожку и решает свернуть на другую, более заметенную снегом и ведущую словно извилисто, а не прямо. Будто кто-то шатался из стороны в сторону, но Джисону уверен, что ему просто так кажется. Воображение каждый раз играет с ним злую шутку.              Ноги проваливаются в подтаявшие сугробы – март только-только случился, и становится чуть теплее, – снег засыпается в ботинки, остается мокрым и холодным ощущением где-то в пятках и пальцах. Джисон закусывает губу, перешагивая через поваленное дерево. Дорожка ведет к какому-то знакомому месту.              Он даже не уверен, что сможет найти дорогу обратно, если зайдет слишком далеко. Тропинки разветвляются, Джисон останавливается, чтобы покопошиться в портфеле и достать из него фантики, засунуть в карманы, а один и вовсе, слегка расправив, вставить в снег. Обертка, если на нее посветить, будет отражать свет, и он сможет легко найти выход, но это настолько ненадежно из-за поддувающего ветерка, что Джисон искренне сомневается в своей задумке, продолжая путь куда-то.              Джисон не знает, куда ведет эта тропа, не знает, стоит ли вообще продолжать идти или лучше развернуться и никогда больше сюда не возвращаться. Мысли путаются, превращается в кашу из отрывков разговоров, слов Сынмина, собственных раздумий и срывающегося голоса мамы. Кричат вместе с сердцем и остатками сознания, царапают черепную коробку, рвутся наружу безумством, сковывающим тело и сдавливающим шею. Джисон почти не дышит, пока отодвигает ветки и случайно царапает лицо. Начинает жалеть, что выбрал именно этот пусть из двух других.              Еще не темно, значит, можно идти дальше и не бояться темноты. Значит, что нет ничего страшного в ползущих тенях и абсолютной тишине, нарушаемой лишь тихим дыханием и хрустящим под ногами снегом. Джисон перекрывает мысли представлением успокоения, мнимого умиротворения и чего-то воздушного, едва ощутимого и бесформенного. Он верит, что чувствует, как становится жарче с каждым шагом, чувствует, как плавится, сливается с тающим в руках снегом, утопая ногами и цепляясь пальцами за грубую кору.              Чувствует, как стонет и зовет его лес.              Еще один фантик оказывается воткнутым в сугроб, и еще одно опасение врезается в позвоночник. Джисон не знает, насколько далеко может зайти и когда поймет, что пора разворачиваться. Он даже представить не может, каким будет момент, на котором остановится и скажет себе «нет, дальше я не пойду». Джисон оглядывается назад, осознавая, что давно отошел от входа и теперь за ним остается лишь свежая тропа и покачивающиеся ветви. И что-то начинает потихоньку заводиться в груди.              Он словно во сне, но не в том кошмаре, который видит изо дня в день, а в пугающем, но таком приятном сне о тишине и нежных поцелуях. Джисон теряется мыслями, выходя на очередную развилку, выбирает менее заметенную дорожку, бросая за собой яркий фантик. Феликс, наверное, не обрадовался, если бы узнал, что Джисон мусорит, хотя, должно быть, больше его бы смутило, что Джисон находится здесь, почти в самой глубине вздыхающего леса.              И Джисон дышит вместе с ним, выходя на маленькую полянку. Дорожка, давно уже засыпанная снегом, обрывается, но видно, что есть проход дальше, еще глубже, в трахею темнеющего леса. Солнце садится все ниже. Джисон тянется за фонариком и крепко сжимает его в руке, оставляет фантик около деревца, искренне надеясь, что пометки ему не понадобятся, и он сможет выбраться и без них. Ноги мокрые и ледяные, но Джисону почему-то очень жарко.              Пальцы немеют от того, как сильно он давит ими на пока что выключенный фонарик и другой, свободной рукой впивается в лямку портфеля. Выдуманное ощущение безопасности. Эфемерная храбрость и уверенность в собственных действиях.              Он замечает не так далеко дорожку, плавно вытекающую из другой, видит более свежие следы вдали, и что-то начинает умолять его развернуться и рвануть обратно, потому что они явно были сделаны несколько часов назад, совсем новые и не заметенные снегом. Джисон кидает фантик уже на автомате, замирает душой и разгоняющимся сердцем, ступая по вытоптанной дорожке.              Беги. Развернись и беги, пожалуйста.              Мысли воспламеняются. Джисон идет дальше, переступая через тревогу и бурлящий в крови страх. Еще не время. Еще немного, совсем чуть-чуть, и он пойдет домой, навечно справившись с желанием увидеть, что находится в самой чаще зашевелившегося леса. Солнце склоняется все ниже. Приходится включить фонарик.              Джисон знает, что не найдет здесь глаз, которые снятся ему в каждом кошмаре, потому что это другие глаза. Знает, что если встретится лицом к лицу с тем, кого не могут поймать на протяжении полугода, то больше никогда не вернется домой и не поговорит с мамой. Никогда не увидит шуршащего конфетами Феликса, не увидит улыбчивого мальчика-лиса Чонина и не испугается чуткого взгляда Сынмина. Никогда не сможет еще раз понаблюдать за влюбленным Хенджином, не услышит шутки и смех Чанбина, не окажется в теплых объятиях Чана. Больше никогда не коснется ладоней Минхо и не утопится в его нежных океанах, не узнает, какие на вкус его шершавые губы и каково это, трепетать чувствами от одного лишь короткого прикосновения. Джисон не хочет принимать себя. Виски пульсируют.              Тишина разрывается резким вскриком и раздается эхом, отскакивая от замерзших стволов и заледеневших веток. Джисон готов поклясться, что этот крик почти сравним с человеческим, но это всего лишь вспорхнувшая ворона. Всего лишь его накрученная фантазия и сигнализация, вопящая о том, что пора уходить.              Он почти не смотрит назад, двигаясь все дальше и дальше, нарастает тревогой, ядовитым страхом, смешавшимся с детским, таким плюшевым интересом. Джисон останавливается на половине широкой тропинки, чтобы немного подышать и подумать, стоит ли продолжать идти. Голова раскалывается. Он не сразу замечает огромную яму в снегу, отмирает, подходит поближе, светит фонарем, разрываясь сердцем и натянутыми нервами.              Снег смешан с грязью и желтой, почти коричневой влажной травой. Джисон не ошибся, когда думал, что здесь был кто-то до него несколько часов назад. И, возможно, этот кто-то находится совсем рядом. Паника забивается в горле. По виску течет.              Если сейчас он не остановится и не сбежит, то его найдут. Космос ласкает изнеженный страх, прижимается к границам сознания, подталкивает вперед, ближе к срывающемуся рассудку. Джисон отключается от мира и идет дальше, концентрируется на холоде и ощущении распластанного влечения, в очередной раз отодвигает ветви, выходит на новую поляну, светит фонариком вдаль, где деревья расступаются перед ним и открывают одну единственную широкую тропу. Тишина вздрагивает пульсом. Хочется расщепиться.              Перед глазами плывет одно и тоже повторение: ветки, несуразные, обнаженные, расставившие в стороны свои пальцы, деревья, снег и дорога. Это похоже на сумасшествие, на сон, в котором он просто к чему-то идет, не понимая, куда ведет путь. В котором он тянется к рукам и теплу, уходя от реальности и осуждения близости. Сон рассыпается, растворяется под осознанием размытого происходящего, и Джисон боится, что уничтожится вместе с ним, как самоуничтожаются на небе звезды и срываются с потолка картонные, неуклюжие и угловатые изображения у Феликса в комнате. Глаза намокают, всхлипывает пластилиновая душа.              Один поворот направо, другой налево. Иллюзия выбора. Джисон не думает, когда идет по заметенному пути, словно он сможет провести его дальше, откроет то, чего не видели другие. Фантик падает на снег, вместе с ним скатываются по щекам слезы.              Джисону не страшно, ему холодно и жутко от понимания, насколько глубоко он зашел. Холодно от понимания, что его секрет останется при нем, и он не сможет поделиться им даже с кошкой в подъезде, потому что это ненормально. Люди не поймут его, никто не поймет его. Даже Минхо, такой же отстраненный и странный Минхо никогда не поймет его мыслей и идей, ведь Джисон особенный мальчик. Так мама говорит всю его жизнь, так мама пытается внушить, что Джисон не похож на других, что он болен, и она не ошибается, ведь это так и есть. Приговор врезается в извилины выкрученного мозга, кости скрипят под ногами.              Он не знает, сколько времени прошло с момента, как он вошел в лес. Не знает, что будет делать, если заблудится и начнет сильнее замерзать. Не знает, к чему приведет его больное желание проверить. Джисон ощущает себя за пределами, за оболочкой и воспламененным миром, не может снова начать размеренно и осторожно дышать, цепляясь курткой за что-то острое и оборачиваясь лишь на мгновение, чтобы увидеть торчащий из-под снега длинный кол.              Беги.              Сознание кричит. Джисон двигается все дальше и дальше от понимания происходящего.              На глазах вырастает небольшая хижина с темными окнами и почерневшей древесиной, не огражденная ничем, кроме нескольких выпирающих из сугробов кольев. Территория не расчищена, но он видит маленькую дорожку, ведущую к погрызенной двери с висящим на ней замком. Джисон оглядывается назад, по сторонам, еще раз и еще, светит фонариком в когда-то зеленые кусты, в заколоченные окна, втягивая носом воздух, перемешанный со сковывающим легкие морозом.              Сворачивает на другую тропинку, огибающую маленькое строение, напоминающее будку уличного туалета, идущую мимо хижины и вспыхивающей мысли скорее бежать отсюда как можно дальше. Джисон отслаивается от настоящего, прилипает к стенкам вакуума, входя в коридор из деревьев и взревевших чувств.              Свет фонаря натыкается на что-то яркое. Джисон щурится и подходит ближе, ныряет ногой в проваливающийся снег, впивается зубами в кровоточащую губу, стараясь выбраться из вцепившегося в тело мороза. Он не дышит, выдергивая ногу из снега. Поднимает глаза на голубую, намотанную на ветку ткань. Разум игнорирует подкрадывающееся к горлу самоуничтожение. Идет счет до нуля. Кровь кипит.              Взгляд ниже, чуть глубже в ствол дерева. Паника размазывает самоощущение.              Ошметки крови и мяса пропитывают снег бордовым безумием, стекают по колу. Джисон делает шаг назад, отказываясь верить в происходящее. Делает шаг назад, захлебываясь в зашкаливающем пульсе.              Чья-то нежная плоть насажена на торчащие ветвями колья, словно на массивные рога оленя. Она сочится свежей кровью и теплом вздыхающей, распоротой грудной клетки, мягкого живота, вывернутого наизнанку. В нем лишь остатки скрученных органов, розовая, словно все еще подрагивающая в спазмах кишка и грубое отверстие ниже. Ребра выпирают. Тошнота прилипает к горлу.              Он не может пошевелиться, глядя на кровоточащие остатки когда-то живого тела, не может оторвать глаз и хотя бы обернуться. Слезы застилают обзор. Джисон слышит, как плачет инопланетная душа.              Всхлипывает громко, с надрывом, вытягивает ноги из снега, стискивая зубы и сглатывая вязкий ком. В глотке настолько сухо, что невозможно нормально дышать. Невозможно оставаться в себе.              Джисон идет спиной назад, не чувствует трясущихся рук, не чувствует немеющих ног и подкашивающихся коленей, оборачивается всего на мгновение, разворачивается, срывается на бег, не глядя на тропу и под утопающие сапоги. Он не видит, куда бежит, когда вмазывается руками в сугроб, не видит, как путает дорожку, спотыкаясь о толстые корни дерева. Задыхается в истерике, скатываясь вниз по небольшому склону и падая лицом в грубый снег.              Рассеченные колени ноют, фонарик вылетает из набухшей ладони. Джисон сжимается телом и рассудком, лежа в ветвях, впивающихся в рыдающую спину. Остатки сил и сознания прижимаются к сердцу.              Я больше не могу.              Конечности ощущаются не своими, чужими, ненастоящими и наполненными синтепоном. Джисон поднимается на ноги через всхлип и звенящую боль где-то в затылке, теряется во всплывшей галлюцинации. Он старается не смотреть на наблюдающие за ним тысячи глаз, когда идет туда, откуда бежал. Дрожит всем мягким телом, когда понимает, что забыл фонарик. Еще не настолько темно. Еще есть шанс выбраться и вернуться домой.              Джисон чувствует, как мокнет кожа под одеждой, чувствует, как скручивается желудок, кружится голова, и сверкают под веками звезды. Сердце прижимается к мясу, пробивает ткани, заставляя Джисона оставаться в себе и продолжать дышать. Он замечает блеск фантика, проходя хижину. Раздвигает ветви, чуть не валясь с ватных ног.              По ощущениям он шел сюда полчаса. По ощущениям эти полчаса сравнимы с вечностью.              Он срывается на бег, насколько позволяют отмирающие конечности, не слышит, как громко, переходя на крик, плачет, чуть не запинаясь о собственные ноги. Джисон щурится, размазывает слезы по лицу, горит щеками и набухшим горлом, ломая растопыренные ветки и цепляясь за лямки порванного портфеля. Выбегает на маленькую поляну, чувствует, как больше не может дальше бежать, и опирается руками на разъезжающиеся колени. Набирает в ладони снег и наполняет им рот, проглатывая тающие куски и сжимая ходящие от ледяного холода челюсти.              Еще немного, еще чуть-чуть, и он выберется. Остается только снова начать бежать, ползти к выходу и разламывающему кости спасению. Голова раскалывается.              Джисон ищет глазами брошенный где-то здесь, совсем рядом, фантик. Идет к нему, цепляется за расклеивающиеся, судорожные вдохи, сотрясаясь всем нелепым телом и пониманием реальности. Он чувствует, как промерзает всеми внутренностями, как насаживается на выглядывающие ветви, становясь тем расчлененным убожеством и самоуничтоженным созданием. Мысли трещат. Джисон выходит на следующую тропинку и захлебывается в кровавых, обжигающих губы соплях.              Мир разъединяется, делится на ощущения и понимание, давится ядовитой, шипастой болью и вгрызается в толкающееся в груди сердце. Джисон смотрит мимо дорожки, куда-то в сторону, в самые кусты, в деревья и глушь. Туда, где раздвигаются ветви от больших, похожих на вилы, рук, и появляется чья-то наклоненная, чернеющая темнотой и безумным блеском огромных глаз голова. Он не кричит и не дышит.              Не понимает, галлюцинация это или правда.              Джисон срывается с места, не чувствуя собственного тела, движется на остатках инстинкта самосохранения и выгоревшего страха. Оказывается на знакомом месте, рассекает колени, когда снова падает и поднимается, чтобы вновь рвануть вперед, зная, что он идет за ним. Смерть дышит в спину. Задыхается любопытный, истерзанный щенок.              Вон там, за елями, чуть дальше, в расступившихся березах он видит выход и спасение. Видит мигающий свет одинокого уличного фонаря и дряхлые многоэтажки. Бешеная тревога выталкивает его из жерла. Граница размывается.              Он видит бежевую «Жигули», стоящую не так далеко, видит, как кружатся снежинки, как горят в квартирах окна, и Джисон готов упасть прямо здесь и снова зарыдать от осознания, что он выбрался.              Ноги сами ведут его в пыльный подъезд, где пахнет сигаретами и чем-то спертым, давящим на легкие тошнотворной тяжестью. Он хватается руками за перила сыплющейся лестницы, пока волочит по ней слабеющие с каждым шагом ноги, опирается на стену, останавливаясь у породнившейся двери. Его никто не ждет, но Джисон знает, что его примут. Он стучится пару раз, плывет взглядом и мыслями.              Дверь открывается, и Джисон расщепляется вместе с чувствами.              Он не видит лица, падая в чужие руки, всхлипывает разрастающейся, накрывающей паникой и истерикой, прижимаясь к теплой груди и отключаясь сознанием, слыша лишь встревоженный голос Чана и отдаленно – вышедшего из комнаты Минхо.              Ребенок вздрагивает повиснувшим в руках телом и мажет окровавленным носом по светлой футболке. Минхо сталкивается с испуганными глазами Чана и заводится сердцебиением, подходя ближе.              Портфель скатывается со спины, куртка, грязная и порванная сбоку, расстегивается резким движением, когда Чан удерживает Джисона на ногах и ждет, когда Минхо справится со своими трясущимися пальцами и сможет хотя бы немного помочь. Насквозь мокрые сапоги летят в сторону. Минхо не может смотреть на разодранную ткань штанов и кровоточащие синие коленки, не может видеть Джисона, безвольного и ослабленного, таким.              Он все еще всхлипывает, когда Чан аккуратно садит его на пол, чтобы снять пропитанные пóтом свитер и кофту, роняет голову, когда ищет размытым взглядом лица и глаза, проталкивает в глотку воздух, ощущая, как ладони жмутся к щекам и заставляют оставаться здесь, не отключаться. Минхо боится так не к месту, неправильно и ненужно расплакаться, глядя на тянущегося к прикосновениям Джисона, боится треснуть и разбиться, рассыпаться перед ласковым и трясущимся инопланетным созданием. Он оборачивается и ловит растерянный взгляд Чана, просит поднять Джисона на руки и отнести в ванную.              И он крошечный, едва живой и растерзанный, мучительно слабый, усаженный в чугунную ванну с просьбой держать голову и держать глаза открытыми. Джисон почти не слышит тихие голоса, чувствует лишь, как ладони касаются обнаженной кожи на груди и укладываются на сердце. Слышит, как Минхо шепчет о том, чтобы он не переставал дышать.              Теплая вода ощущается обжигающей. Она воспламеняет такие же выпирающие, как и там, глубоко в лесу, ребра, отогревает набухшие пальцы и стекает по горящему лицу. Джисон словно возвращается в сон, в котором видел полыхающий лес, меняется с ним местами, сгорая в пожаре тревоги и сковывающей тело боли. Он выпадает из сознания раз за разом, возвращается, сталкивается с блестящими, такими большими и трепетными глазами, видя, как изгибаются брови Минхо, и как поджимаются его потрескавшиеся губы. Видя, как он едва держится, чтобы не сорваться и разделить его боль вместе с ним, как переплетаются его пальцы с его собственными, как Минхо оборачивается, когда Чан входит в комнату с ватой и какими-то бутыльками.              Минхо боится сделать лишнее движение и навредить, боится слишком сильно надавить, боится, что Джисон снова исчезнет, намыливая его волосы и спину, каждый раз проверяя, здесь ли он. Чан помогает ему приподнять Джисона, чтобы смыть всю грязь и кровь, помогает держать себя в руках, напоминая, что сейчас они единственные, кто есть у Джисона, и кто могут его защитить. Единственные, кто могут его успокоить и не позволить утонуть в накатывающей с каждой секундой все больше панике.              Его кутают в полотенце и снова садят на пол, прижимают вату, смоченную в зеленке, к разодранным коленкам, шепчут, что все будет в порядке, просто нужно немного потерпеть и подождать. Шепчут, что он не один, когда Джисон снова начинает плакать.              Перед глазами мелькает насаженное на колья, изуродованное и распотрошенное туловище, мелькает черное, проглядывающее в ветвях лицо и его обезумевшие глаза. Джисон сжимает запястье коснувшейся его руки, поднимает взгляд, сталкивается с двумя мягкими океанами и боится увидеть вместо них чужие. Боится запутаться, потерять грань между реальностью и вакуумом, лопаясь поролоновым сердцем и расчесанными венами. Минхо словно опадает перед ним с тяжелым вздохом, садится поближе, утыкается в сгиб между шеей и плечом, обвивая его руками и скользя губами по коже. Говорит о том, что все-все знал.              Знал, что Джисон сорвется. Знал, что Сынмин не уследит, потому что они разговаривали намного больше и дольше, чем передал недавно Сынмин. Потому что Сынмин поделился всеми своими догадками и сказал, что Джисону может сорвать крышу рано или поздно.              Пол холодный. Чан тихо предлагает отвести его в комнату, трет лицо ладонями, до сих пор не веря, что все, происходящее сейчас, – явь. Он не знает ни о чем, что делал Джисон до этого, ведь Минхо упрямо молчал на все вопросы. Не понимает, почему Джисон оказался у них, уничтоженный и раздробленный на тысячи крошечных чувств. Он разговаривал с Минхо, много разговаривал с того момента, как застал их на кухне, но каждый раз Минхо просил не поднимать эту тему и оставить его в покое. Просил никому не рассказывать и просто забыть, потому что Минхо ошибся, заплутал в мыслях и желаниях, позволил себе больше, чем следовало бы, а Джисон, ведомый и затуманенный, поддался. Потому что это неправильно и стыдно. Непозволительно.              Джисон чувствует, как приземляется на мягкую кровать, как ему протягивают чистую и сухую одежду. Как держится на грани, постепенно скатываясь в панику. Он будто вот-вот умрет, растворится и испарится, будто сердце пробьет грудь и разорвет ее на части. Он будто снова там, в лесу, в холоде и страхе, в пронзающих тело ветвях и под внимательным наблюдением. Снова лишь кукла в чьей-то власти, движимая невыносимой, одержимой идеей.              Живот сжимается в спазме, вздрагивают легкие, и ломаются кости. Джисон жмурится до вспышек и кругов под веками, ударяется затылком о холодную стену. Ему больно, ужасно сильно больно, и эта боль несравнима ни с чем на свете, с него словно сдирают оболочку, его словно ломают на части и снова собирают, перекручивают в мясорубке и перемалывают остатки разума. Смерть вылизывает позвоночник. Он так и не поговорил с мамой.              Тело выгибает в мученических страданиях, кипит душа, разрываются легкие, когда Минхо вновь и вновь ловит его ладони и ищет хоть какую-нибудь поддержку в замершем взгляде Чана.              – Я не знаю, что делать… – Минхо срывается шепотом с губ, срывается мокрыми глазами и подрагивающей грудью. – Мы ведь н-не можем вызвать скорую, да? – возвращается к Джисону, тянет на себя, ближе, теплее, ощущая, насколько сильно он напрягается в руках.              – Его заберут, Минхо. Мы не можем, – Чан качает головой, двигаясь спиной к выходу из комнаты. – У нас было успокоительное, я принесу, – и он тоже не знает, чем может помочь.              Скрывается за дверью, прячется на кухне, роясь в таблетках в поисках нужных. Все валится из шкафчика, падает коробочками и блистерами на пол, перемешивается в подкрадывающийся хаос, и Чан старается сохранять хотя бы каплю спокойствия, потому что кто-то из них двоих должен оставаться в себе и не поддаваться тревоге. Минхо не справляется, он полетел психикой еще в момент, когда Чонин полез туда, куда не следовало, пусть и Чан уверен, что это случилось гораздо раньше. Каким бы сильным ни был Минхо, он все еще жутко волнуется за тех, кто находится рядом. Боится потерять еще одного близкого человека.              Минхо чувствует, как расслабляется тело в руках, как намокает футболка в том месте, где Джисон утыкается лицом. Он подтягивает его поближе, почти на колени, гладит по спине, волосам, почесывает кожу головы, понимая, что Джисон не вернется так быстро. Чан возвращается со стаканом воды и таблетками, садится рядом, ловя бегающий взгляд, и что-то с ужасом бьется внутри от одного лишь осознания.              Он видел эти глаза три года назад. Такие же испуганные и переполненные всепоглощающей болью. Такие же требующие поддержки и помощи.              Но теперь в них остается желание спасти и уберечь, сделать то же, что Чан сделал для него, когда он был на грани. Отдать всю заботу человеку, который заслуживает ее не меньше его самого, и Минхо никогда не был уверен, что такой человек однажды появится здесь, у него в руках и ошеломленном сердце. Чан не ошибался, когда видел в них схожесть. Не ошибался, когда думал о том, что их знакомство закончится чем-то сильнее и глубже, чем обычным приятельством.              Джисон отрывается от плеча и поднимает голову, молчит, цепляясь за размытые черты лица, ищет глаза, смотрящие на него, льнет поближе, к самой груди, и что-то щелкает в Минхо, когда Джисон тянется к ладоням и ищет больше телесного контакта. Словно это все, что ему сейчас так необходимо. Пальцы переплетаются. Чан пытается намекнуть на таблетку, чтобы избежать второй волны, потому что Джисон снова напрягается и тычется носом в шею.              Губы мажут по виску в просьбе принять лекарство. Заставить Джисона что-то сделать настолько легко, что можно даже не говорить нежное «пожалуйста», ведь он уже здесь, снова напротив, ловит каждое слово и концентрируется на взгляде, перекрывая поток мыслей и запивая его водой. Он дышит тихо, перебирается на колени, так, чтобы теплее и теснее, чтобы касаться горячих ладоней, жаться губами к ключицам и больше никогда ни о чем не думать. Ему плевать на Чана, который сидит вместе с ними и молчаливо рассматривает плакаты и стопки книг, плевать на тикающую стрелку часов. Просто не хочется случайно раствориться в обнимающих его руках и навсегда исчезнуть.              Минхо вновь что-то шепчет – Джисон не слышит из-за вакуума, – повторяет чуть громче, ожидая, когда он на него посмотрит. Ему нужно быть убежденным, что Джисон не уходит в себя и все еще слушает, поэтому просит поднять голову, укладывает ладонь на щеку, убирает упавшие на лицо волосы за уши и мягко-мягко касается кожи, пока Джисон тянется к каждому прикосновению, наклоняется к руке, к пальцам, к прикосновениям, ближе к ощущениям и жизни. Минхо коротко бросает взор на задумчивого Чана.              Джисон не помнит, о чем Минхо спрашивает, но он явно не ждет ответа, довольствуясь только тем, что Джисон хотя бы его слышит. Сердце успокаивается, мысли словно убавляют, ставят на минимальную громкость, и жутко хочется спать. Всплеск тонет в убаюкивающей нежности, расслабление аккуратно накрывается одеялом.              Коробочки из-под таблеток собираются с пола, повисает напряженная, вздыхающая непониманием тишина. Чан расставляет препараты чуть ли не по алфавиту, создает видимость идеального порядка, контрастирующего с ураганом внутри, и много-много думает, лишь иногда поглядывая на серьезного Минхо. Они оба переживают нечто странное, непохожее на все, что испытывали раньше, пусть и Чан жутко перепугался в день, когда к ним прибежал такой же разломленный и паникующий Чонин. Он будто переживает все те эмоции, возродившиеся в тот момент, заново, хотя не так сильно, как в первый раз. Минхо бьется затылком о стену, когда откидывается назад и скрещивает руки на груди с тяжелым выдохом.              – Как думаешь, что он видел? – Чан знает, что не стоит вообще что-либо говорить, но не может вот так просто все время молчать, когда с каждой секундой Минхо все больше начинает погружаться в себя.              Минхо обращает на него внимание, качает головой, подтягивает одно колено к груди, сидя на покачивающемся табурете, и опускает взгляд в пол. Невыносимо много переживает.              – Не знаю, – и отвечает честно. Минхо поднимает глаза, сталкиваясь с такими же, как и у него, наполненными искренним страхом. – Но он был в лесу и с кем-то там столкнулся. Возможно, было именно так. Я ни черта не понимаю, Чан. Он был до этого в лесу, таскал туда Феликса и Чонина, что уж говорить, в тот раз, когда они впервые все вместе остались ночевать у нас, Джисон собирался ночью пойти в лес, но я вовремя его словил. Я не рассказывал, боялся, что ты будешь за них всех беспокоиться, а у тебя и так забот по горло, боялся, что ты его, дурака, вышвырнешь, хотя терпеть его не мог. Он не такой, ему не справиться без людей рядом. Поэтому я постоянно созванивался с Сынмином последние несколько недель и спрашивал, нормально ли все у Джисона, потому что он другой. Если бы мы все были рядом с ним, этого бы не случилось, – душа трещит. Минхо поджимает губы, стараясь держать себя в руках.              Чан не знал, но догадывался, что от него многое скрывают. И, узнай он раньше, то никакого Джисона рядом с ними сейчас бы не было. Узнай он раньше, то предпринял бы намного больше, чем смог, чтобы Чонин оставался в безопасности. Чан не жестокий и не строгий, он всего лишь так же, как и все остальные, боится потерять близких. Он молчит с минуту, обдумывает все сказанное, опираясь одной рукой на столешницу.              – Нет, он бы все равно полез в лес. Его бы ничего не остановило, – Чан заканчивает диалог, оставляя Минхо на кухне наедине со своими мыслями. Уходит в свою комнату, закрывается от всего, что происходит за ее пределами.              И Минхо чувствует себя паршиво из-за того, что раскрыл тайну инопланетного мальчишки. Возвращается к нему, надеясь, что он все еще спит, но видит только сгорбленное тело на кровати и глаза, смотрящие ровно на него. Сердце теплеет.              Джисон давит слабую улыбку – единственное, на что способно его ослабленное самоощущение, ластится к прикосновениям, когда Минхо оказывается рядом и протягивает руки. Он ни о чем не думает, пролезая в его объятия, не может собрать в кучу даже пару мыслей, вжимаясь лицом в горячую шею и скользя губами по ней. Джисон чувствует, как бегут мурашки по чужой коже, чувствует слишком много всего, тихо вздыхая и щекоча ее ресницами. Грудь вздрагивает.              – Можно я позвоню маме? – Джисон отрывается, чтобы словить удивленные темные блюдца. – И… можно я останусь у вас? – вдох дрожит. Он снова льнет к ладони, легшей на мягкую щеку.              – Да, – ответ на все-все. Минхо бросает взор мимо него, чтобы посмотреть на время. Уже давно за девять вечера. Джисон проспал всего полтора часа, но выглядит чуть лучше, пусть и его глаза все еще красные и опухшие. – Она не будет ругаться?              Джисон пожимает плечами, укладывая свою ладонь поверх чужой, что немного меньше, чем его собственная, молчаливо прикрывает глаза, просто тихонечко дыша и приглушая усмиренные мысли. После всего, что произошло сегодня, он не может даже много думать, но не то, чтобы это сейчас требуется. Минхо не просит и не давит, принимает абсолютно все, что Джисон делает, и это самое драгоценное и важное, что есть у них на данный момент. Джисон вдруг отрывается и оборачивается, глядит на часы, надеясь, что мама уже вернулась домой.              В коридоре тише, но чуть прохладнее, чем в комнате. Джисон держит Минхо за руку, пока набирает выученный наизусть номер, сцепляется пальцами, прижимая трубку к уху и надеясь, что мама ответит.              Короткие гудки. Мама отвечает только на второй звонок.              – М-мам, это я, – голос вздрагивает. Джисон неожиданно даже для самого себя намокает ресницами, осознавая, что наконец-то может с ней хотя бы немного поговорить. – Я проект с Феликсом делал, мы засиделись, а сейчас уже поздно, в общем, – сердце заводится, – я останусь у него, ладно? У него родители даже рады, так что…              – Ты опять наплевал на все, что я тебе говорила, Джисон. Сколько раз еще я должна поругаться с тобой, чтобы ты начал меня слушать?! – мама почти кричит, и Джисон знает, что Минхо, поглаживающий его костяшки, прекрасно это слышит. – Сколько еще должно детей умереть, чтобы ты перестал вечерами ошиваться непонятно где?! Я звонила на номер, который ты оставил в прошлый раз, не ври мне, ни у какого Феликса тебя нет! Где ты находишься, какого черта ты вообще думаешь, что можешь мне врать?! Я каждый день убиваюсь ради тебя, ради того, чтобы ты, неблагодарный, продолжал нормально жить, а ты п-просто вот так относишься к матери, которая жизнь свою ломает только для тебя! – мама срывается. Джисон глубоко вздыхает, боится случайно расклеиться.              – Я у Чана и Минхо, – выходит намного тише, чем хотелось бы. – Помнишь, Феликс отпрашивал меня, чтобы я пошел к ним на ночевку? В-вот я у них, – голос трескается, вместе с ним идет по швам дрожащая душа.              Минхо затаивает вздох, сталкиваясь с блестящими, такими расстроенными глазами.              – Если еще раз ты без моего разрешения пойдешь после школы, ты больше из дома никогда не выйдешь. Ты меня понял? – Джисон кивает, но вовремя осознает, что мама не может этого видит. Приходится ответить лишь едва слышным «да». – Завтра вернешься – поговорим.              Мама сбрасывает трубку, а Джисона словно сбрасывают с обрыва. С другой стороны, мама не стала говорить о том, чтобы он немедленно шел домой. Джисон бы не смог появиться при ней в таком состоянии, и он не знает, что случилось дома, если бы он остался один на один с самим собой. Минхо не позволяет ему снова расплакаться, даря нежную улыбку и понимающий взгляд.              И с ним так хорошо и легко.              Не требуется слов, чтобы выразить благодарность, лишь глаза в глаза и ладонь в ладонь, один крошечный мир на двоих, разделенный в тесноте комнаты и узкой кровати. Джисон не хочет ни о чем говорить, укладываясь головой на чужое плечо, не хочет больше ни о чем думать, пока Минхо рядом, пока Минхо играет с его ладонью и пересчитывает пальцы, переплетается своими, чертит на внутренней стороне узоры, понятные только ему.              Но Джисону необходимо рассказать хоть что-нибудь, иначе он замолчит навсегда. И Джисон понимает это ровно настолько же, насколько не хочет ничем делиться и проживать все заново. Сердце подскакивает, долбится о ребра и ноющий позвоночник.              – Прости, – все, что он произносит, прежде чем отрывается от плеча и старается словить вопрошающий взгляд. Минхо не отвечает, но внимательно слушает и ждет, когда Джисон продолжит. Сердце где-то в горле. – Что не дал обещание в последнюю встречу и пошел туда. Я знал, что не смогу тебе ответить и… Не пойти. Я живу со всем этим, ну, – запинается, тщательно подбирает слова. Минхо выводит круги на его ладони. – С идеей увидеть и узнать, переступить через себя и свои страхи уже очень долго. И каждый день эта идея, нет, желание давило на меня. Я не знаю, как объяснить, но, чем больше я пытался его задавить, тем сильнее оно становилось, выражалось во снах, в г... галлюцинациях, – взгляд вниз. Минхо осторожным прикосновением ко второй ладони просит посмотреть на него. И Джисон слушается, поднимает глаза, сталкивается с теми, что напротив, что теплые и мягкие, поддерживающие и понимающие. За вздохом следует попытка собрать все мысли в кучу. – У меня почти не получалось спать, а если и получалось, то я видел одно и то же, и я боялся просто сорваться на ком-нибудь. Знал, что если не сегодня, то больше уже никогда, словно я потеряю часть чего-то важного, если не пойду и не посмотрю, что происходит в лесу. Я почти в каждом сне видел, как он горел и видел глаза, – сердце ускоряется. – Твои глаза. Но потом они сменились на безумные, и я испугался, поэтому просто пошел к тому, чего боюсь и, в общем… Т-там было чье-то тело, точнее, – Джисон сглатывает, ловит удивленный взгляд, сильнее сжимая горячие ладони, – туловище. Распотрошенное, с ребрами наружу и ошметками мяса, – голос дрожит. Джисон смаргивает слезы. Воспоминания врезаются в черепную коробку, но они больше не кричат, они настигают ледяной волной накатывающего страха. – Я побежал, потерял где-то там фонарик, а потом увидел среди деревьев человека. Я-я даже не знаю, был ли он реален, потому что я все время был будто в бреду, будто снова находился за границей, это случалось очень давно, потом проходило, и все было нормально, но недавно со мной произошло то же самое, когда я сидел на кухне. Я словно рассыпался за столом, понимаешь? Стал маленьким и лопнул, как браслет из бусин. И мне казалось, что все это правда, но я так и оставался сидеть перед мамой, и это была просто обычная галлюцинация, из-за которой я начал теряться. И т-тот человек был похож на того, кого Чонсу описывал в своем дневнике, то есть, – Минхо снова перестает понимать, и Джисон спешит хоть что-нибудь объяснить, говорит быстрее, задыхается в словах. – М-мы с Феликсом были в лесу не так давно, может, месяца четыре назад, и там мы нашли его дневник, г-где он писал о Леснике, и он был большим и черным, с огромными руками, и я видел точно такого же, т-только наяву, с безумными глазами. Он смотрел н-на меня, и тогда я снова побежал и оказался з-здесь, – руки дрожат. Глаза, ласковые и заботливые, смотрят на него с нескрываемым волнением. Минхо отпускает ладони, чтобы притянуть его поближе. – Никогда я не видел столько всего за несколько недель, – шепот срывается с губ. Джисон вьется руками вокруг шеи, опуская взгляд. – Я ненормальный, я странный, Минхо, – приговор впивается в грудь.              Минхо молчит, и Джисон не ждет от него ничего. Минхо молчит, и Джисон рад, что он его не оттолкнул и выслушал, и это единственное, чего он хотел все время, всю свою жизнь. Он вновь поднимает глаза, и сердце взрывается под ребрами.              – Мне нравится все странное, – и это такая откровенная глупость, что Джисон не сдерживается.              Он смеется тихо, спускает руки, утыкается лицом в плечо, содрогаясь в сопливом смехе и мягком-мягком ощущении чего-то непозволительно нежного. Минхо подхватывает его смех, понимая, какой бред сказал, но этот бред был слишком искренним, чтобы считать его очередной ошибкой. Джисон вскидывает голову, не переставая смеяться, и качает ей на выдохе. Минхо чудесный.              – Я болен, Минхо. Мне страшно, что из-за меня могут пострадать другие, потому что я уже привел к этому Феликса и Чонина. Я боюсь, что ты тоже можешь-              – Не говори такого, – Минхо перебивает, снова укладывает ладонь на щеку – любимое место, не иначе – и становится чуть ближе, носом к носу, душой к душе. – Слышишь? Не говори. Твоя болезнь – не приговор.              И он словно читает мысли или видит чуть больше, чем стоило, потому что Джисон никогда никому ни о чем таком не рассказывал. Он даже не произносил этого вслух.              – Т-ты ведь не знаешь, – страх запечатывается в глазах. Минхо ждет продолжения, но Джисон не хочет говорить дальше. Прикусывает обжигаемую чужим дыханием губу, жутко-жутко стесняется и боится. – Мне поставили шизофрению. Неподтвержденную, с вопросом рядом и не до конца исследованную, потому что мама испугалась, и окончательного диагноза так и нет… Она очень сильно злилась, когда увидела, что написал врач, а потом просто сказала, что я не буду больше ходить к психотерапевту, и я сам отказался. Думал, что стану сильнее, оказалось иначе… Это все… Так трудно, – Джисон нервно усмехается, перебирает ткань футболки Минхо, чувствуя, как быстро бьется сердце.              – Но это не делает тебя плохим человеком, Джисон. Это не делает тебя не человеком, ты просто немного другой, отличаешься от остальных, но ты все еще нормальный, такой же человек, как и остальные.              Держаться больше невозможно. Джисон поддается вперед, чуть не сталкивается носами и крепко-крепко обнимает, укладывая голову на плечо и вкладывая свое сердце в легшие на лопатки ладони. Сжимает так крепко, что Минхо едва ли может дышать, и глубоко вдыхает, чтобы не поддаться эмоциям.              – Спасибо, – все, что он произносит, и этого достаточно.              Достаточно, чтобы Минхо зарылся пальцами мягкие волосы и мазнул губами по виску, достаточно, чтобы Джисон так искренне захотел его поцеловать.              Даже если это неправильно и грязно. Даже если Минхо разделяет с ним одну мысль на двоих, ощущая, как быстро бьется сердце в его хрупкой груди, и как громко он думает, отрываясь от плеча и задерживаясь на мягких глазах. С какой силой он сдерживает сносящий порыв, опуская глаза на губы всего на какое-то там мгновение, дающее зеленый сигнал, так и вопящее безмолвное и нежное можно.              Джисон упирается руками в его плечи, поднимая взор выше, в глаза. Ищет в них хоть что-нибудь, кроме полыхающего и манящего желания. Хоть что-нибудь, что сможет спасти их от падения в ласковую бездну. Минхо проводит ладонями по его талии, касается дрожащих ребер, укладывая одну на долбящее кости сердце, чувствует, как мечется инопланетный ребенок, качая головой. Не сегодня, не сейчас. Джисон срывается на вздох, и Минхо ни о чем его не просит и не торопит. Лишь делится улыбкой и легкостью прикосновений, когда Джисон в смущении прячется в его ключицах.              Чан больше не выходит из своей комнаты, и Минхо обещает себе поговорить с ним завтра, когда Джисон будет дома. И, наверное, это правильное решение из всех, потому что сейчас не время. Не время, ведь Джисон приклеивается к нему всем телом, ищет поддержку, ласку, касания, натягивая одеяло повыше.              И Минхо не может ему их не дать. Он льнет губами ко лбу, оставляет на нем смазанный поцелуй, не видя в темноте, насколько сильно розовеет чужое лицо, и сам радуется тому, что они выключили свет: уши горят огнем, нагревается трепещущая душа. Джисону больше не страшно.              Не страшно увидеть кошмар, не страшно задохнуться в мыслях и желании, не страшно быть непонятым, потому что Минхо здесь, и Минхо его не оттолкнул. Минхо прижал лишь ближе и подарил ему ощущение безопасности, переплетаясь пальцами под одеялом и сплетаясь красными нитями судеб. И Джисон так бесповоротно вляпался в его глаза.              Звезды нежностью взрываются под ребрами.