Распятие хрупкой бездны

      Космос тонет в мыслях, проникает под свитер, под кожу, зудит венами и химическими ощущениями. Вот он – шаг в пропасть, в долгожданную бездну, где не существует никого, кроме него одного, стонет болью одиночество, и разрывается хрустальное сердце. Осколки разлетаются в хрупкой груди, растекается вязкая нежность – намек на необъяснимость, то, от чего невозможно убежать, и в чем Джисон готов раствориться. Разум плывет. Под веками вырисовывается мягкая плоть.              Он не надеялся избежать разговора с мамой на следующий день, даже не пытался от него спрятаться. Просто вошел на кухню, просто замер в дверях, наблюдая ее строгий взгляд, и выслушал все, что накопилось в ее душе за все время. Принял как должное, как человек, который обязан впитать каждое слово и проглотить. Ничего не ответил, сделал вывод, что, наверное, ему и вовсе не стоило возвращаться.              Маме намного тяжелее и сложнее, чем ему. Поэтому она снова кричала, поэтому называла его уродом и позором, поэтому решила, что ей лучше знать, что чувствует Джисон, стоя перед ней на негнущихся ногах и едва держа себя в руках. Он не расклеился. Всего лишь поджал губы и скрылся в комнате, надеясь, что рано или поздно все наладится, и у него выйдет вновь начать спокойно дышать. И даже если день закончился откровенно паршиво, то начался он настолько ласково, что невозможно вспоминать его без улыбки и теплеющих щек. Минхо очаровательный, и Джисон нисколько не преувеличивает, тысячи раз называя его таким в своей плюшевой голове.              Минхо красиво краснел, пряча глаза и смущенную улыбку, стеснительно отворачивался, пока возился с чаем. И он все еще оставался заботливым и внимательным, выспрашивая, хорошо ли Джисон себя чувствует. Минхо даже не стал его слишком рано будить и позволил ему проспать до полудня, зная, что Джисон должен был пойти в школу. Как-то очень глубоко и чувственно вздохнул, опираясь подбородком на ладонь, сидя вместе с ним, сонным и опухшим, за столом. У Минхо пушистые волосы по утрам и след от подушки на щеке, застенчивый темный взгляд, бегающий по чему угодно, лишь бы не так часто сталкиваться с глазами Джисона, сидящего напротив, и не тонуть в чем-то неизведанно новом.              И все это так быстро, так неожиданно, как вспышка, искра, проскочившая настолько молниеносно, что Джисон не заметил, когда с ним случилось такое нежное падение в яму с воспламененными чувствами. Он знает, что Минхо ощущает то же самое, знает, что ему тоже нелегко справляться с ураганом, потому что Минхо не прекращает отключаться и закрываться, уходя в мысли и подбирающийся страх. Какое бы название не несло это невыносимо теплое чувство, оно остается неправильным и грязным, и пусть Джисон ненавидит себя за него, он рад, что Минхо разделяет с ним одно и то же, нагреваясь случайными прикосновениями и долгими взглядами.              Чана не было с утра, но это лишь из-за того, что он уже ушел на работу в тот момент. Минхо как-то между делом сказал, что даже счастлив, что Чана нет, ведь он нечаянно перегрузил его, и ему точно нужно немного остыть, прежде чем Минхо решит извиниться. За что, правда, понятия не имеет, потому что он ни в чем не виноват. И им нужно поговорить, как и Джисону нужно хотя бы что-нибудь сказать Чану, пусть и теперь он обо всем знает. Перед тем, как скрыться за поворотом, Джисон попросил рассказать Чану обо всем, что он вывалил о себе, и Минхо искренне надеялся, что Чан поймет.              И он понял, согласился оставить в тайне и больше никогда-никогда не поднимать эту тему. С апрелем потеплело, начала оттаивать вечная мерзлота.              Чонин прожужжал всем уши с ночевкой у Чана, которая неожиданно перенеслась еще на неделю вперед. Чанбин как-то случайно попутал даты или вроде того, из-за чего взбудоражил беспокойного Чонина, на миллиард раз продумавшего, чем они все будут заниматься и во что будут играть. Намекнул Хенджину притащить карты, а Джисону – принести гитару. Пообещал, что никто не будет спать всю ночь, ведь, между прочим, он мучился слишком долго не ради того, чтобы посидеть, поговорить и заснуть.              И пусть с каждым днем атмосфера становилась все напряженнее, Чонин не прекращал улыбаться и вести себя настолько непринужденно, что иногда даже Сынмин переставал понимать происходящее. Чонин словно перешагивает через себя, через собственные страхи, становясь единственным, кто держится, несмотря на нагнетающую реальность, и Джисон неимоверно ему благодарен за возрожденные спокойствие и уют.              Хоть понятия не имеет, что происходит в его огненно-рыжей голове.              Мысли слипаются в один большой вязкий комок, прилипают к стенкам давящего черепа, заводятся отстраненным обсуждением всего подряд: от неуверенной улыбки Феликса до кольца из проволоки на указательном пальце Соен. Джисон откидывается головой на спинку дивана, хмурится, стараясь переключиться на разговоры, но получается только сбиться из-за звонкого голоса Чанбина, к которому вдруг бесстыже начинает лезть Хенджин. И нет, Джисону комфортно, он просто немного устал, как и устал легший к нему на коленки Феликс.              Мягкий и пушистый ребенок с голубыми круглыми бусинами вместо глаз и светлыми густыми ресницами. Он неожиданно смеется с чьей-то шутки, чуть не кричит, когда Сынмин грозится сесть на его ноги, если Феликс прямо сейчас не подвинется, и обиженно дуется, всем телом наваливаясь на размякшего Джисона. Он как пластилиновый – бери и лепи из него, что вздумается. Чонин вместе с Чаном тащит в гостиную стол – раньше на нем гордо стояла рассада, – следом за ними просовывается отчего-то взлохмаченный Минхо. Хенджин с него смеется и говорит, что он похож на домового.              Полотенце, все время висевшее на плече Минхо, в ту же секунду летит в красивое лицо Хенджина. Соен за что-то бьет Чанбина ладонью по затылку.              Беззаботность липнет к зубам приторной ириской, остается сладким взрывом на языке и проливается нежной улыбкой. Джисон случайно ловит мягкий кошачий взгляд, когда все усаживаются, и прячет глаза, стараясь отвлечься на болтающего Феликса, который о чем-то спорит с Чонином, пока Хенджин уже возится с музыкой. Сынмин похищает из тарелки с салатом огурцы, стараясь делать это как можно незаметнее.              И Феликс, немного неуклюжий и беспокойный, не прекращает сиять чем-то до того ярким и озорным, что невозможно не подхватить его настроение и вот так просто сидеть и поглощать салат, хотя Сынмин не прекращает таскать огурцы, не замечая, как на него хищно уже которую минуту смотрит Минхо. Джисон пинает Сынмина под столом и кивает головой в сторону, на что тот чуть не давится своей добычей. Ребра вздрагивают.              Чан разливает домашний алкоголь – Чанбин как обычно принес нечто, изготовленное его родителями, – и под умоляющим взглядом Хенджина наливает ему всего пару капель, смеясь с его недовольного и обиженного лица. Джисону настолько тепло и комфортно, что он неосознанно плавится на диванчике и укладывается головой на плечо Феликса, подхватывает смех, когда Чанбин о чем-то рассказывает, и раз за разом ловит внимательные глаза-искорки, делясь мягкостью улыбки с отключенным от разговоров Минхо. Он словно находится где-то внутри себя, много думает, впечатываясь взором во что угодно, и с ласковостью, присущей только самым прилежным и добрым котам, разглядывает сидящего напротив Джисона. В груди заводится, разрастается трепетом чуднóе сердцебиение, и розовеют щеки; Джисон изо всех сил пытается не смотреть на него в ответ. Феликс откуда-то достает рюмку с алкоголем – Джисон упустил момент, когда Феликсу успели налить, – толкает друга в бок, предлагая попробовать, и Джисон весь морщится, отказываясь. Воняет чистым спиртом. Феликсу почему-то нравится.              Или он просто хочет сбежать.              Соен утаскивает Чонина танцевать, и он весь светится от радости, неуклюже переступая с ноги на ногу. Хенджин задорно смеется, едва не давясь салатом, почему-то теперь состоящим из одних помидоров, и тянется через несколько человек к Феликсу, чтобы с самой довольной и уже поплывшей улыбкой предложить ему сбегать на кухню. Чан делает вид, что не слышит; Феликс, смеющийся со всего подряд, идет следом за хитрым – от хитрости там одно название – Хенджином.              На кухне гремит посуда – это Хенджин снова вмазался в кастрюли, – хохочет раскрасневшийся Феликс, помогая другу в поиске еще одной бутылки с алкоголем. Немного шальной Чонин влетает к ним и на ухо Хенджину шепчет, куда Чанбин засунул домашнее угощение. Не то чтобы кто-то пытался вообще что-либо прятать и запрещать, но ради приличия Хенджин просит самого младшего постоять у двери и, желательно, никого не впускать, пока он осваивает работу бармена. Феликс, довольный и улыбчивый, в удивлении раскрывает рот, замечая, что Хенджин нисколько не стесняется и не щадит алкоголя, наливая столько, что, наверное, они и вдвоем не осилят. Чонин пытается намекнуть, чтобы ему хотя бы дали попробовать.              – Нам Чан потом головы поотрывает, так что обойдешься, – Хенджин облизывает губы, примыкая к краю первого попавшегося стакана, делает вид, словно ему не противно пить эту дрянь. – Ты Джисона не звал? Вдвоем как-то неинтересно, надо его тоже втянуть, – взгляд на Феликса. Он передает ему в руки стакан.              – Не хочет, – Феликс пожимает плечами, убирая алкоголь как можно дальше от себя. Перед глазами начинает плыть. – И я, кажется, тоже больше не хочу.              Они возвращаются в гостиную с наглейшими видами, будто всего лишь отходили поговорить, и Чанбин как-то мимоходом интересуется, закусывали ли они, на что Хенджин с широчайшей улыбкой отвечает ему «нет» и только после спрашивает, о чем идет речь. Феликс тычет Джисона пальцем в бок, снова пристраиваясь рядом, и лезет обниматься всей своей самой обыкновенной и привычной прилипчивостью, выросшей теперь в несколько раз. Джисон сдерживает вздох, запихивая в его рот бутерброд, принесенный Соен.              Музыка становится громче, вместе с ней разрастаются шумные разговоры и смех танцующего Хенджина. Комфорт трескается, и рушится спокойствие, когда Чанбин начинает спорить с Сынмином – Джисон не понял, что там могло стать причиной спора, хотя, кажется, это было нечто, связанное с математикой, – и к ним подключается Феликс, требуя принести бумагу и ручку. Чан пытается решить задачу в уме. Минхо исчезает и появляется через мгновение со всем необходимым, пока Чонин болтает с развалившейся в кресле Соен. Она рассказывает о том, как случайно подралась с одной девчонкой из-за места за партой, когда ей было всего двенадцать или тринадцать лет. Черепная коробка трещит.              Часы показывают только семь вечера, но возникает ощущение, словно уже давно за полночь. Джисон закрывает за собой дверь, когда прячется в тихой комнате, отделяется от мира и реальности, усаживаясь на кровать. На полу лежит его гитара, о которой пока никто, к счастью, не вспомнил, валяется портфель Феликса, и Джисон слышит его приглушенный голос. Алкоголь развязал его стеснительность и уничтожил усталость. Джисон даже немного завидует.              Дверь открывается несмело, с неловкой смущенностью, не присущей никому из присутствующих здесь. Рыжая голова Чонина просовывается в щель, и улыбка сама рвется наружу, когда он спрашивает все ли в порядке. Джисону не хочется отвечать.              – Просто немного устал, – даже не ложь. Джисон подтягивает колени к груди, закрываясь от каре-зеленых внимательных глазок. – Я вернусь попозже.              – А можно гитару взять? – Чонин только сейчас замечает ее, лежащую в самой середине комнаты. – Соен пообещала, что споет, представляешь! Мы тебя подождем, хочешь? – он достает гитару из чехла, получив кивок, и оборачивается, слыша, как в комнату заходит кто-то еще.              – Не нужно, – Джисон ловит обеспокоенный взгляд вошедшего. Минхо заводит руки за спину, поджимая губы. – Я… – слова застревают в горле, распластывается разъяренный ураган в груди. – Приду. Потом, – ему хочется верить, что он никого не расстроит. Оправдания окольцовывают шею, под ребрами оглушительно долбится с нежеланием вообще что-либо пытаться объяснять.              Чонин больше ничего не отвечает и уносит гитару в гостиную. Джисон слышит, как он говорит что-то остальным.              Стрелка часов тикает вместе с мыслями, воспламеняется желанием сжаться в крошечный комок и в то же время вернуться к ребятам, чтобы не портить никому настроение. Рядом осторожно садятся, и Джисон двигается поближе, плечом к плечу, чтобы немного заземлиться и вылезти из собственной головы. Минхо ловит его ладонь и переплетается пальцами, вот так легко сжимает ее в своей руке и ищет в темных озерцах свое отражение. Джисона невыносимо сильно тянет его обнять.              – Останешься сегодня? – мягко и негромко, словно Минхо старается не нарушать спокойной тишины и легкого ощущения чего-то безумно интимного.              Он весь плавится, поворачиваясь к нему целиком и беря его ладонь в обе руки. Пересчитывает пальцы, ластится к потеплевшему Джисону, незаметно требуя ласки. Так, чтобы Джисон улыбнулся и оказался совсем близко, так, чтобы коснуться порозовевшей щеки ладошкой и ткнуться носом куда-нибудь между плечом и шеей.              – Нет, – Джисон раскрывается, подпускает к самой груди. – Мама будет ругаться, если узнает, что я снова куда-то ушел. Мне нужно будет вернуться хотя бы к десяти, – чувствует, как невесомо жмутся к коже сухие губы. – Иначе, наверное, больше никогда не выйду из дома. Ну, это она мне так говорит. Я боюсь, что ей станет хуже, если опять ее разозлю, потому что… она сорвалась на мне в прошлый раз, в общем, – Джисон ищет слова, зарываясь пальцами в пушистые волосы. – Придется уйти пораньше.              И как же ему обидно, что все вот так вышло, и теперь он вынужден постоянно врать и сбегать из дома, пока мама на работе. С другой стороны, она находится в неведении, а значит, не волнуется лишний раз, и у нее не появляется причин для того, чтобы срываться. Замкнутый круг, из которого никогда не получится найти выхода: Джисон не может сказать маме, что собирается погулять или постараться отпроситься на ночевку, и не может продолжать ее обманывать, пусть и скоро она все равно обо всем догадается. Или мама уже знает, но почему-то молчит. Он уверен, что у него даже не выйдет убедить ее в том, что с ним рядом хорошие люди, которые ни за что не дадут его в обиду. Мама и в Феликсе начала сомневаться. Мол, подает плохой пример крашеными волосами и прогулами.              Джисон собирался с ней поругаться, когда она завела тему о Феликсе и сказала, что Феликс не тот, с кем ему стоит дружить. Маму пинает из стороны в сторону, она вечно меняет свое мнение, делая вид, что в этом нет ничего странного. Словно не видит, как Джисон расстраивается, зная, что мама, какой бы доброй она на самом деле ни была, никогда не примет не только друзей, но и его самого. Не сможет воспринять своего сына как хотя бы чуточку взрослого человека, который сможет выжить и без ее чрезмерной опеки. Губы касаются ключиц. Джисон все еще делает вид, что ни черта не замечает, не прекращая поглаживать ненасытного монстра по голове. Минхо весь-весь нежный, тихонечко вздыхающий, когда Джисон позволяет ему ткнуться лбом в плечо, подпуская ближе.              – Я провожу тебя, ладно? – Минхо спрашивает только из вежливости, как будто Джисон когда-то ему откажет.              – Только не слишком далеко, у нас фонарей нет, – губы поджимаются в улыбке, стоит Минхо оторваться от плеча и столкнуться с ним глазами. Близко и настойчиво, с каплей розовеющего стеснения. – Ну что ты так смотришь? – Джисон едва выдерживает зрительный контакт, смущается так жутко, что щеки начинают гореть, и упирается ладонями в грудь, расцветая плюшевой мягкостью и маленьким желанием.              И он даже не сомневается, что Минхо думает вместе с ним об одном и том же.              – А что, нельзя? – и слегка наклоняет голову набок, прищуриваясь своими обворожительными мерцающими блюдцами.              Джисон прячет усмешку, обвиваясь руками поперек груди, ловит его в капкан, прижимается к нему всем телом и ощущает, как осторожно Минхо укладывает ладони на спине, зарываясь носом в волосы на виске и глубоко вдыхая. И вот он, прямо перед ним, под ребрами, в забитой мыслями голове, весь теплый и горящий чувствами, жмется как можно теснее, тянет его вниз, на кровать, в подушку и пружинящий матрас, падает сверху, смехом утопая в шее. Минхо хочется тискать, он как большой кот, как прелестное очарование; хочется слопать, расцеловать, так, чтобы Минхо никогда не уходил и оставался рядом, так, чтобы до взрыва в груди и безумного сердца. Получается лишь начать его, охнувшего и удивленного, предательски щекотать и чуть не скинуть с кровати, побороться за место на подушке.              Минхо ловит его ладони, когда Джисон толкается и давится смешком, дышит тяжело, со рвущимся наружу смехом, борясь больше не за место, а, кажется, за жизнь. Джисона необходимо связать по рукам и ногам – настолько он вредный, а еще как-нибудь очень аккуратно придавить, потому что он весь выкручивается и наваливается на него всем телом, сдаваясь. Сражаться с Минхо явно не для него, счет один ноль. Джисон строит обиженный вид, пока Минхо гладит его по спине.              – Как думаешь, нас ждут? – мысль врезается в стенки черепной коробки. Джисон впечатывается в ласковый бисер.              – Хочешь вернуться? – вопросом на вопрос.              Минхо с наслаждением наблюдает за тем, как Джисон недовольно закатывает глаза. И есть в нем что-то безгранично милое и чарующее, что Минхо вдруг наливается ушами и щеками, отводя взгляд в сторону.              – Хочу, – Джисон думает над ответом лишь пару секунд, закусывает щеку, чтобы не расплыться в улыбке, когда замечает, насколько сильно покраснел Минхо.              И Минхо, жадный до внимания и прикосновений, ластится к груди, к самому сердцу, садится, лезет как можно ближе, чтобы урвать еще пару секунд, еще немного наэлектризованных касаний, носом к носу. Словно добрался до того, о чем мечтал всю жизнь, словно ощутил то, чего боялся никогда не получить. Он чувствует, не отрывает глаз от огромных бусин, совсем не по-мальчишески тает в ладонях и разрешает себе тонуть в пропасти и задыхаться в бездне неправильности. Джисон делится с ним улыбкой, прежде чем поднимается с кровати, дарит последнее прикосновение к кончикам пальцев перед тем, как войти в гостиную.              Чан закрывает лицо руками, задыхаясь в смехе, пока Чанбин о чем-то очень громко и эмоционально рассказывает; в руках Соен гитара, а рядом с ней, на подлокотнике кресла, болтает ногами Чонин. И вроде бы все в порядке, и Джисону думается, что никто о них даже не вспоминал, хотя поплывший и размазанный взгляд Феликса, хлопающего по месту рядом с собой, говорит об обратном. Джисон садится вместе с ним, ловит глаза Минхо, предлагая сесть здесь, прямо под боком, и поворачивается к жутко внимательному Феликсу, будто он прямо сейчас прочитает все его мысли. Хенджин повис на шее у измученного и счастливого Сынмина.              Ладонь горит, когда Минхо укладывает свою поверх, разгоняется сердце, когда Джисон делает вид, что ничего не замечает, как и не видит улыбки дразнящегося Минхо. Чанбин вновь за что-то получает от Соен, причем получает, кажется, довольно сильно и замолкает. Соен прокашливается, проводя пальцами по струнам, и Чан коротко сообщает, что все-таки их двоих ждали. Джисон соврет, если посмеет сказать, что ему неприятно.              – Посмотри, как он на нее пялится, – Минхо шепчет в самое ухо, и Джисону искренне хочется его за это пришибить, чувствуя, как на коже собираются мурашки.              Взгляд на Чанбина; ребра с нежностью сжимаются. «И как же он все-таки ее любит,» – единственное, что проносится в его голове, когда Соен начинает петь. И Джисон бы навечно остался в этом моменте, в разлитой в груди теплой-теплой любви, в глазах, смотрящих лишь на него, в ямочках на щеках Чана, в пьяном и восхищенном удивлении Феликса, в дурашливости, в беззаботности и тихом вздохе. Сынмин, пряча смешок, чешет нос, пока Хенджин у него под боком завороженно слушает голос прикрывшей глаза Соен. Пальцы переплетаются. Джисон боится, что начнет волноваться, как опасается того, что кто-нибудь увидит.              И это так странно и непонятно, так грязно, что он разрешает себе слишком много, сидя рядом с ним и рассыпаясь в горящих чувствах. Так извращенно и противно, что хочется еще, больше, чтобы все узнали и приняли. Чтобы смотреть так же, как Чанбин смотрит на Соен, чтобы не стесняться быть ближе, словно это не запрещено и совершенно нормально. В ненависти стонет страх, захлебывается пушистое что-то. Минхо отпускает его руку.              Джисон боится быть влюбленным и отверженным, боится всего, что ощущает, кусая губы и случайно сталкиваясь с посерьезневшими глазами. Минхо тоже много думает, тоже понимает, что все, происходящее сейчас, – путевка на самое дно, в распятые ощущения и ласковые прикосновения. Дальше нельзя, дальше опасно. Шаг вперед, и они растопятся в непринятии. Шаг вперед, и они навечно разорвутся в ненависти. Минхо отстраняется, улавливая его настроение, отводит взор, когда Джисон сглатывает и начинает раздирать заусенцы. Коленка потрясывается, вместе с ней дрожит расчлененное сердце.              И больше всего Джисону хочется обо всем забыть и избавиться от кричащих мыслей.              Соен убирает гитару в сторону, смущенно отмахиваясь, когда ее начинают нахваливать, и грозится дать Чонину по лбу, если он не перестанет говорить о том, какая же она крутая, и как же Чанбину с ней повезло. Гитара перемещается в руки Чана. Хенджин подскакивает с места и зовет Феликса – он стал его любимчиком, не иначе – танцевать, узнавая песню по одному лишь вступлению. Джисон поглядывает в сторону напряженного Минхо, сталкивается с ним глазами и коленками и жутко хочет сказать ему, что сейчас все хорошо. Пока никто не знает, они в безопасности. Пока они не перешагнули через черту, все еще есть шанс остановиться и исправиться.              Чанбин приглашает Соен на танец – Господи, Джисон чуть не рассмеялся, – и она охотно к нему тянется, хитро улыбается, укладывая руки на плечах. У них нет никакой разницы в росте, и они дико друг другу подходят абсолютно во всем, что Джисон не может оторвать глаз даже в момент, когда Соен без стеснения его целует. Сынмин строит брезгливую рожицу, Чан смеется, и Чонин хлопает в ладоши, подпевая. Ребра трескаются.              Минхо довольно резко поднимается с места и протягивает ему руку, смотрит с вызовом, будто берет на слабо, и Джисон поддается. Вцепляется в ладони, сжимает зубы, дышит рывками, борясь со страхом, паникой и невыносимым желанием. Неправильно. Душа кричит, замирает дыхание. Минхо врезается в его грудь, в сердце, вынуждая сделать шаг назад, после – вперед. Несуразный и вздрагивающий нервами танец на лезвии, головокружительное безумие, одна борьба на двоих.              Пара глаз наблюдает за ними, и в ней плещется что-то по-отцовски родное, продолжается неспешная песня, ведомая негромким и смягчившимся голосом. Джисон готов уничтожиться, распасться в его руках, готов взорваться вместе со звездами, но продолжать чувствовать так много всего одновременно. В нем пожирают друг друга презрение и обожание, рвется наружу взревевшая страсть, когда Минхо отпускает ладони и качает головой. На них смотрят, и Джисон ощущает это даже спиной. Песня сменяется, Феликс скачет к нему с широкой улыбкой и искрами в глазах.              И с Феликсом проще, потому что с ним все не так. Он подпевает песне, мотая лохматой макушкой, бесится с Хенджином, и в нем плещется долгожданная свобода. Пусть и на несколько часов, пусть и на мгновение, но Феликс проживает ее на полную, падая на диван с нытьем о том, что он немного устал.              Минхо садится рядом с Чаном, прячет взгляд, скрываясь за смехом и какой-то едва слышной шуткой. Пытается отвлечься и избежать накатывающей бури. Пытается не упасть в засасывающую бездну, потому что ему тоже, блять, тяжело осознавать, что все, происходящее с ними на данный момент, может обернуться чем-то до ужаса пугающим. Как бы сильно он ни был к нему привязан, нужно хотя бы немного иногда держать себя в руках.              Взгляд в сторону зажатого Джисона; вздох застревает в легких. И Минхо понятия не имеет, что может сделать, если они оба уже совершили ошибку. Резкие перепады преследуют не только Джисона, и от этого лучше не становится. Минхо ощущает себя паршиво, ведь он обязан был оставаться каплей стабильности и нормального рассудка в их своеобразном... дуэте. Обязан был не позволять себе каждый раз насыщаться малейшими прикосновениями, словно это был последний раз, когда Джисон вообще находился рядом. И он бы пустил все на самотек.              За Джисона страшно. Не за себя.              Он такой же избитый ребенок, как и он, с переломанными крыльями, с щенячьими глазами и отсутствием какой-либо веры в жизнь. Такой же выброшенный в мир просто ради того, чтобы мучиться и искать в нем поддержку и радость. Джисон мягкий и нежный, с ним нужно аккуратно, как просил Чан, и Минхо хочет отдать ему всю свою заботу, лишь бы он оставался в порядке и мог улыбаться, а не грызть губы и перебирать пальцы, снова утопившись в собственной голове. Минхо теряет нить повествования, когда Чан неожиданно, оказывается, уже давно говорит о чем-то другом, поднимается с места, замечая, что Джисон снова исчез.              И нравится ведь ему вот так внезапно пропадать из виду, он будто бы в миг становится невидимым или проваливается сквозь пол. Блеклый и незаметный, напоминающий ласковое приведение. Минхо старается его не напугать, подходя со спины и прикрывая за собой дверь на балкон. Апрель едва теплый, апрельский вечер – холод собачий, но Джисону, кажется, совсем плевать.              Минхо не знает, что происходит в его мыслях, когда Джисон даже не оборачивается и не реагирует, стоит ему встать рядом. Не может и представить, сколько всего поглощает его крошечное тело, наблюдая за тем, как Джисон поджигает сигарету и глубоко затягивается, глядя куда-то вниз, где торчит из-под остатков снега желтая и грязная трава, которую теперь, в приглушенном свете, едва видно.              И какой же все-таки Джисон красивый и хрупкий, он как любимая кружка, которую страшно разбить и больно собирать по частичкам-осколкам. Красивый своими круглыми щеками и темнеющими мешками под глазами-орбитами, красивый разодранными в кровь пальцами и искусанными губами, подсмывшейся, почти черной прядью на отросших волосах. Красивый до невозможного умиления и желания его так отчаянно зацеловать, дать понять, что он не один и никогда таким не будет.              Что он не один инопланетный ребенок на своей карманной планете.              Джисон в испуге вздрагивает, возвращаясь на Землю, и чуть не давится дымом, хлопая ресницами. Смотрит с таким удивлением, словно видит его впервые в жизни. Минхо тяжело сдержать улыбку; Джисон выдыхает в сторону, ища слова где-то на стене.              – Ты долго здесь стоишь? – единственное, что получается из себя выдавить. Из Джисона будто снова высосали все соки и силы на ведение диалога, хотя недавно он мог даже веселиться. Странные штуки, эти эмоциональные качели – не поймешь, когда нужно опять прятаться, лишь бы не испортить настроение окружающим.              Минхо мнется пару секунд, подходит ближе, почти вплотную, касается плечом чужого и слегка морщится. Не любит сигаретную вонь, но ради Джисона можно и потерпеть. Забавно получается, что других он вечно гоняет, чтобы курили где-нибудь подальше от него. Джисон почти не дышит рядом с ним и, кажется, уже стучит зубами.              – Нет, минут пять, наверное, – непринужденность приходится выдавливать. Минхо видит, как он нервничает, потирая кончик носа костяшкой пальца. – Как себя чувствуешь? – вот же глупость.              Джисон не наигранно усмехается, опираясь на перила балкона, стоит к нему полубоком и разглядывает все, что попадается на глаза. С ответом не торопится, но не то чтобы Минхо не может его подождать. Он только наклоняет голову и ищет расфокусированный взгляд, смотрит, как тлеет сигарета в подрагивающих пальцах.              – Я ничего не понимаю, Минхо, – слишком-слишком расстроенно и размазанно, Джисон будто готов разрыдаться и распластаться прямо в ногах, но ему мешают перила, за которые он так сильно цепляется. Глаза намокают. – Мне страшно, м-мне так страшно из-за всего этого. Из-за всего, что было в спальне, в гостиной, когда ты зачем-то позвал меня танцевать. Я не понимаю, что происходит, это неправильно, слышишь? Мы не должны все это делать, н-нас убьют, да нас живьем сожгут, если узнают! Это грязно, Минхо, мы не можем даже показаться остальным, потому что никто не поймет! – внутри кипит. Джисон роняет сигарету прямо в снег под балконом и жмется спиной к побеленной и потрескавшейся стене, высыпается бисером и эмоциями вместе с капельками слез. – Это грех, в конце-концов! Что будет, если кто-то в школе догадается? Что, если кто-то из наших узнает? Пожалуйста, – Минхо сжимает челюсти, глядя на то, как Джисон тяжело дышит, впиваясь пальцами в ткань свитера, – давай остановимся, давай забудем обо всем, что было. Я влюблюсь в какую-нибудь девочку, т-ты найдешь кого-нибудь нормального, без проблем с головой и просто... – посыпался. Минхо делает шаг вперед, протягивая, как и раньше, ему свои ладони. Джисон не двигается. – Я боюсь, Минхо...              И он снова плачет, не тянется к рукам, не позволяет себе прижаться к такому же холодному телу. Вытирает слезы рукавами, смеется истерически, всхлипывая и поджимая губы, смотрит в глаза и ищет в них хоть что-то понимающее. И находит в них лишь то, чего боится больше всего.              Привязанность и врезавшееся в грудь чувство на букву «л». Хочется только разрыдаться еще сильнее.              Минхо не может оставаться стабильностью и спокойствием, не может быть опорой. Он не может быть ничем из перечисленного, потому что сам уничтоженный и отчаянный, жаждущий взаимности и жалкой любви, какой бы она ни была. Потому что тоже чувствует, да потому что не может терпеть одиночества и разрывающей грудь тоски. Он втрескался в Джисона резко и бесповоротно, не осознавая, что Джисон успел сделать то же самое до него. Погряз в нем хуже и глубже, так, что почти ежедневно названивает Сынмину, чтобы узнать, какое настроение было у Джисона в школе. Так, что даже на работе, вытирая барную стойку, натыкаясь на голодные глаза и пьяные рожи, думает о том, чем он занимается, ведь знает, что Джисон ужасно мало спит и страдает от бессонницы. Сердце сжимается. Минхо в бессилии опускает руки и много-много думает.              – Мы справимся. Со всем, с чем только можно, но справимся. Просто... Блять, Боже, Джисон, я тоже не знаю, что делать, просто давай оставим все как есть? Останемся теми, кем являемся сейчас, без лишних нервов и выдумок. Никто не знает, и никто не узнает, – Минхо прислоняется ко скрипнувшему балкону. Джисон на него не смотрит. – И наши нас поймут. Правда, – кончики пальцев касаются ладоней. Минхо безумно хочет его прижать к себе. – Все хорошо. Посмотри на меня, – Джисон повинуется почти неохотно, сверкает мокрыми ресницами и дрожит вздохом. – Какой же ты красивый, – и ему тоже хочется немного поплакать, ведь Джисон вдруг улыбается и сопливо смеется, утыкаясь лбом в его плечо.              Мерзлота согревается руками и тихим смехом, мажет носом по футболке и просится зайти обратно в квартиру, потому что у нее давно отмерзли ноги.              Из гостиной слышатся голоса, цветет ласковостью трепетное желание укрыться от всех и как-нибудь случайно оставить Джисона себе и больше никому его не отдавать, так глупо и по-детски, так правильно, словно он просто не может сделать иначе. Минхо вновь держит его за руки, снова смотрит в глаза, опять не может сдержать дурацкой улыбки, ведь Джисон прекрасный и слишком хорошенький для этого драного мира. Джисон сокращает оставшееся расстояние между ними и жмется к груди, касается губами мочки уха, всхлипывая и укладываясь щекой на плечо.              – Спасибо, – все, что получается сказать, и Джисон знает, что сейчас способен только на крошечную благодарность. Он весь липнет руками и мокрыми ресницами, шмыгает носом, отрываясь лишь на мгновение, чтобы совершить ошибку.              Сердце застывает под ноющими ребрами.              Он аккуратно, почти невесомо целует в щеку и смущенно отворачивается от огромных глаз-звездочек, весь напрягается, когда Минхо не прекращает в удивлении на него смотреть и тупо улыбаться. И не нужно никаких слов, чтобы выразить то, насколько же ему спокойно от понимания, что он не один, и Минхо все еще рядом. Он все еще может держать его за руку и ощущать тепло, все еще может видеть растерянность на его лице и просто быть. Так легко находиться рядом и не волноваться ни о чем другом, словно в этом мире они, наконец, стали главными героями. Будто карманная планета превратилась в вакуум. Джисон едва сдерживает смех, копируя неловкую улыбку, и поджимает губы. И вот даже не стыдно, всего лишь жутко стеснительно.              Минхо слабо толкает его в плечо и прижимается к столешнице. Весь-весь горит.              – Придурок же ты, – так нежно и тихо, что даже обидеться не получится. Джисон показывает ему язык и спешит смотаться обратно в гостиную.              Феликс довольно перемешивает карты и раздает их мальчишкам, незаметно старается подсунуть все тузы Соен, но проваливается сразу же, как только Сынмин ловит его с поличным в самый неподходящий момент. Из магнитофона льется музыка, Чонин свисает вниз головой с дивана. В комнату с бокалом в руке протискивается Хенджин и с ехидством, больше походящим на самого младшего из всех них, предлагает Джисону попробовать. На отказ лишь смеется и говорит, что это всего-то компот, а Джисон – настоящая зануда. Он даже спорить не собирается.              Сердце неспокойно заводится при каждом взгляде на часики у телевизора, вибрирует плюшевая грудь. Еще полтора часа, может, чуть меньше, чтобы уйти домой и перестать волноваться о том, что мама узнает о нарушенном запрете. Джисон бы ослушался ее снова, ослушался бы столько раз, сколько захочет, но маму жаль, как и ее вечно натянутые нервы. Будто он виноват, что родился и вырос таким. Мысли рвутся.              Если вернется как можно раньше, то перестанет переживать, если уйдет в самый разгар веселья, то не только сам расстроится, но и обидит Феликса, который теперь, наплясавшись, наигравшись и напевшись, пытается уговорить Хенджина пойти покурить на улицу. Сынмин, к общему удивлению, проигрывает в «Дураке», обещая Чанбину, что в следующий раз он его уделает. Чонин все крутится около стола и засовывает в рот печенье; Чан вновь берется за гитару.              Тишина аккуратно окутывает комнату чем-то пуховым, негромко переговариваются о чем-то Соен с Чанбином, и немного хочется спать. Феликс все-таки утащил Хенджина курить, и Сынмин решил пойти вместе с ними, чтобы проветриться. На кухне гремят тарелки, которые Минхо, появившись лишь на мгновение, забирает, чтобы все перемыть. Чан оставляет гитару и уходит к нему, Чонин начинает дергать струны и сочинять какую-то очень непонятную мелодию. И Джисон собирается подняться и сбежать на кухню, потому что ему внезапно становится чуточку некомфортно, а еще нужно сказать Минхо, что он собирается уходить. Уже полдесятого, пора бы собираться и бежать домой, может, мальчишки, сбежавшие на улицу, тоже захотят его проводить. Черепная коробка готова лопнуть в любую секунду.              Движения слишком резкие, отчего-то потрясываются руки. Это пройдет, нужно просто начать дышать и успокоиться, перестать думать о том, что мама прямо сейчас пришла с работы и снова начнет кричать, когда он вернется. Джисон даже не боится, ему просто не по себе, словно вот-вот что-нибудь случится. Так бывает. Так всегда. Мыслей слишком много, и Чанбин как-то странно смотрит в его сторону. Возможно, он вообще его о чем-то спросил и ждет ответа уже которую минуту, а Джисон и рта открыть не может. Шкаф искажается, плывет перед глазами узор на ковре.              Чанбин отводит взгляд, теперь вместо него Джисоном заинтересована Соен, которая поднимается с кресла и спешит к нему, слегка наклоняется, вся хмурится, очевидно, задавая вопрос. Джисон ни черта не слышит, только шум и собственные мысли, похожие на сотни голосов, перебивающих друг друга. Ребра давят. Счет до десяти, где-то на полке копошится комочек пыли, и сердце так быстро бьется, что слышно его жалобное дыхание. В очередной раз выпадает из мира, в очередной раз показывается перед другими слабым и жалким.              Снова теряться не входило в планы, да что уж там, Джисон и вовсе не думал, что снова поймает тревогу без особой на то причины, просто опять что-то перемкнуло, и он теперь хочет разреветься и как можно скорее сбежать подальше от людей. Спрятаться и закрыться. В стене прорезается глазастая бездна, и смазываются обеспокоенные лица.              Где-то слышится голос Минхо, который смешивается с Чаном и превращается в одну, кишащую отрывками звуков кашу. Соен поджимает губы и пытается хоть что-нибудь понять, с ней в замешательстве переглядывается Чанбин. Джисон не может думать ни о чем, кроме чего-то отстраненного и больного, похожего на бред из отрезков разных фраз. Вот она, Соен, и, кажется, она говорит о том, как дралась с девочкой за место за партой, ее перебивает Чанбин с очередной историей из университета, и все это он уже слышал. Джисон на границе сознания и двух перетертых миров, в себе и одновременно слишком далеко от планеты, чтобы вникать в голоса и разбирать их быструю речь. Минхо говорит, что они со всем справятся, называет красивым, называет придурком, беря его за руки. Слышит, как зовет мама и просит скорее возвращаться домой и перестать мотать ей нервы. Вдох застывает в горле, от напряжения дрожит все тело.              Теплый космос манит сверкающими звездами и шепчущей луной, зовет обратно, на свою орбиту, клянется от всего и всех защитить. Шкаф возвращает свою форму, ковер становится таким, каким был раньше, и больше не стираются лица. Джисон обессиленно ударяется головой о спинку дивана, натыкается пальцами на чужие ладони и дышит так глубоко и много, что снова начинает задыхаться, искать поддержку и тепло в глазах напротив, растворяясь в скрипящих объятиях. Минхо гладит по спине и обещает, что ему станет лучше. Все остальные, кроме Чана, ждут хоть каких-то объяснений; входная дверь хлопает, разносится по квартире смеющийся грохот.              Джисон собирает себя по частям, выбираясь из рук и натягивая самую фальшивую улыбку из всех, которые находит у себя в кармане вместе с фантиками. Коротко говорит Феликсу, что ему пора идти домой, оставляет гитару ребятам, беря со светящегося солнцем и нахмуренного друга обещание, что он не забудет ее завтра утром, когда будет собираться идти обратно. Прощается с Хенджином, встречается с прищуренным взглядом Сынмина, неловко машет рукой Соен и Чанбину, натягивая шапку и застегивая куртку. Обнимается с Чонином и Чаном перед тем, как выходит в подъезд, и Минхо следует за ним, молчаливо наблюдает за побегом от паники и оглушающего страха.              Никто не должен был знать. Джисон трет глаза, случайно сталкиваясь плечом с идущим рядом Минхо, кусает губы, когда он, коротко оглянувшись, берет его за руку. Сердце снова заводится, но уже не так. Оно нежно плавится, нагревается в груди и разгоняет сонливость и желание сесть прямо здесь, на траве вперемешку со снегом, и больше никогда не подниматься с места. Джисон устал, просто невыносимо замучился из-за всего этого неизведанного хаоса, творящегося в его раскалывающейся на осколки голове. И он бы далеко и навсегда куда-нибудь сбежал, даже плевать, что в одиночку, вообще уже на все плевать. Если это не приговор, то что тогда им является? Деревья шевелятся.              Джисон не знает, в какой момент все обострилось, но догадывается, что это случилось после того дня, когда он сам подверг себя опасности. Или, наверное, это произошло даже раньше, в его поход в лес вместе с Феликсом. Или после того, как приступы паники стали чем-то обыденным, или после срывов мамы. Психика едет вместе с крышей. Джисон сильнее сжимает холодную ладонь и впечатывается в глаза, хлюпая носом и мыслями.              – Я сильно их напугал? – он ведь толком не разговаривал ни с кем, просто скорее хотел от всех скрыться.              Минхо вздыхает, и не нужно больше никаких слов, чтобы Джисон и так все понял.              – Соен больше всех переживала. Как Чанбин сказал, сначала он заметил, что ты, ну, «завис», а потом уже Соен. Она тебя звала и задавала много вопросов, даже трясла, чтобы привести тебя в чувства, но… все вышло, как вышло. К нам на кухню Чонин прибежал, начал весь трястись, говорить, что тебе стало плохо, и теперь мы с Чаном испугались. Ты был как неживой, не реагировал, просто весь сжимался и почти не дышал, я боялся, что снова случится то, что произошло в день, когда ты прибежал из леса, но обошлось, – Минхо на мгновение поджимает губы. Многоэтажки гнутся. – У тебя была… – подбирает слово, мечет взглядом по всему подряд, переплетаясь пальцами. – Галлюцинация, да?              Отвечать не хочется. Джисон старается не обращать внимания на искажающийся мир, концентрируется на мягком голосе и намокает ресницами. Когда это уже закончится?              – Да, и она не закончилась, то есть, – выдох. Он раскачивает сцепленными руками, перешагивая через покрытую коркой льда лужу. – Я все еще вижу, как, например, дома меняют форму, или лес начинает плыть. Я все это вижу и чувствую, и если бы раньше никогда такого не испытывал, то, наверное, мне сегодня стало бы очень плохо. Все гнется, я слышу голоса, и они о чем-то мне говорят, представляешь? Этого не было, точнее, было, но не так сильно и давно, пару лет назад, может быть. Я просто словно иду к чему-то жуткому, больше похожему на паранойю, и если начинаю хотя бы немного волноваться, то сразу накатывает вот это… Без таблеток невозможно справиться с бессонницей, а она делает лишь хуже вообще всему состоянию, – и Джисон хотел бы никогда не знать обо всем, что с ним происходит. – Мама запрещает их пить, боится, что я подсяду и перестану засыпать без них. Это все так трудно, я не думал, что другие узнают, потому что… ну, я странный, со мной, наверное, тяжело, а моя болезнь не оправдывает ни один из моих поступков, ведь я все еще себя контролирую. Да я даже сейчас несу полный бред! – почти срывается. Джисон останавливается на повороте, вцепляется в руки, как в надежду сохранить самообладание. – Недавно все было хорошо, и я опять скатился сюда, блять, в истерику, и так происходит каждый день, пока меня не накроет паника, – Минхо рассыпается перед ним нежным и ласковым зверьком, ломается улыбкой и серьезностью. – Ты ведь останешься со мной, если…              Минхо укладывает руки на его плечи, весь горит, сжимая ткань куртки, и хмурится. Спешит перебить и остановить поток переживаний.              – Я останусь, в любом случае, в любой ситуации, при любых обстоятельствах останусь, потому что ты мне нравишься, Джисон. Слышишь? Нравишься. Я не знаю, к чему ты ведешь, когда пытаешься выставить себя ничтожным, просто пойми, что, – задыхается, путается в словах, в чувствах, тонет в орбитах и космосе, глубоко вдыхая. – Я не уйду. Каким бы ты ни был, сколько бы всего тебе еще нужно было пройти, я не уйду.              Он дрожит телом, трепещет сердцем, когда Джисон пугается, но все еще стоит перед ним и не двигается. Собирается хоть как-то объясниться и сгладить углы, перевести все в шутку, когда видит в его глазах вопящий страх и океан переживаний. Океан растекается. Джисон делает пару шагов назад, в темнеющий переулок, и протягивает ему руку, сверкает мольбой во взгляде, переплетаясь пальцами.              Космос воспламеняется, прижимает спиной к ближайшей стене, упирается глазами в глаза и глубоко вдыхает, касается горячей шеи кончиками пальцев, смешиваясь дыханием и мягким желанием. Не давит и не торопится, расщепляется в ощущениях, проводя ладонью по щеке, слышит, как начинает засыпать вечно грязный и серый город, как перешептывается тишина, опуская взгляд чуть ниже.              Минхо льнет к прикосновениям, наклоняет голову к теплу, ближе к чувствам, видит, как блестят в темноте и далеком свете фонаря две огромные бусины. Притягивает поближе к себе, так, чтобы соприкоснуться лбами и неловко засмеяться, чтобы не спугнуть и сказать осторожное «можно». Дать безмолвное разрешение и позволить утонуть в неправильности и презрении, в бескрайней нежности, в огне заведенного сердца. Джисон едва дышит, упираясь одной рукой в стену, так внезапно, по-настоящему смущается, прикрывая глаза и пытаясь скрыть глупую улыбку.              Звезды тают в ладонях, розовеют ушами и щеками, тихо смеются, обвиваясь вокруг шеи и касаясь пальцами затылка. Шапка съезжает набок, когда Джисон наклоняет голову, горит грудь, когда Минхо тихо выдыхает.              Душа кричит, разрывается трепетная нежность.              Джисон шагает в пропасть, прижимаясь к его губам, отпускает себя, кипя вспышками чувств и разнеженным страхом. Целует так неумело, так искренне, сминая губы в порыве исчезнуть и раствориться в том, кто следует за ним, поддается, мажет языком, запуская пальцы в волосы, и продолжает с бóльшим напором, подбирается к самому сердцу. Страх растекается позади, остается тревожным напоминанием о пугающей реальности. И почему-то вмиг становится так все равно на этот паршивый мир.              Губы соприкасаются в пылкой ярости, цветет уверенность под ладонями, прямо в сердце, когда Минхо отрывается всего лишь на мгновение, чтобы успеть подышать. Ненасытность снова лезет поближе, и он не может ей противостоять, сцеловывая улыбку и ловя горящий выдох. Холод сменяется пожаром. Джисон чувствует, как нагревается с каждым касанием, чувствует, как Минхо берет все в свои руки, направляя его за собой. Чувствует, как дрожит грудь, слышит, как тяжело он дышит, вмещая в поцелуй свою мягкую привязанность.              Джисон отстраняется, прячет глаза, поджимает горящие губы, весь становится маленьким и смущенным, не зная, выйдет ли у него объяснить свой порыв. Хочется еще, хочется снова его поцеловать, прижаться, ощутить везде, где только можно, и утонуть. Минхо негромко смеется, встречаясь с робким взглядом, дарит улыбку и поправляет шапку на его голове. Молчит, переплетаясь пальцами.              Сердце успокаивается. Джисон считает сломанные фонарные столбы, пока ведет его в сторону своего дома.              И вроде бы нет ничего зазорного в том, что они сотворили вместе, так нелепо провалившись в бездну. Это приятно – знать, что тебя не оттолкнули и не оттолкнут, что вот он, здесь, раскачивает сцепленными руками и не прячет улыбки, разделяет одно безумие на двоих. Словно это нормально. Минхо останавливается у самого подъезда и смотрит в глаза, отпускает теплую ладонь, переминаясь с ноги на ногу.              Джисон все никак не может перестать много думать.              – До встречи? – Минхо еще никогда не был настолько неловким. В темноте не видно, как ярко горят его щеки.              – До встречи, – и, наверное, он бы снова его поцеловал.              Дома холодно, на кухне вскипает чайник, и трепещет инопланетная душа, щекочет кожу колючий свитер. Джисон не жалеет сахара, насыпая в кружку целых три ложки, кидает несколько раз использованный чайный пакетик, заливает кипятком, чтобы влить в себя приторную гадость, просто потому что ему внезапно слишком-слишком хорошо и отчего-то неспокойно. Он успел пережить смены настроения и галлюцинации всего за несколько часов, если дальше будет хуже, то Джисон не представляет, сможет ли справиться со всем кошмаром, постепенно входящим в его ежедневную рутину. Вроде бы совсем недавно не было никаких сбоев в голове, и все работало нормально, деревья не гнулись, и не плыл целый мир. Возможно, дело в успокоительном и снотворном, применение которых все же имеет последствия, возможно, нужно побольше спать. Хотя бы стараться. Чай остыл минут двадцать назад.              Джисон рассматривает царапины от ножа на столе – дощечкой иногда пренебрегает даже мама, – поджимает губы, прокручивая в голове то, как Минхо нежно к ним касался. А ведь можно было бы позвать его в гости. Наверное, можно было бы поцеловать его еще раз и еще, показать, что он от него никогда не отвертится, ведь теперь Джисон весь его и ничей больше. Ерунда самая настоящая, но Джисону хочется кричать от радости только от одной мысли, что Минхо его не отверг. Любовь не страшна, когда она взаимна.              Со вздохом расцветает в груди разочарование. Ему нельзя было позволять себе тонуть.              Мама возвращается домой ближе к полуночи и заглядывает в комнату. Джисон слышит, как она читает молитву, когда мама снова исчезает за дверью, пялится в потолок, стараясь хоть как-то настроиться на сон. В голове только шершавые губы и заевшая песня, которую исполняла Соен, ничего из того, что могло бы помочь заснуть. Лишь пища для размышлений и мысли о том, чем сейчас могут заниматься мальчишки. По-любому Феликс дурью какой-нибудь мается вместе с Хенджином или борется со сном. Чанбин с вероятностью во все сто процентов рассказывает свои истории на пару с Соен, а Чонин греет уши. Чан, наверное, сидит рядом, Сынмин готовит страшилки. Минхо, должно быть, снова на кухне чем-то занимается или, например, у себя в комнате. Он тоже легко устает от людей, но не показывает этого открыто. Просто испаряется вмиг, будто его и вовсе не существовало.              Просить маму о таблетках не хочется, но не то чтобы у Джисона может быть хоть какой-то выбор. Он берет их строго под присмотром, каждый раз вынужден спрашивать разрешения, а еще не должен нарушать норму. Не больше двух-трех раз в неделю, но этого мало. Настолько мало, что иногда даже с ними не получается заснуть. Если сказать маме, что состояние ухудшилось, и болезнь начала прогрессировать, то она начнет волноваться и будет во всем его винить. Если не говорить, то свихнется в ближайшее время. Джисон на ощупь находит шкафчик с лекарствами в полной темноте и ищет коробочку в углу, потому что она всегда находится на своем месте. Проливает воду, пока щурится и пытается передвигаться как можно тише, проглатывает таблетку, зная, что она подействует не совсем скоро, но лучше так, чем проваляться всю ночь.              Ему снова снятся глаза, но теперь эти глаза смотрят на него с обожанием и вопящей страстью. Джисон в нежности прижимает к груди подушку и утыкается в нее лицом.              И все-таки он такой жутко задумчивый и отстраненный, витающий где-то в облаках на уроках и молчаливый на переменах даже в моменты, когда они с ребятами собираются все вместе где-нибудь на чердаке. Феликс наблюдает за ним уже пару дней, не может понять, что у него случилось, потому что на каждый вопрос Джисон отвечает, что все в порядке. Будто бы он не видит, что ни черта здесь не в порядке, и что-то очень серьезное творится в его голове, о чем Джисон упорно молчит. С другой стороны, он не выглядит расстроенным, значит, наверное, просто не в настроении.              Феликс подсовывает ему конфету под нос, пока слушает бормотание старенькой учительницы, изрисовывает весь тетрадный лист разными каракулями, все стараясь привлечь внимание друга и вытащить его из своего мира. И нисколько не обидно от того, что Джисон ничего не рассказывает: Феликс давно понял, что его либо придется связывать и выпытывать информацию, либо ждать, пока он сам поделится, но первое кажется намного проще. У Джисона слипаются глаза под конец урока, он укладывается на парту под строгим взглядом преподавательницы и грузно вздыхает, наблюдая за тем, как пошатываются все еще голые ветки за окном. На улице так грязно и ветрено, что не хочется даже высовываться. Феликс шуршит фантиками, пока роется в карманах в поисках жвачки.              Если Джисон так и ни о чем не расскажет, то Феликс состроит самое обиженное лицо, которое только может. Может быть, прокатит, но слишком много надежд возлагать не стоит. В коридоре как всегда шумно и тесно, дети толпятся ближе к буфету, у подоконников гудят разговоры. Феликс хватает Джисона за рукав, боясь случайно его потерять, и тащит в сторону лестницы на чердак, привычно шмыгает носом, оглядывается чересчур часто, ловя чуть ли не каждый взор. Все еще беспокоится о том, что за ним следят, это уже даже прижилось, не кажется чем-то, что определенно может мешать жить. Всего лишь постоянно волнуется и зашторивает все окна, которые может, старается не ходить домой один, а еще иногда проверяет шкафы в комнате, надеясь, что там никого нет. Паранойя – это странно, особенно, когда постепенно начинаешь сходить с ума, потому что мама не так посмотрела или мальчик, идущий сзади, случайно поднял глаза. Джисон сразу, как только они поднимаются, достает сигареты. Это уже раз третий, что ли.              Значит, правда что-то происходит, о чем Феликс никак не может догадаться.              Сынмин укладывается на диван, по-королевски закидывает ноги на подлокотник, оставляя немного места у своей головы для Чонина. Хенджин остался дорешивать контрольную, поэтому его и ждать не стоит. Сынмин отказался ему помогать: он ему еще за всякие прошлые самостоятельные должен как минимум шоколадку. Джисон открывает окошко. Феликс не перестает за ним наблюдать, усевшись в пыльное кресло.              – Чанбина чуть из университета не выперли вчера, – Сынмин рассказывает так буднично, будто ничего необычного не произошло. – Минхо просил ни с кем не делиться этой новостью, но с вами можно, – зажигалка щелкает. У Сынмина в линзах очков сверкает язычок пламени. – Он покрывал матом двух преподов, а они все время, что он выражался, стояли буквально в нескольких метрах от него. Там такой скандал был, что аж стены гремели, ну, это Чанбин сказал, может, все не настолько страшно было, но... В общем, его хотели исключить, спасла только превосходная успеваемость и банка с домашним вином. Представляю, как он извинялся и строил им щенячьи глазки. Зрелище не из приятных, – и усмехается, раскачивая ногами в воздухе.              – Не знал, что он так умеет, – Джисон все еще выглядит отстраненным, но радует, что хотя бы вникает. Феликс хмурится, впиваясь в его маленькую улыбку.              – О, ты просто не слишком долго с ним знаком. Вот раньше Чанбин раздавал жару. Он не из тихих, я бы даже сказал, что Чанбин больше относится ко всяким хулиганам, но он ужасно добрый и любвеобильный. Короче, грозный, но безопасный, это ты точно должен был заметить, – Сынмин хлопает себя по карманам в поисках чего-то. – Кстати, забыл тебе отдать, – и достает непонятную бумажку. – Здесь номер Чана, правда, всегда на все звонки отвечает Минхо и звонит тоже он. Вот, возьми, – улыбается до того хитро, что становится не по себе. Джисон забирает у него из рук свернутый огрызок бумаги и сталкивается со взглядом Феликса, прячет глаза, стараясь не привлекать лишнего внимания.              Феликс просит у Сынмина зажигалку, чтобы тоже закурить.              И ему думается, что он, пьяный, мог сказать Джисону что-нибудь обидное, но Феликс, мысленно прокручивая тот день, даже не может вспомнить похожей ситуаций. Они и общались-то не так уж и много, потому что Джисон все время был с Минхо, а он сам – с Хенджином, и Джисон бы точно не расстроился из-за того, что Феликс был не с ним. Ему и с Минхо хорошо, и ладят они, кажется, просто чудесно. Феликс не слишком много за ними смотрел, но понял, что у них все же вышло подружиться. В чем тогда проблема?              Если бы можно было предположить, что они поругались, то это тоже было бы, ну, как минимум необоснованно. Минхо вернулся спокойным и каким-то немного застенчивым, в нем тоже будто бы что-то поменялось, но Феликс не заметил обиды в его поведении, не заметил ничего, что бы могло склеиться с настроением Джисона. Слишком сложное дело, и Феликс, наверное, все-таки не в силах его раскрыть. Он выдыхает в потолок, слушая рассказ Чонина о том, как тот сегодня списывал на проверочной по физике, рассматривает рисунок на вязаном свитере Джисона, затаивая вздох. У него точно есть какие-то серьезные проблемы, о которых он так упорно молчит. Возможно, дело в его непонятности, в том, как часто он погружается в себя и пропадает в мыслях, но разве Джисон не был таким всегда? Он же рассказывал, как в детстве «выпадал», сидя вместе с другими детьми на улице, как не мог веселиться с ними, ведь не понимал ни их чувств, ни своих. Как жил где-то в своем мире, похожем на вакуум или отдельную планету, как никто никогда не мог его понять, даже мама. Что, если это и есть проблема? Джисон продолжает теряться и тонуть, когда все сидят рядом и общаются, когда к нему обращаются и ждут ответа, хотя он в этот момент находится вообще не здесь. Феликс не может представить, сколько всего Джисон переживает, но он ощущает его терзания и ни черта не может сделать.              Потому что тоже не понимает.              Возможно, Феликс выдумал и все, что мог, накрутил, возможно, Джисон такой же, как и всегда, и ничего в нем не изменилось, со своими тараканами и странностями, с улыбкой в форме сердца и бледными щеками. Все тот же костлявый и инопланетный Джисон, которого он знает. Феликс оставляет окурок в консервной банке и шмыгает сопливым носом, собираясь пойти на урок. Джисон молчаливо следует за ним.              И, наверное, ему бы следовало поговорить с Джисоном и попытаться узнать, что у него происходит. Что, если и правда что-нибудь серьезное? Чанбин упоминал, что ему было нехорошо в день, когда они собрались вместе. Может ли дело быть именно в этом? Уже голова кругом идет от размышлений, а замученный взгляд друга лучше не делает. Феликс перебирает все причины, которые только может, пока ждет Джисона после очередного урока. В коридоре душно.              Хенджин, жутко недовольный и злой, выбирается из кабинета и виснет на плече Сынмина, предлагает пойти в более тихое место, чтобы он смог спокойно поныть и вывалить, все, что накопилось у него за занятие. А накопилось много, судя по его раздраженному лицу. Феликс вручает свой портфель Чонину и уходит в туалет. Замечает встревоженные глаза Джисона, когда скрывается в толпе.              И ему кажется, что Джисон понимает и чувствует намного больше, чем другие. Словно в нем так много всего, что недоступно обычному человеку, целый необъятный, бесконечный космос, запечатанный в маленьком теле. Его тянет в лес, тянет к чему-то страшному и неизведанному, и это пугает. Пугает, что Джисон может оказаться опаснее, чем он себе представляет.              В туалете накурено так сильно, что невозможно вдохнуть. Дверь громко захлопывается, слышатся знакомые голоса и кашляющий гогот. Сбежать не получится.              – Слышь, разукрашенный, – в хлипкую дверцу с силой ударяют ногой. Еще немного, и слетит с петель. – Мы так-то поговорить хотели. По-хорошему, по душам. Обсудить, как будешь извиняться за Шепелявого, его из-за тебя отстранили, если ты не знал, – хохот растекается по крошечному помещению. Что-то щелкает. Феликс тянет на себя ручку двери.              – За что мне извиняться? За то, что его дома пиздят? – грудь рвется. – Давно пора было его сдать и показать, что он из себя представляет. Урод, блять, – ручка выскальзывает из ладоней.              Щенки смотрят на него с хищным наслаждением. Сердце в висках.              И стоило держать язык за зубами. Взъерошенный ребенок выдыхает вонючий дым прямо в лицо, впечатывается рукой в перегородку между дверьми, натягивая противную улыбку, и брызжет нелепым превосходством. Драная псина с сверкающей короной на голове. Феликс в ужасе осознает, что у него в кармане нет ничего, кроме сигарет. Один из мальчишек плюет на пол. Легкие сжимаются. Они меня не убьют. Не смогут.              – Что же ты, сучка, – пацан щерится, прищуривая искрящие глазки. – Думаешь, раз тебя Чан крышует, то все сразу испугаются? – снова липкий смех. Феликс слышит, как визжат за дверью младшеклассники. – Решил, что тебе все дозволено? Да Чана давно бы уже нахуй послали, будь он здесь, потому что голубых у себя придерживает, – блять. Все одно и то же, все та же пластинка. Феликс чувствует, как начинают потеть сжатые ладони. – Ну и, что ответишь? – сигарета крошится под носком сапога.              Пятеро мальчишек растекаются по стенам самодовольными ухмылками, беззубо улыбается распухший и взмокший ребенок. Если бы промолчал, если бы остался с ребятами или попросил кого-нибудь пойти вместе с ним, то ничего не случилось. Они и близко бы не подошли, ведь боятся и всегда боялись всех, кто находится под крылом Чана. Феликс втягивает носом горький воздух, сталкиваясь со все теми же глазами. Облизывает пересохшие губы.              Поскорее бы начался урок.              – Что вы от меня хотите? – сдается. Тянуть время бесполезно. Ребра шатаются под каждым вдохом.              Дети будто вырастают в несколько раз, ощущают уязвимость и зарождающийся страх, ощущают, как тяжело дается каждое слово под давлением духоты и накатывающей агрессии. Взъерошенный ребенок, похожий на облезлую гиену, хватает его за воротник. Мальчишки сзади вдруг расступаются, дают чуть больше пространства, чтобы позволить ему толкнуть Феликса в угол. Бок врезается в раковину, спина жмется к грязной стене. Уничтожается желание жить.              – Я разве неясно выразился? – самый главный из них вскидывает широкие брови. Тянет гнилую однобокую улыбку. – Извинений. Можешь встать на колени, если так будет удобнее.              Сердце вздрагивает, вместе с ним дрожит нежная душа. В унижении погибают остатки храбрости.              Феликс знает, что совершит ошибку, если посмеет подчиниться. Знает, что у него нет других вариантов, чтобы выйти отсюда хотя бы живым, потому что он такой же напуганный щенок, как и они, и он тоже хочет выжить в этом несправедливом мире, где существует только насилие и власть сильных над слабыми. Где нет и не будет понимания, ведь все, кто отличаются, навсегда останутся отбросами и изгоями. Нельзя выделяться и быть не таким, как остальные – это чревато последствиями. Нельзя не подчиняться. Феликс вцепляется пальцами в край измазанной в чем-то раковины, качает головой, ощущая, как стонет самообладание.              – Ох, страшно, да? – издевательский тон разрезает глотку. Взъерошенный и пропитанный желчью ребенок подходит ближе. – И никто не поможет, правда? Где же Чан или тот патлатый? Где рыжий или очкарик? Или твой жалкий дружочек? Неужели всем на тебя наплевать? – Феликс едва держит себя в руках. Боится нечаянно сорваться.              Кто-то начинает перешептываться, раскатывается по шайке противный смешок. Сил сдерживаться больше нет. Либо он будет унижаться до самого конца, либо попробует за себя постоять, но шанс на последнее настолько ничтожно мал, что нет и надежды, что у него вообще выйдет избежать того, чего Феликс так сильно боится. Снова опуститься на дно и стать посмешищем. Стать мальчиком для битья, послушной псиной, которой можно помыкать. Вены вскипают, вместе с ними кипит желание разодрать их глотки.              Если драки не избежать, бей первым. Если не хочешь проиграть, докажи им всем, что ты выше. Феликс привык выходить победителем, как привык оставаться слабым все таким же хрупким, каким был всю свою жизнь. Он маленький, и он тоже боится. Поэтому врезается подошвой ботинка прямо в живот растрепанного мальчишки. Поэтому хватается за воротник другого, вжимая его в, кажется, треснувшую раковину. Кости трещат. Кровь растекается по его лицу.              И как же ему хочется просто жить.              Феликс не жалеет силы, не щадит ноющих костяшек и себя, падая вместе со щенком на кафель. Пихается ногами, руками, всем, чем только может, разливаясь бордовым всплеском из носа и рассеченной брови, грубо вдыхает, ударяясь затылком о пол. Рядом поджигается кончик сигареты. Трое на одного, растерзанные понятия и вопящая слабость. Он слышит, как переговариваются щенки, чувствует, как тянут за склеившиеся от крови волосы.              Ребенок капает алым на рубашку и порванную одежду, дергает за намотанные на кулак пряди, вынуждая посмотреть на себя. И, Боже, Феликс просто хочет задохнуться, потому что не видит ничего, кроме кровавого месива и бешеных глаз. Обезумевшие создания с разорванными пастями. Лезвие блестит в свете тусклой лампочки. Феликс дергается в попытке скинуть с себя грузное тело, но слышит только его довольное рычание. Слова смешиваются в бессвязную кашу; теряется сознание.              Голова раскалывается, мечется отверженная душа. Мальчишка крутит перед его лицом острием ножа, громко, с надрывом и кашлем смеется, вновь дергая за натянутые волосы. И даже больше не больно, просто дико страшно и противно от самого себя и тех, кто с наслаждением за всем наблюдают. Дверь открывается и закрывается. Протискиваются в туалет незнакомые парни.              И они тоже смотрят, и они тоже жаждут зрелищ, как и все остальные. На живот надавливают. Застревает в горле жалобный стон.              Феликс понимает, что это месть, что это та сладкая карма, которая ждала его все время. Знает, что нарвался сам, когда посмел ответить и выделиться, а не спрятаться и затихнуть, навсегда затеряться среди остальных мышей, которые могут только смотреть со стороны и больше ничего не делать. Которые ни за что бы не встали в защиту друзей, никогда бы не проявили храбрости. Он мог стать таким же, как и Джисон, вынашивать свои странные идеи, вести себя настолько тихо и закрыто, что самые близкие не могут догадаться, что творится у него внутри. Понимает, что сам вступил в эту игру. Нападение становится слабой защитой. Феликс сглатывает, когда ощущает, как расстегивается пуговица на брюках.              Всего лишь нужно было встать на колени и извиниться, упасть в яму унижения, убить собственные принципы, но не позволить себя сломать. Окровавленная кофта задирается и обнажает вздрагивающую грудь; лезвие касается тонкой кожи. Сигарета тушится о ребра. Хрусталь стекает по вискам.              Если бы он поступил иначе, если бы кто-нибудь хотел ему помочь, то все выходило бы по-другому. Если бы сейчас был хотя бы Сынмин или Хенджин, да даже Джисон, ему бы помогли. Если бы им было не все равно, и кто-то заметил, что его давно нет, то он бы справился. Им всем плевать, они такие же, как и остальные. Истерика долбится о стенки черепной коробки, ревет животной болью, когда волосы вновь оттягивают. Он больше не сильный и бесстрашный. Он такая же мышь, такой же бессмысленный и безвольный. Брюки остаются висеть на согнутых и разбитых коленях. Лезвие исчезает. Феликс концентрируется на капающем кровью лице, чтобы не пропасть.              Кто-то смеется и кричит, собирается еще больше людей в одном крошечном помещении. Голова вновь ударяется о пол. За волосы больше не тянут, они остаются отрезанными висящими прядями в сжатом кулаке. Мир плывет. Холод сковывает сжатое и напряженное тело, разрезается резинка белья. Дальше лишь отрывки и лай совравшихся с цепей псин. Дальше лишь грубые прикосновения к шее и животу, снова сигареты, снова вонь и втертый в кожу пепел. Больше не больно. Дверью снова хлопают.              Феликс видит ужас в глазах влетевшего в туалет Чонина, видит, как он затаскивает следом за собой медсестру и Хенджина. Видит Джисона, протиснувшегося сквозь толпу. И в нем нет того безразличия и потерянности, нет ничего, кроме накатывающей паники. Джисон сталкивается с ребенком с окровавленной пастью и хочет его разодрать на части. Не может смотреть на потерявшего сознание Феликса, как и не может дышать. Дети разбегаются. Джисон только сейчас замечает вошедшего Сынмина и его трясущиеся руки, то, насколько он глубоко дышит, глядя на разрезанную одежду и хрупкое тело. Сынмин хватает Джисона за предплечье, поджимая губы, не отрывает глаз от вернувшегося в сознание Феликса.              – Я позвонил Чану. Директор уже обо всем знает, я сказал все имена и фамилии, которые только смог. Чан скоро приедет вместе с Минхо и… Я не знаю, что будет дальше, но, сука, ни одна мразь не сбежит безнаказанной, – Сынмин дрожит от ярости, тянет Джисона из туалета в коридор. – Быстрее, – и дергает за руку, ведя его в сторону выхода из школы.              На улице холодно и мокро, хлюпает под ногами желтая трава, и растягивается пасмурностью небо. Выглядывают из окон школы любопытные дети, и прячутся по уборным и кабинетам самые отважные щенки. Джисон впечатывается в глаза Сынмина – он где-то оставил свои очки, – все еще держит его за руку, когда он щурится и отворачивается в сторону раскрытых ворот, ведущих в школу. Полуразваленная машина останавливается с визжащим скрипом. Сынмин снова тащит Джисона за собой.              – Где Феликс? – все, что спрашивает Чан, прежде чем Сынмин со вздохом проводит ладонями по лицу и собирается с мыслями. И ему тоже трудно.              – У медсестры, наверное. Хенджин и Чонин были с ним, возможно, уже ищут псин, – Сынмин оглядывается на застывшего на месте Джисона, весь хмурится, когда Минхо хлопает дверью дряхлой машины и ласково касается плеча Джисона. Словно сейчас та атмосфера, в которой они могут позволить себе нежности. Противно.              Чтобы не начать поддаваться эмоциям, приходится хвататься за все что угодно и раздирать губы. Чтобы взглянуть в глаза раздраженного Хенджина, приходится сжать челюсти и сделать глубокий вдох. Это он чувствовал, что что-то не так. Это он должен был сразу же, как только понял, что Феликса давно нет, пойти за ним. Урок давно начался, но коридор продолжает жужжать разговорами. И все, абсолютно все смотрят на них.              Чонин выходит из медкабинета и сразу двигается в сторону выхода из здания, достает из кармана нечто, напоминающее складной нож, коротко бросив взгляд на серьезного Чана.              – Вся шайка в курилке за школой. Их шестеро, один съебался, – Хенджин вдыхает морозный воздух, закатывая рукава. – Они знают, что вы уже здесь, им обо всем рассказали, и они, блять, не боятся, представляете? Им насрать на авторитеты, потому что они, видите ли, «новая» шайка королей! Сука, всей толпой на Феликса. Только бы милицию раньше времени не вызвали, – он тараторит, нервно вздрагивает и останавливается у поворота к курилке. Поворачивается к Чану. – Будешь разговаривать?              – Нет.              Хенджин влетает кулаком в первую попавшуюся рожу, валит на землю скулящего ребенка и катится с ним по залитой дождем траве; школа вываливается глазеющими и жаждущими крови зверьками во двор. Самые наглые поджимают хвосты, самые тихие лезут вперед. Чонин находит главного. Нож греет карман штанов.              Мысль о том, что они могли сделать с Феликсом, вспарывает глотку ядовитым отрезвлением. Либо Чонин всадит кому-нибудь нож в сердце, либо загрызет собственными зубами, потому что псины опустились ниже дозволенного. Стали теми, кого опасаются сами. Ненависть вскипает в венах, бурлит в груди вспыхнувшей агрессией. Чонин бросается на мальчишку без лишних мыслей, размазывает кровь по его лицу и победно улыбается. Валится на него сверху, когда толстый и неуклюжий пацан старается его оттолкнуть. Дождь сыплется с неба. Сынмин шипит, сгибаясь пополам от разрезавшей легкие боли. Перед глазами плывет.              Толпа что-то кричит, виски пульсируют напряжением и чем-то свободным, до того паршивым, что хочется как-нибудь случайно прямо здесь и сейчас раствориться. Джисон ловит переменившийся взгляд Минхо, видит, как сжимаются его кулаки и разбухают вены, когда он берет на себя высокого и, кажется, самого взрослого пацана. Видит, как задыхается Сынмин под навалившейся на него тушей. В ушах долбится сердце. Джисон отталкивает ребенка в сторону, падая рядом с другом, в растерянности хватает его за руки, надеясь, что с ним все в порядке.              Чан разбивает чье-то лицо, держится поближе к проворному и все еще маленькому Чонину, не позволяя ему достать из кармана нож. Если Чонин начнет размахивать им первым, то проявит слабость. Если толпа не успокоится, они не поймут, когда нужно будет скрываться от милиции. Джисон помогает Сынмину подняться и снова начать дышать. Брызжущий слюной и кровью ребенок нападает со спины.              Все, что успевает заметить Джисон, – осколок от стеклянной бутылки, крепко зажатый в его руке. Острый край прижимается к горлу. Сынмин в ужасе делает шаг назад.              – Что, уже не такой смелый? – над ухом самодовольно пыхтят. Джисон вцепляется пальцами в его запястье и задерживает дыхание. Ребра дрожат. Осколок вдавливается в кожу.              Безумие разливается всплеском адреналина и ревущим страхом.              Джисон отключает мысли и теряет самоощущение, когда хватается за стекло и пинает мальчишку в колено, заезжает локтем под дых, поворачиваясь лицом к щенку с выбитыми зубом и растрепанными волосами. Чувствует себя живым, держась за осколок, как за последнюю надежду на отмщение. Мальчик пятится назад, к самой стене и грязному кирпичу, ищет помощи в скулящих щенках, ищет жалость в глазах напротив, но не находит ничего, кроме разъедающей кожу ненависти. Он его уничтожит, сделает с ним то же, что они все сделали с Феликсом, сотрет в пыль, распорет вены острием режущего ладони стекла. Джисон теряет связь с реальностью, утопая в пропасти и желании совершить то, на что никогда не решится. Касается краем осколка мягкого живота.              Вот к чему идет Лесник. К очищению мира от жалких, слабых и по-настоящему тупых людей. Он идет к мести, к стремлению показать, что здесь, на Земле, нет места лживым и подлым существам. Джисон вздрагивает, когда ощущает ладонь на плече. Сталкивается с испуганным взглядом Сынмина, все еще прижимая острие к чужому животу. Кровь стекает по коже вниз, разбивается о кости поролоновое сердце. И Джисон не знает, что им движет, как и не понимает, что творится в его собственной голове. Мысли разрываются пухнущей болью, липнут к рукавам алой жидкостью и остаются сверкающим стеклом где-то под ногами, в смешавшейся с грязью и пылью траве. Ребенок отталкивает его одним грубым движением, прорывается сквозь толпу, чтобы сбежать как можно дальше.              Шум будто исчезает в один миг, становится лишь звоном в ушах и мягким осознанием. Хенджин слизывает кровь с губ, когда подходит к Сынмину и спрашивает, все ли хорошо. И что-то изменилось в его холодном взгляде, пропало то искрящееся рвение отомстить и доказать свое превосходство. Он подталкивает Сынмина в спину, негромко просит пойти к Феликсу и побыть рядом с ним, и Джисон замечает волнение и страх в том, как Хенджин неуверенно оглядывается и вытирает кровоточащий нос.              Грудь дрожит вместе с ладонями, трепещет накатывающей волной паники заведенное сердце. Джисон не хочет оставаться в стороне и становиться наблюдателем, как и не хочет вновь возвращаться к тем, кто в разы сильнее. Двое мальчишек сбежали, остались лишь самые отбитые и безумные. Откуда-то из толпы вырывается еще трое парней. И видно, как блестит крепко зажатый в руке нож. Чонин наступает на отхаркивающего кровь щенка, трясется от накрывающей агрессии и желания всех к чертям прикончить. Чан падает в траву вместе с рычащей псиной. Мысли расщепляются.              Минхо валит долговязого парня с ног, и Джисон до ужаса боится увидеть его лицо. Боится увидеть в нем не того Минхо, которого он знает, не того нежного и ласкового мальчика с ледяными руками и теплыми губами, которого ему так нравится обнимать. Стоять больше не получается. Джисон бросается на помощь Хенджину, ввязываясь в месиво из кулаков и расплескавшейся крови. Лица размываются.              Ему нужно было пойти вместе с Сынмином, нужно было остаться с Феликсом в медкабинете, но разве настоящие друзья так поступают? Разве они бросают других, когда на кону стоит их честь? Он вовремя не сообщил другим, что Феликса долго нет. Он не сделал ничего, что могло бы смягчить углы и не позволить случиться тому, что происходит сейчас. Дыхание сбивается. Джисон оказывается вжатым в грязь беззубым и несуразным щенком.              Пыль и трава смешиваются со слюной, пот становится единым со слезами и кровью; Джисон впивается пальцами в чужое лицо, врезается ногтями в кожу и пытается начать дышать. Удар приходится по ребрам и душе, стонет перед глазами мир. Тошнота застревает в горле и ощущается на корне языка, живот вжимается в позвоночник, когда на него с силой надавливают. Щенок с криком валится на бок и визжит под обрушившимся на него ураганом. Кости хрустят.              Если Хенджину не снесло крышу, то неизвестно тогда, что именно с ним произошло. Он перемазан в крови и грязи, он тянет за короткие волосы выгибающегося пацана и давит коленом на пах. У него темные глаза и сумасшедшая улыбка, бешеный, одичавший взгляд. Джисон вдыхает рывками и пытается встать. Дождь обращается в ливень.              Чонин не нарушил правило первым, он даже не был тем, кто сделал это вторым. Чан хватает его за руку, когда тот собирается всадить нож в бедро скулящего мальчишки, оттаскивает в сторону, ближе к стене, умоляя его выдохнуть. Щенки сгущаются в одну крошечную кучу, скалятся окровавленными мордами и едва держатся на ногах. Минхо отступает на несколько шагов назад, становясь перед Чаном, и Джисон все еще не видит его лица, как и не видит ничего, кроме размытых силуэтов. Хенджина заметно потрясывает, когда он помогает ему подняться. Хенджин сплевывает сгусток крови, крепко держа Джисона за предплечье. Капли затекают в глаза.              Он не слышит, что говорит Чан в ответ лающим псинам, не слышит, что злобно кричит им Минхо, подходя ближе к одному из главных в шайке. Снова погружается в вакуум, вытирая кровоточащие ладони о насквозь промокший свитер. Щиплющая боль не отрезвляет, она впитывается в мозг паникующим сигналом, просит скорее бежать и прятаться, чтобы не захлебнуться перед всей толпой. Хенджин не перестает его держать, постепенно приходя в себя, встряхивает так сильно, что Джисон не может сфокусироваться ни на чем, что его окружает. Слышит только, как Хенджин говорит, что он должен выстоять и не дать слабину. Вздох трещит.              Дети начинают рассыпаться, ливень долбит по плечам и сгорбившимся спинам, псины пятятся назад. Чан вытирает лицо руками, поджимает губы, оглядывая парней, и глубоко вдыхает. Кровь стекает по его виску.              – Все в машину. Милиция будет не скоро, вас не притянут. Возьмут только тех, кто... – он мрачнеет, закатывая порванный рукав кофты. – Трогал Феликса. Сынмин должен был обо всех доложить и назвать все имена, которые знает.              Сынмин появляется из-за угла с куртками в руках и четырьмя портфелями, смотрит так разбито и паршиво. В нем столько боли, столько разочарования и обиды, словно это он был там, в толпе, и наблюдал за тем, как уничтожают друг друга отчаянные и борющиеся за жизнь дети.              Хенджин отпускает Джисона и коротко оборачивается, чтобы убедиться, что он все еще стоит на ногах, забирает у Сынмина одежду, молчаливо его благодаря.              – Феликса забрала мама. Он пришел в себя, даже разговаривал и спрашивал, может ли тоже пойти драться. Ему плохо, очень плохо, – Сынмин идет в сторону машины, щурится, протирая мокрые стекла очков. – Я пойду пешком.              – Давай ко мне, – Хенджин равняется с ним и впервые за все время натянуто улыбается.              Чонин садится на переднее пассажирское сиденье, стараясь перевести дыхание и отойти от всего произошедшего, крутит в руках складной нож под строгим взором Чана. Ему не следовало им светить, ему вообще не нужно было его доставать и давать себе власть. Так легко свихнуться и устроить поножовщину. Даже если псины заслужили. Даже если всадить нож кому-нибудь в бочину было бы проще, чтобы донести, что лучше больше никогда не приближаться ни к Феликсу, ни к кому-либо еще из них.              Чан смотрит через зеркало заднего вида на Минхо, но встречается только со считающим секунды Джисоном.              – Вас куда? – обращение к двоим сразу.              Молчание звенит в ушах оглушающей тишиной. Дождь становится слабее.              – В квартиру, – Минхо поднимает глаза на Чана. И он весь бурлит эмоциями и нескрываемой агрессией. – Ко мне, – и Джисон перестает вообще что-либо понимать.              Двери трещат, автомобиль с грохотом подскакивает на каждой неровности, и не спасает даже шуршащее радио. В том, что Минхо даже не спрашивал, хочет ли Джисон к нему, будто бы нет ничего удивительного. Он бы не отказался, но видеть его таким, уставившимся в одну точку и натянутым, как готовая вот-вот лопнуть струна, слишком волнительно. Джисон старается словить его взгляд, старается хотя бы немного привлечь внимание все десять минут, что они едут до неизвестного ему района.              Многоэтажки скоро разойдутся по швам, развалятся вместе с заржавевшими детскими площадками и дряхлыми деревянными домиками неподалеку. Минхо берет его за запястье и ведет в нужный подъезд, не оглядывается и ничего не говорит, поднимаясь по лестнице на четвертый этаж. Пальцы коченеют. Минхо отпирает дверь в квартиру и пропускает его внутрь, сбрасывает обувь, наконец, поднимая на него глаза.              Кровь вскипает вместе с чувствами. Минхо жмет его к стене, к груди, ближе к себе, впечатываясь в губы и ноющие ребра. Сердце разгоняется. Джисон немедля окольцовывает его шею и зарывается в волосы, ударяется затылком, сжимая их у самого корня. Грубость вгрызается в губы и скользит ладонями по промокшей одежде, пробирается под нее леденящим холодом, мурашками и замершим прикосновением. Джисон плывет мыслями и пылает телом, упирается одной разодранной ладонью в грудь, хватается за воротник, притягивая плотнее. Зубы сталкиваются, сплетается сорвавшееся самообладание.              Руки везде: они ощущаются на спине, на втянутом животе и бедрах, они касаются загоревшейся шеи, надавливают на кожу, чувства, размазывая кровь по волосам и щеке. Джисон ловит каждый вдох, смотрит с вызовом, с разыгравшейся страстью, снова и снова впиваясь в его губы, ищет успокоение в скользящем во рту языке, в том, как вдавливаются в бока пальцы и вздрагивает воспламененная душа. Он весь горит, дышит напряжением и разгоряченностью, позволяя ему управлять. Минхо спускает нервы, вмещая в жажду всю свою нежность, кусает кровоточащие губы, чувствуя, как Джисон распадается и собирается заново, как он следует за ним, как быстро бьется его синтепоновое сердце.              Хрупкость льнет к прикосновениям, дышит обожанием и одержимостью, растекаясь в руках и доминирующей власти.              Духота одурманивает разум, поддевает самоконтроль и меняет их местами, стонет наслаждением и рвущимися остатками сознания. Джисон жмется к бездне, кусается, воспламеняется пожаром в груди и низу живота, горя дыханием и распластавшимся влечением. И больше не страшно. Минхо в наслаждении закатывает глаза, когда ощущает, как колено проезжается по натянутой ткани, сжимает талию, задыхаясь в мокром поцелуе и напирающем чуде. Стон срывается с губ. Джисон утыкается носом в висок, крепко зажмуриваясь.              Напряжение растекается по горячему телу, алеет щеками и опухшими губами, рассыпается поцелуями по всему лицу, успокаивая осторожными прикосновениями. Минхо хочет извиниться, хочет навсегда скрыть свою отвратительную и гадкую сторону, поглаживая его по голове и оставляя последний поцелуй на губах. Отводит взгляд, видя, как Джисон заминается и глубоко дышит. Нельзя. Минхо расстегивает липнущую к коже кофту, надетую поверх такой же насквозь промокшей футболки.              – Иди в ванную. Я принесу тебе сухую одежду, – и до чего же неловко и хорошо.              В кипятке распадаются мысли, стекает с кровью захлестывающий адреналин. Джисон в расслаблении боится случайно заснуть, концентрируется на узорах на тряпке, лежащей на полу, на старых, давно посеревших и кривых стенах. Квартира Минхо не выглядит заброшенной, она просто перестала быть живой, в ней нет чего-то родного и домашнего, нет уюта, царящего в каждом доме, где действительно проводят время. Мебели настолько мало, что квартира кажется совсем пустой, на комоде стоят несколько пыльных рамочек с фотографиями. Джисон не узнает ни одного человека, но находит Минхо на другом снимке. И он такой маленький и улыбчивый, держащий в руках игрушечного кота размером с него самого. От улыбки болят щеки. Он замечает на еще одной фотографии женщину, поразительно похожую на Минхо, и несложно догадаться, что это его мама. И до чего же она красивая, такая же красивая, как и тот, кто останавливается в проходе в гостиную и вытирает волосы полотенцем. Минхо глубоко вздыхает, и Джисону вдруг становится так тепло.              Драные обои отклеиваются от стены, на шкафу без одной дверцы наставлены друг на друга коробки с какими-то вещами. Джисон не скрывает интереса, разглядывая комнату, морщится от неприятной боли, когда неудачно поворачивается. Тело ломит, ладони жжет в тех местах, где был сжат острый осколок. Минхо зовет его на кухню и зажигает желтый, изредка мигающий свет. Возится в крошечной комнатке, несколько раз открывая холодильник в надежде найти там хоть что-нибудь съестное. Джисону жутко хочется прижаться к нему со спины.              – Я здесь не живу, точнее, – Минхо наливает воду в чайник, заглядывает в ящик в поисках печенья. – Иногда ночую, если у Чана становится невыносимо. Такое бывает, когда слишком устаю. Или после работы забегаю, если нет желания тащиться к Чану, потому что он чересчур далеко живет, – достает несколько яиц из открывшего пасть холодильника, немного нервно переминается с ноги на ногу. – Извини. Здесь холодно и некомфортно, да? Я сам не люблю сюда приходить, просто…              Джисон усаживается на табуретку у круглого столика и спешит его перебить. Улыбается так осторожно и мягко, что Минхо неосознанно повторяет за ним.              – Все нормально, – сердце разгоняется нежностью. – Можешь дать мне кофту?              Усталость прилипает к ребрам, трещит вздохом и тарелкой часов над скрипящей дверью; Джисон морщится, когда ватка, смоченная в спирте, мажет по ладоням и ранам на лице, поджимает губы, стоит Минхо попросить его задрать футболку с натянутой поверх теплой кофтой. Цветущие синяки соединяются в созвездия. Минхо целует в лоб, обещая, что больше никогда ничего подобного не повторится, лезет обниматься, прижимаясь к шее и аккуратно, почти невесомо обвиваясь руками, чтобы нечаянно не навредить. Джисону отчего-то становится смешно и слишком трепетно.              Минхо не рассказывает о прошлом, не рассказывает о все еще стоящих на шкафах и комодах фотографиях, пусть и Джисон хотел бы узнать что-нибудь новое о его семье. Он только ластится к прикосновениям, едва не мурлычет, ощущая пальцы в волосах, и пропадает в теплых ладонях. И Минхо, весь плюшевый, убаюканный спокойствием и чем-то сладким и до жути приятным, разваливается вместе с ним на кровати, молчаливо наблюдает за тем, как Джисон рассматривает каждую деталь в его комнате, словно в ней действительно есть что-то интересное, кроме стола, стула, шкафа и ковра на полу. Минхо перенес все растения, которые раньше жили в его квартире, к Чану, перетащил больше половины вещей, зная, что этот дом ушел вместе с мамой. Находиться здесь, в своей бывшей любимой комнате, больше не тяжело, но ему трудно видеть в ней светлого и хрупкого Джисона, которому ему бы ни за что не хотелось показывать свою неправильную и изуродованную прошлым сторону. Джисон тянется за поцелуем, тянется за касаниями и чувствами, заглядывая в разнеженные глаза. Боль заглушается губами; под вдохом разгорается влюбленность.              Минхо молчит о том, что ему давно уже нужно было собраться и выйти на смену, он даже не вспоминает об этом до момента, пока не обращает внимание на время. Уже восемь вечера, обычно работа начинается позже, но график немного изменился, и ему иногда приходится выходить даже после обеда и до самой ночи. Между работой и Джисоном он без раздумий выбирает того, кто бессовестно лазает по ящикам и вновь разглядывает фотографий, и сколько же любопытства скрывается в его прелестной душе. Он не расспрашивает о людях, запечатленных на снимках, удивленно вскидывает брови, когда замечает фото, где Минхо, растрепанный и улыбчивый, сидит на диване вместе с кудрявым Чаном. Джисон даже и не подумал бы, что когда-то его волосы были еще длиннее и так сильно вились. Выглядит восхитительно. Он не находит слишком много фотографий Минхо, большинство из них помяты и порваны, но натыкается на множество снимков его родителей, а особенно настолько красивой мамы. Минхо говорит ему положить фотоальбом на место, когда замечает, до чего Джисон добрался, целует в нос, прося его о чем-нибудь рассказать. И так глупо и умилительно хлопает пушистыми ресницами, что Джисон вместо слов собирается его затискать.              Он рассказывает о школе, о том, как Феликс бесконечно подсовывает ему конфеты, и как сильно ему иногда не хочется выходить в коридор из-за шумящих детей. Рассказывает о мыслях, которые он ни за что не назовет голосами, рассказывает о снах, где каждый раз видит горящий лес. Джисон не пытается их разобрать, он даже не хочет знать, что они означают, потому что ему страшно в них потеряться. Рассказывает о стертых лицах, о том, как внезапно сорвался Хенджин во время драки, и как он сам почувствовал нечто странное, похожее на желание доказать, что он не слабый и может причинить боль другим, когда держал в руке острый осколок. Минхо молчаливо его слушает, немного путается, стоит ему начать перескакивать с темы на тему, но в этом весь Джисон.              Джисон в наполовину пустом блистере с таблетками, в бесконечном потоке слов, в прикосновениях, в нежных искорках, громких часах на стене и теплом свитере. Джисон в выветрившемся запахе сигарет, в кошмарах и мягких поцелуях. Он в заботе, в преданных, таких больших глазах-бусинах, в своем крошечном, неизведанном мире, и ему хочется доказать, что он заслуживает намного больше, чем у него есть сейчас. Что он заслуживает всю любовь и внимание, что он чудесный, что нет ничего некрасивого в его худобе и круглых щеках, в его вечной отстраненности. Что он нормальный, а странный лишь Минхо, раз настолько нелепо в него вляпался. Что Джисон очаровательный во всем, и Минхо не может этого скрывать, как и не может вот так разом на него все вылить.              Звезды растекаются на коже, плывут на потолке и стенах, становятся единой, искажающейся дырой. Джисону внезапно нужно бежать, внезапно нужно раствориться, выпутаться из рук, из глаз, смотрящих на него. Нужно вдохнуть и спрятаться, накрыться с головой одеялом и перестать видеть десятки бездн в каждом углу. Болезнь не страшна, когда рядом есть поддержка, но она остается страхом и тянущей болью от осознания, что от нее невозможно избавиться. Она не доставляла столько проблем раньше, но была с ним всегда, называлась всего лишь паническим расстройством, когда в ней никто не рылся и ставил диагноз наугад. Болезнь была и остается частью мучений, которые он переживает изо дня в день, называется приговором, потому что с перепадами невыносимо сложно совладать.              Минхо гладит его по голове, шепча, что он рядом, мажет губами по губам, ловя выдох и переплетаясь пальцами. В нем не страшно утопиться, не страшно задохнуться в его любви, потому что Минхо слишком-слишком искренний и мягкий, чтобы не позволить ему верить в чувства и знать, что они никогда не станут чем-то запретным, пусть и они не могут быть раскрытыми для остальных. Что нет ничего постыдного и пошлого в том, чтобы просто любить, чтобы быть окруженным теплом и заботой, чтобы несмело касаться, вкладывать столько всего нежного в обычный взгляд и аккуратный поцелуй. Невозможно запретить то, от чего в волнении дрожит сердце, и что не поддается никакому объяснению. И даже это не странно. Джисон спускается поцелуями от шеи к ключицам, пытается насытиться всем временем, которое у них есть.              Пусть и у них впереди целая бесконечность.              Переступать через черту нельзя, как и нельзя позволять себе слишком много. Джисон оставляет на коже краснеющий след, улыбается так довольно, что Минхо закатывает глаза, грозясь его прогнать. И он ни черта не знает о том, что делают люди в отношениях, не знает, что происходит между ними, когда Минхо пригвождает его к кровати и умоляет немного успокоиться и перестать так ненасытно себя вести. Ему смешно, до ужаса забавно с того, как Минхо старается показаться серьезным и сердитым, не в силах скрыть смущения и заводящего ощущения. В том, что Джисон, кажется, дорвался до того, о чем фантазировал, он стопроцентно уверен, но если его прямо сейчас не остановить, то Минхо нечаянно свихнется. Джисон смеется, сталкивая его с себя, шмыгает больным носом, усаживаясь и хитро рассматривая желающего показаться строгим Минхо. У него слишком плохо получается, ноль из десяти.              Джисон не хочет разговаривать с ним о том, кем они друг другу стали, ведь в этом нет смысла, пока он может обнимать его со спины, раз в четвертый за время, что они находятся у него в квартире, наливая чай. Нет смысла, пока он может его целовать, жаться к груди, разрешая себе открывать свою рвущуюся к ласке сторону, пока у них есть шанс побыть друг с другом наедине без лишней драмы и людей.              Может быть, потом будет больно. Минхо рассказывает ему о том, как недавно пытался отшить девушку, которая очень самоуверенно желала его заинтересовать. Она даже расспросила знакомых, работающих в баре, есть ли у него жена или просто любимая, на что ей ответили «нет», потому что Минхо никто никогда не видел с женщинами. Пришлось сказать, что он уже занят, и об этом незамедлительно узнали все коллеги.              – И кто же это? Кем ты занят? – Джисон хитро, с легким прищуром и трепетом под ребрами немного наклоняет голову набок. Тянет улыбку и смущение из скрестившего руки Минхо.              – Не знаю, дай мне немного подумать, – и отворачивается, заправляя волосы за уши.              Джисон бросает взор на часы. Сердце рвется.              В том, что они оба проглядели, когда успело перевалить за полночь, нет ничего странного, потому что, ну, Джисону было слишком хорошо, чтобы думать о чем-то другом, кроме Минхо. С другой стороны, ему плевать. Плевать на мамин запрет, плевать на то, что завтра ему нужно будет идти в школу и плевать, что он сбежал с уроков, что классная руководительница точно позвонила маме и рассказала о драке и прогулах. Джисону просто настолько все равно, что он бы даже не возвращался сегодня домой, если бы на этом не настоял Минхо.              Нагретая на батарее и почти до конца высохшая одежда натягивается поверх той, что дал ему Минхо. Джисон надеется, что Минхо не заметил, как он запихал свой свитер в портфель и надел куртку на его теплую и пушистую кофту. Фонарные столбы мерцают. Минхо берет его за руку, когда они становятся все реже, спрашивает, не отдавал ли Сынмин ему бумажку с номером телефона Чана.              Джисон обещает позвонить ему завтра после школы, долго смотрит в глаза, когда Минхо провожает его до самого подъезда. Он оставляет поцелуй на щеке, дарит улыбку на прощание и скрывается за тяжелой дверью. В тишине вздох кажется слишком громким.              Он не ждет, что его будут встречать, не ждет скандала с момента, как перешагнет порог. Джисон знает, что сначала мама будет молчать и не станет задавать никаких вопросов, уверен, что она снова скатится в истерику и обвинит во всем его. И он принимает свою вину, но не хочет слышать слов мамы, потому что уже знает, о чем будет идти речь, и что именно она будет говорить.              Куртка снимается вместе с сапогами, портфель остается валяться в комнате. Мама не выходит из кухни ни через минуту, ни через пять, хлопает дверцами ящичков, включает воду. Игнорирует. Джисон не собирается к ней идти, как и не собирается стоять на месте и ждать, когда мама вновь сорвется. Запястья раздираются вместе с мыслями; Джисон встречается с собственным отражением в зеркале и тянет глупую улыбку, трескается губами, и сердцем, когда идет туда, где вдруг становится тихо.              Пол скрипит. Мама вытирает руки о подол кофты, опирается на столешницу. В свете желтой лампы грубеют тенями морщины на ее лице, темнеют мешки под разочарованными глазами. Она выглядит уставшей и рассерженной, измученной переживаниями и ненавистью к сыну. Джисону думается, что она действительно его ненавидит, что мама никогда бы не захотела иметь именно такого ребенка, непохожего на всех остальных, раздавленного болезнью и до жалкого тощего. Мама убирает волосы, заплетенные в низкий хвост, с плеча. Мама скрещивает руки на груди; Джисон снова слышит, как двигается противная стрелка часов, и как громко она бьется в сердце.              – И где ты шлялся? – холодно. Мама говорит хрипло, кашляет в ладонь, тяжело, хлюпая носом, вдыхает.              И пока что спокойно. Джисон застревает в проходе, не зная, что ответить.              – Нигде. Я был у друга, – даже не ложь. Мама смотрит неверяще.              И что-то меняется в ее взгляде, когда она делает шаг ближе и перебирает в руках тряпку. Вскипают нервы вместе с желанием догнать Минхо и попроситься переночевать у него. Наверное, это было бы самым лучшим вариантом. Наверное, ему вообще не стоило сегодня возвращаться.              – Ты забыл, что я тебе говорила? Забыл, как я глотку рвала, когда ты мне соврал и неизвестно с кем и где ошивался? Ты, неблагодарный, должен был прощения у меня просить за то, что я просто так спустила тебе это с рук и пожалела! И что теперь? Ты, мразь невоспитанная, снова где-то шляешься, думая, что мне все равно?! – в ушах трещит. Мама кричит, бросает на пол мокрую тряпку. – Я в ногах у тебя валялась, когда ты здесь, за столом, умирал от своего приступа! Я на тебя свою жизнь трачу, чтобы ты так по-скотски ко мне относился, будто я не твоя мать! Сколько раз я еще должна тебе одно и тоже сказать?! Сколько еще, скажи мне, раз я буду орать на тебя, чтобы ты хоть что-нибудь понял?! – вены взбухают, краснеет ее исказившееся в гневе лицо. Джисон боится, что она начнет гнуться вместе со стенами. – Ты такой же тупой, как и твой папаша, такая же скотина, которая ни хера в своей жизни не добьется! Я тебя жалела, думала, что во всем виновата болезнь, а ты... просто, – она всплескивает руками, давится истерическим смешком. Занавески разрываются безднами; запястья кровоточат. – Просто слабый, ничтожный эгоист! Слышишь, кто ты?! Я хотела вырастить из тебя мужика, который будет во всем помогать и ценить свою мать, а ты даже спасибо сказать не можешь, потому что ни о ком другом не думаешь, кроме себя и своих дружков! Что они тебе рассказывают? Как курить и бухать, не просыхая?! Мне звонила твоя классная руководительница, говорила, что твоего Феликса изнасиловать собирались, что ты пошел за него драться! А за маму свою постоять не хочешь? Хоть раз ее пожалеть, сказать, какая она хорошая?!              Джисон сглатывает сопли и слюну, растирает слезы рукавами теплой кофты, впиваясь пальцами в кожу, вгрызаясь зубами в кровоточащие губы. Мамино лицо расплывается, и в том, что его вновь накрывает с новой силой, виновата лишь она. В том, что ему снова плохо, что он задыхается, продолжая смотреть в ее размазанные глаза, виновата только она. Мама не ждет от него ответа и продолжает. Напряжение застревает тревогой.              – Нытье – твоя благодарность?! Прогулы, двойки и непослушание – это вся твоя благодарность за то, что я каждый день трачу нервы и надеюсь, что ты поумнеешь?! С кем ты сейчас был?! У какого из своих «дружков» ты ошивался?! Думаешь, ему не плевать на тебя? Кому ты такой нужен? На тебя ни одна баба не посмотрит, пока ты ведешь себя как половая тряпка, – мама улыбается. Джисон все еще не видит ее лица, но слышит улыбку в голосе. – Позорище...              Грудь рвется.              – Да пошла ты нахуй, – и становится так легко.              Джисон срывается с места, срывается мыслями и терпением, хлопая дверью в комнату. Трещит по швам подкатывающей истерикой и обидой, рвется разрезающим вены миром, когда падает в пропасть. Нет его вины в том, какой он родился, нет вины в том, как пыталась его воспитывать мама. Он не виноват в том, чего не выбирал, не виноват в галлюцинациях, в таблетках, в расчесанных запястьях. Не виноват в горсти успокоительного вперемешку со снотворным, засунутой в глотку и разлитой на полу воде. Джисон понятия не имеет, где находится мама, потому что даже не вспоминает о ней. Теряется в пространстве, слыша лишь голоса, не мысли, как он раньше их называл. Чем больше боли, тем хуже приступ. Чем больше вопит сердце, тем сильнее хочется укрыться и зарыться в объятия, добраться до безопасного места, где его поймут и примут.              Одеяло давит на тело, жмется к ребрам чужая кофта и желание исчезнуть. Джисон обнимает себя руками и тонет в уничтожающем сне.              Звезды рассыпаются в наблюдающих за ним глазах и воспламеняются листвой. Поцелуй под сердцем; нож на триста шестьдесят. Минхо близко, Минхо перед ним, на губах и в ладонях.              И он любит.              

***

             Мерзость очнулась в мае, залезла под кожу, проникла в голову и отравила мозг. Мерзость – больше, чем просто страх и тревожнее, чем любые мысли, которые когда-либо могли возникнуть, потому что стало опаснее. Опасения мамы – не бессмыслица и даже не ее бредовые фантазии. Милиция ворвалась в школу во второй вторник мая и срочно отправила всех детей домой. Сынмин долго молчал, прежде чем смог связать слова в предложения и соединить все воедино. Феликс отстраненно рисовал в тетрадке, сидя на пыльном подоконнике, и внимательно вслушивался в каждое его слово. Вздох замирает где-то в желудке. Феликс погас.              Ему безумно подходят короткие волосы, идет то, как недлинная, едва закрывающая глаза темная челка, спадает на лоб, подходит торчащая во все стороны неопрятность и крошечных хвостик на макушке, который иногда ему заплетает бритый Хенджин. Когда он пришел в школу без своей шевелюры, рот открыл даже Сынмин, но Феликс улыбнулся и расплакался. Хенджин очаровательный друг, а еще он какой-то слишком красивый с отрастающим ежиком на голове. И его боятся, ведь нечто внутри него резко изменилось по отношению ко всем. Псины больше не смотрят в его сторону. Хенджин готов их уничтожить.              Феликс не хрупкий, он намного сильнее любого из них. Поэтому он делает вид, что тот день на него не повлиял, поэтому рыдает в плечо Хенджина на глазах у всех, ведь ему все еще больно и страшно. Сынмин кидает Чонину зажигалку и протирает линзы очков рукавом. Джисон ждет, когда он начнет говорить.              – Позавчера вечером, уже после уроков, за школой нашли труп. Все как обычно, с вырезанными органами, без частей тела, но с запиской. Не знаю, какие сплетни уже успели разнести, только правда одна: в записке было написано, что искать нужно в лесу. Милиция решила, что это кто-то из учителей и потому проверяла каждого, но, блять, это как будто бы тупо. Они все оказались чисты, – Сынмин крутит незажженную сигарету между пальцами, ловит плывущий взор Джисона. – В лесу нашли руки и ноги, причем разные. Жертв не семь, их намного больше, и ваш одноклассник, – он переводит взгляд с Джисона на замершего Феликса. – Далеко не последний. Он выложил из костей крест, понимаете? Крест! Это выглядело как подношение, как признание в чем-то, но никто из милиции не смог даже разобраться в том, что это может означать. В нашем городе серийник, ебаный маньяк, и ни один следователь не может понять его мотив, хотя он на поверхности. Он пытается что-то доказать, донести, причем не нам, а Богу, да что уж там, всему миру. Лесник такой же слабый, как и все мы, такой же обычный и серый, но думает, что отличается, что он далекий от нас, и никто не способен его понять. Он решил переступить через черту, и это было его шагом к тому, чтобы показать, что он особенный. И Лесник мстит, и он не остановится, если на него не выйти.              Джисон затаивает дыхание; сердце вжимается в грудь.              – Он убил не просто нашего одноклассника, – Сынмин хмурится на его слова. – Лесник убил одну из шавок, которая издевалась над Феликсом.              Если бы это имело смысл. Сынмин слегка наклоняет голову, когда думает над всем, что сказал Джисон, но ни к чему не приходит.              – И как это может быть связано? Вряд ли он выбирает жертв.              – А ты не заметил? – Джисон подрывается с места. Ребра рвутся. – Каждый ребенок, который умирал от его рук, был не таким, как остальные. Он убивает тех, кто выделяется, кто несет вред другим. Чонсу был больным и непригодным для мира, Майя просто была странной, как и все остальные. Я не помню имени, но один мальчик же был хулиганом, разве я не прав? И псина, – их никогда не зовут по именам. Хенджин затягивается, глядя на то, как резко двигается Джисон, и как дрожат его ладони. Его нужно успокоить и привести в чувства, остановить бесконечный тараторящий поток слов, вылетающих друг за другом. – Псина издевалась над Феликсом. Все они похожи своей странностью, а некоторые – желанием возвышаться над другими, поэтому Лесник выбирает именно их. Он знает намного больше, чем мы можем себе представить, и он связан с кем-то из школы. Милиция не зря проверяла учителей, ее сотрудники тоже не тупые, – у Сынмина вместо лица чернеющая пропасть.              И как же он устал.              Нет смысла объяснять все, что с ним происходит. Все поняли, все давно знают, что с Джисоном не так, потому что Сынмин рассказал Хенджину о его болезни, а Хенджин не умеет держать язык за зубами. Джисон даже не злился, когда понял, что от секрета не осталось и названия, но расстроился. Не хотелось, чтобы на него смотрели с жалостью, ведь теперь все глаза, слишком много жалеющие его глаза, делают вид, что понимают, насколько ему трудно. А они ничего не понимают. Джисон слышит, как перебивают друг друга мысли.              Из-за случившегося с Феликсом, из-за смерти этого паршивого одноклассника и бесконечных ссор с мамой ему никогда не станет лучше, как бы Минхо не старался помочь со всем справиться и хотя бы немного сгладить углы угнетающей реальности. Если у Джисона не получается, то вряд ли это вообще сможет выйти у кого-то другого. Ему просто плохо, вот так противно и липко плохо, ведь галлюцинаций стало больше, и они наслаиваются, разрастаются и всплывают перед ним постоянно. Невозможно терпеть и ждать, когда они пройдут, невозможно не срываться, потому что становится уже слишком невыносимо, чтобы просто сидеть и смотреть, как мама в очередной раз становится обычной размазанной кляксой. Он привык к тому, как громко идут часы в коридоре, привык к безднам, к тому, что выпадает посреди разговора, и привыкли мальчишки, но это не то, с чем ему хочется мириться.              Горсть успокоительного заталкивается в горло в туалете прямо на уроке. Мама кричала, когда таблетки снова стали пропадать из ящика, но пришлось ей на обыкновенном русском объяснить, что он сдохнет, если она продолжит его выводить. Сдохнет, как слабая и ободранная собака, если не будет бороться с накрывающими галлюцинациями, паникой и бессонницей. Они все взаимосвязаны, и все приводят к самоуничтожению. Мама тогда вздохнула и сказала, что поговорит с каким-то врачом. Джисон не понял ни единого ее слова, но через неделю баночка с таблетками оказалось у него в руках. Написано, что успокоительное, только вот оно никогда не избавляло его от голосов и видений. Значит, что-то серьезнее. Джисон умывается и ждет, когда сердце перестанет трещать. В желудке пусто. Феликс перестал носить конфеты.              Мысли скачут вместе со словами в тексте во время диктанта, переставляются с одного места на другое, теряют свой кривой и синий вид. Учительница не понимала, что случилось со способным мальчиком, который всегда хорошо справлялся с ее предметом, но никаких вопросов не задавала. Джисон выглядит так, словно про нему несколько раз проехались, а потом, чтобы окончательно добить, наступили. Какие вообще могут быть вопросы, когда все и так видно? Голод скручивает внутренности. Школа кажется какой-то черно-белой, даже вечно яркий Чонин вдруг потемнел кудрями. Джисон надеется, что ему все это мерещится, и таблетки подействуют как можно скорее. Надеется, что хотя бы немного вылечится и сможет начать дышать.              Хенджин разговаривает о чем-то с Феликсом после уроков и вызывает у него, пусть и слабую, но искреннюю улыбку. Чонин прячет руки в карманах олимпийки, разглядывая носки кроссовок, пока Сынмин пытается запихнуть в его портфель на спине свернутый плакат. Откуда Сынмин его раздобыл, никто и не пытался узнать, но Чонин слишком обрадовался, когда увидел изображенную на плакате любимую группу. Джисон поправляет горло душащей водолазки, глядя в сторону открытых ворот школы. Удивление заводится сердцем.              Сынмин вскидывает брови, когда прослеживает его взгляд, тянет усмешку, толкая Джисона в бок. И что это все значит? Он, что, что-то знает?              Чонин машет рукой подходящему к ним парню, Феликс затаивает вздох. И Минхо не прячет мягкости в улыбке, когда сталкивается с изумленными глазами и поджимает губы, неловко смеется, говоря, что просто хотел поздороваться. Никто ни о чем не спрашивает. Джисон чувствует себя так дико странно и нелепо, желая взять его за руку, пока они идут по улице, полной школьников, чувствует слишком много всего, впиваясь пальцами в лямки портфеля.              – Почему? – Джисон ловит его взгляд.              – Что – почему? – и он делает вид, что не понимает, о чем речь.              – Почему ты пришел? Ты даже не предупредил, – наверное, и вовсе не стоило задавать этот дурацкий вопрос. Джисон хмурится, когда Минхо прячет глаза.              – Просто захотел тебя увидеть, – даже если истинная причина заключается не в этом, то Джисону уже плевать. Минхо несколько секунд молчит, прежде чем чуть тише добавляет: – Я скучал.              И сколько же нежности хранится всего лишь в двух словах. Джисон прикусывает губу, чтобы не совершить какую-нибудь откровенную глупость, не перестает на него смотреть, видя, насколько ярко краснеют его щеки и уши. Минхо такой теплый и волшебный, такой до трепета смущенный, что Джисон не может сдержать смеха и желания его зацеловать.              – Я тоже, – ласковое признание и прелесть во взгляде.              Минхо задерживается на темнеющих кругах под глазами и искусанных губах, пару раз оглядывается, прежде чем на мгновение взять его за руку и тут же отпустить. Нельзя. Пока они на улице, пока светит солнце, и вьются хвостами у подъезда коты, нельзя. Минхо открывает перед ним тяжелую дверь и смеется, когда Джисон делает вид, что ему очень-очень это не нравится, касается слегка завившихся на концах волос, когда Джисон толкается с ним и хочет первым открыть дверь в его же, Минхо, квартиру. Застывает, стоит ему применить запретный прием и почти невесомо поцеловать в щеку. Они ведь даже еще не зашли! Джисон затаскивает его за руку, трескается губами в улыбке, скидывая портфель и верхнюю одежду. Минхо рассыпается перед ним заботой и чем-то жутко-жутко обжигающим, похожим на сладкую конфету или пушистый свитер, не скрывает волнения, видя, насколько сильно похудел Джисон. Аккуратно, словно обращаясь с чем-то безумно хрупким, притягивает его к себе и обнимает, мажа поцелуем по шее. Май согревается.              Джисон костлявый и холодный, и он все еще дышит и тянется к прикосновениям, сталкиваясь губами и ладонями. Пальцы переплетаются, склеивается вздрагивающая нежность и желание забыть обо всем, что вообще случалось и может когда-нибудь случиться. Минхо целует его так, словно это последний раз, когда они находятся наедине, целует на кухне, поставив греться чайник, у себя в комнате, стараясь не задерживать взгляд на выпирающих из-под футболки ключицах и тонких, постоянно спрятанных запястьях. Джисон почти не ест и не спит, Джисон достает баночку с таблетками, чтобы принять одну, Джисон вгрызается в губы, потому что слишком сильно соскучился за те две недели, что они не виделись и общались лишь по телефону. Руки везде, руки ведут по талии и ребрам, они жмутся к коже, к сердцу и касаются живота; Джисон выдыхает, поддается вперед, к чувствам и желанию, воспламеняясь телом и ощущениями, перехватывает ладонь, когда понимает, что теряет контроль.              И Минхо понимает, поэтому снова целует и садится на край кровати, утянув его за собой, понимает, поэтому позволяет ему сесть сверху на колени и углубить поцелуй. Джисон плавится, растворяется и теряется в ощущениях, кусается, прижимаясь к груди и слыша мягкий звук, сорвавшийся с чужих губ, выгибается, стоит ладони лечь на поясницу. И это нечто новое и дурманящее, до огненного безумия приятное, граничащее со страстью и распирающей нежностью.              Джисону мало, Джисон впутывается пальцами в волосы, задыхаясь в поцелуе и прикосновении, весь горит, чувствуя, как Минхо напрягается и убирает от него руки. Утыкается лбом в плечо, разрываясь бешеным сердцем и захлестывающим стыдом, пытается выдохнуть и расслабиться, когда Минхо молчаливо гладит его спине. И приходится оторваться, чтобы заглянуть в глаза и понять, что все нормально, стыдливо спрятаться, стоит Минхо в неловкости попросить его подняться.              В этом нет неправильности, нет гадости и отвращения в том, чтобы просто вот так нежно и чувственно вляпываться в стеснительного Минхо каждую секунду. Он внимательный и теплый, он невероятный, и Джисон готов повторить одно и то же еще сотни раз, пока его слова не услышит каждый, пока Минхо окончательно не растечется перед ним приторной нежностью и не прижмется губами к сердцу. Минхо возится в скрипнувшем дверцей шкафу, прося Джисона немножко подождать, достает из глубины коробочку, и что-то чересчур плюшево стукается о ребра.       Джисон перестает дышать, перестает понимать, что вообще прямо сейчас происходит, когда он протягивает ему браслет из нежно-зеленых бусин.              – Это мне? – удивление растапливается взглядом.              – Нет, просто показываю, – Минхо не прячет усмешки, восхищаясь настолько растерянным и потрясенным видом. Джисон прекрасен. – Дай сюда руку.              И так неловко и волнительно, так ласково, что хочется его зацеловать, как-нибудь выразить свою большущую благодарность, вложить ее в ладони вместе с расчувствовавшейся душой. Минхо расцветает улыбкой, хлопает пушистыми ресницами, ожидая, когда Джисон все-таки отомрет и вернется обратно на планету. Он маленький, он круглый розовыми щеками и блестящий огромными глазами, весь нежный и сопливый. Джисон лезет обниматься, потому что не знает, как еще передать все, что творится у него внутри.              – Спасибо, – и еще столько всего остается неозвученным.              Что он так безумно и нежно ему нравится, что он, наверное, никогда бы в жизни не смог поверить, что однажды настолько сильно в кого-нибудь нечаянно втрескается. Что Минхо чудесный и жутко милый, что не хватит слов для описания урагана, который случился только из-за него. Минхо переплетается пальцами и мажет улыбкой по виску, вдыхает полной грудью, пробираясь гораздо глубже, чем всего лишь в сердце.              Влюбленность склеивается губами и смехом. И больше нет смысла искать ей другое название.              

***

             В подкрадывающемся начале июня слышится смех Чанбина и далеко не самая цензурная ругань Соен; весна потухает ярко-зеленым и воспламеняется долгожданным солнцем. Феликс делится сигаретой и слабой улыбкой с Чонином, стоит перед входом в подъезд прямо под взглядом проходящей мимо старушки. Некультурно, но ему ли не все равно? Хенджин, какой-то чересчур расслабленный и довольный, рассказывает о Минни и экзаменах, которые, пусть и с огромным нежеланием и ленью, все-таки сдал, причем не так уж и плохо. Рассказывает о предстоящем выпускном, о том, как собирается где-нибудь раздобыть самый красивый и роскошный букет для своей любимой девушки. Сынмин закатил глаза. И все как и всегда.              Чан доверяет Хенджину – выпускнику! – алкоголь, и он не теряет ни секунды, чтобы успешно разлить его даже тем, кто к нему притрагиваться не собирается. Джисон путает свой стакан с компотом со стаканом Феликса, где в него бессовестно добавлена водка, и чуть не выплевывает все обратно под задыхающийся смех Хенджина. Чонин хитро оглядывается, еще не догадываясь, что все давно поняли, что щедрый Хенджин налил и ему.              И снова песни, снова тот домашний уют, который застревает в сердцах и теплеющих душах. Лес больше не зовет и не манит, он лишь заглядывает в окна и ждет. Джисон проглатывает таблетки, пока прячется от остальных на кухне, выходит на балкон, не веря, что учебный год пролетел настолько быстро и незаметно. И каким бы паршивым и тревожным он ни был, этот год все еще остается самым эмоциональным и хорошим из всех, что когда-либо вообще у него были. Минхо прикрывает за собой дверь, когда тихонько пробирается на балкон. Браслет переливается в солнечном свете.              Лес пылает чувствами, кишит служебными псами и новыми следами. Он разгорается спокойствием, утопает поцелуями и желанием снова встретиться, вскипает уликами, сплетнями, разрастается пожаром из маминых страхов и ожиданий чуда. Сынмин как-то раз упомянул, что Лесник ошибся и оставил след. Феликс вдруг засветился надеждой.              Чан поглядывает на них весь вечер, так и тянет улыбку, когда Минхо пытается как можно незаметнее прикоснуться или, едва-едва прижавшись, что-нибудь прошептать на ухо. Минхо странный и Минхо настоящий, нежный ладонями и губами. Джисон разрешает ему, должно быть, слишком много, закрывшись вместе с ним в комнате, позволяет целовать, ласкать касаниями к сердцу и признаниями, плывя взглядом и чувствами-звездочками.              Май уничтожается в возродившемся июне. Страх затмевается смехом и счастливой улыбкой. И все хорошо, пока светит солнце и молчит лес.              В распятии бездны вздыхает инопланетное тело.